Робин Хобб 
Кровь драконов [Литрес]

Хроники Дождевых чащоб – 4

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8926841&amp;lfrom=136558193
«Р. Хобб. Кровь драконов»: ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“»; Санкт-Петербург; 2021
ISBN 978-5-389-19536-3
Аннотация

Хранители и их драконы пытаются постичь тайны древнего города Старших — Кельсингры. Чтобы ожили величественные улицы, вымощенные волшебным камнем, еще очень многое нужно создать и открыть заново, а главное, необходимо разыскать источник магического Серебра. Тем временем жестокий герцог Калсиды не оставляет попыток продлить себе жизнь при помощи самого чудодейственного средства — драконьей крови. Его люди продолжают охотиться на драконов, а канцлер Эллик приводит на съедение своему повелителю «человека-дракона» — юного брата Малты Сельдена.

Робин Хобб
Кровь драконов

Robin Hobb
Blood of Dragons

© 2013 by Robin Hobb
© Т. Л. Черезова, перевод, 2015
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®

* * *

Ральф, мне так плохо без тебя…

Пролог. Перемены

Проснувшись, Тинталья почувствовала себя замерзшей и старой. Она нашла хорошую добычу и сытно поела, однако все равно толком не отдохнула. Из-за гноящейся раны под левым крылом ей трудно было найти удобное положение. Если драконица распрямлялась, то распухший участок плоти пульсировал жаром и болью, а если сворачивалась в клубок, то ощущала острый укол стрелы, застрявшей глубоко в теле. Теперь стоило ей только расправить крыло, и боль распространялась по нему, словно жгучее растение, которое жадно прорастало внутри и кололо Тинталью острыми шипами. По мере приближения к Дождевым чащобам становилось все холоднее. В этих местах не было ни пустынь, ни горячих песков. Калсидийские пустыни просто источали жар земных недр, поэтому сейчас там было почти так же тепло, как и в южных краях. Но Тинталья уже оставила сухие земли позади, и здесь цепляющаяся за весну зима давала о себе знать. От морозного воздуха кожа вокруг ее раны костенела, превращая каждое утро в пытку.
Айсфир не полетел вместе с ней. Тинталья рассчитывала на то, что древний черный дракон будет сопровождать подругу, хотя сейчас и не могла вспомнить, почему ей так казалось. Драконы всегда предпочитали жить в одиночку, а не группами. Чтобы хорошо питаться, каждому требовались обширные охотничьи угодья. А теперь, когда она оставила Айсфира, а он за нею не последовал, лазурную королеву окатило унизительное понимание: черный самец не слишком-то и дорожил Тинтальей! Впрочем, он никогда ничего ей не предлагал. Правда, и не просил удалиться.
Айсфир получил от нее все, что ему было нужно. В первые дни ликования, вызванного встречей, они совокупились. Когда придет срок, Тинталья отправится на берег гнездовий и отложит там яйца, которые он уже оплодотворил. Однако, после того как черный дракон оставил в ней свое семя, у него пропала причина проводить время с подругой. Но из яиц Тинтальи выведутся змеи, которые сползут в море, и возобновится нескончаемый цикл: «дракон — яйцо — змей — кокон — дракон», а воспоминания древнего рода сохранятся и продолжатся. Позже Айсфир сможет встретить других драконов — когда пожелает искать их общества. Тинталья даже удивлялась тому, что задержалась подле него так долго. Неужели, выйдя из кокона в одиночестве и проведя столько замурованной под землей, она переняла у людей такое неподобающее дракону поведение?
Синяя драконица медленно распрямилась и еще более осторожно расправила крылья навстречу хмурому утру. Она потянулась, отчаянно тоскуя по теплому песку, и постаралась не думать о том, что полет в Трехог может оказаться ей не по силам. Не слишком ли долго она выжидала, надеясь, что выздоровеет без посторонней помощи?
Тинталье было больно выгибать шею, и она не смогла толком осмотреть себя со всех сторон. От кожи мерзко пахло, при любом движении из раны сочился гной. Драконица зашипела, разозлилась и использовала силу своего гнева для того, чтобы напрячь мышцы. Благодаря этому из раны вытекла новая порция мутной жидкости. Теперь вонь стала нестерпимой, но зато кожу хотя бы перестало тянуть. Она сможет лететь. Да, это будет больно и медленно, но Тинталья справится. А вечером она выберет место для ночлега. И будет очень внимательна. Только бы подняться с берега реки, куда ее занесло! Тинталья хотела направиться прямиком в Трехог в надежде быстро отыскать там Малту и Рэйна, которых превратила в людей Старшей расы — или, как их называли на севере, Элдерлингов, чтобы они лучше служили ей. Кто-нибудь из них вытащит стрелу из ее измученного чешуйчатого тела. Однако между ней и Трехогом простирался густой лес, а значит, полететь напрямик не получится. Даже здоровому дракону тяжело приземляться в чащобе, а уж с больным крылом она наверняка рухнет сквозь кроны на землю. И Тинталья выбрала путь вдоль берега моря, а затем вверх по реке Дождевых чащоб. Она охотилась на заболоченных участках и илистых отмелях: мелкие зверьки часто лакомились здесь кореньями и нежились в грязи, лесные обитатели покрупнее приходили на водопой. Если Тинталье повезет так же, как и прошлым вечером, она удачно приземлится на болотистую прибрежную полосу, а заодно и поймает какую-нибудь крупную добычу.
Ну а в случае неудачи — Тинталья опасалась, что сегодня, к сожалению, именно это ее и ждет — она всегда сможет отдохнуть на речной отмели. Конечно, мало радости лежать на холодной и мокрой почве, но это можно как-нибудь пережить. Гораздо больше драконицу пугала необходимость каждое утро снова взлетать. А ведь она очень ослабела!
Тинталья уныло поплелась к реке и принялась пить, недовольно морща ноздри: вода была горькой и невкусной. Утолив жажду, драконица распахнула крылья, рванулась в небо и… беспорядочно захлопав крыльями, рухнула обратно. Высота была небольшой, но падение оказалось болезненным. Острые куски камней буквально впились в ее измученное тело. Удар выбил воздух из легких, и из глотки вырвался хриплый крик: драконица сильно ушиблась о землю. Ошеломленная Тинталья лежала, дожидаясь, когда боль отступит. Она не прошла полностью, но постепенно ослабела до терпимого уровня.
Тинталья прижала голову к груди, подобрала лапы и сложила крылья. Ей хотелось отдохнуть, поспать. Но тогда она проснется еще более голодной и закоченевшей, чем сейчас, а свет начнет меркнуть. Нет. Надо лететь — и немедленно. Если она задержится, то совсем лишится сил. Надо попробовать, пока она еще способна передвигаться.
Драконица сжалась и приготовилась к новому падению, не позволяя себе расслабиться. Надо просто терпеть и лететь так, словно она ничего не чувствует. Она внушила себе эту мысль, отчаянно напряглась и ринулась вверх.
Каждый взмах крыльев ощущался ударом огненного копья. Тинталья яростно взревела, но не замедлила движений. Вскоре она набрала высоту, начала парить над мелководьем и наконец поднялась выше деревьев, затенявших берега. Бледное солнце коснулось ее шкуры; ветер, дувший на открытом пространстве, порывисто бил ее по глазам. Тучи набухли и отяжелели, предрекая затяжной холодный дождь. Пусть будет ливень, ей все равно! Тинталья возвращается домой.

Пятнадцатый день месяца Рыбы, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Рейала, исполняющего обязанности 
смотрителя голубятни в Удачном, — Эреку Данварроу 
Вложено в обычную почтовую капсулу 

Дорогой дядюшка! 
Я задержался с ответом на твое письмо, потому что оно слишком глубоко потрясло меня. Я перечитывал его снова и снова, гадая, готов ли я к такому ценному подарку — и достоин ли принять твое предложение. Мало того что ты даешь мне рекомендацию, чтобы я смог стать полноправным членом гильдии, так ты еще и препоручаешь мне своих личных птиц и голубятню… Это такая честь для меня, что я не могу подобрать слов. Зная, как важны для тебя эти голуби, я внимательно изучил все твои записи и методы, с помощью которых ты улучшал породу, делая птиц более быстрыми и выносливыми. Я просто потрясен твоим талантом. И теперь ты решил передать мне всю стаю, сделав меня смотрителем голубятни? 
Мне больно думать, что ты неправильно меня поймешь, но я должен еще раз спросить: ты уверен, что действительно этого хочешь? 
И заверяю тебя: если ты вдруг передумаешь, я не затаю обиды. Но если, поразмыслив, ты все же захочешь предоставить мне столь удивительный шанс, то, разумеется, я им воспользуюсь и всю жизнь посвящу тому, чтобы достойно продолжать твое дело! Зная, что ты порекомендовал меня на такую почетную и ответственную должность, я буду стараться оправдать твои ожидания. Обещаю, что в таком случае приложу все силы, буду достойным смотрителем голубятни и не разочарую тебя. 
С глубочайшей благодарностью, 

твой племянник Рейал 

P. S. И пожалуйста, передай тетушке Детози мои поздравления по поводу удачного замужества. Я искренне рад за нее и желаю вам обоим всего самого наилучшего. 

Глава 1. Жизнь кончена

Элис открыла глаза навстречу постылому утру. Крайне неохотно она подняла голову и осмотрела единственную комнату своего скромного жилища. В хижине царил холод. Огонь догорел еще несколько часов назад, и сырость непривычно суровой весны безжалостно вползла в дом. Элис съежилась под стареньким одеялом, ожидая, чтобы ее жизнь исчезла. Напрасные надежды: жизнь с новой силой набросилась на нее, чтобы начать мучить и изводить тоскливыми мыслями и одиночеством. Тогда Элис прижала тонкое одеяло к груди — и ее взгляд упал на аккуратно сложенные бумаги и пергаменты, которыми она занималась последнюю неделю. Вот оно! Дело всей жизни Элис Финбок умещается в одной стопке. Переводы древних текстов, снабженные ее примечаниями; копии старинных документов, тщательно выполненные черными чернилами (красные Элис использовала для своих догадок относительно стершихся слов). Поскольку ее собственная жизнь оказалась лишена какой-либо значимой цели, Элис сбежала из настоящего в прошлое, стала исследовательницей и испытывала гордость, чувствуя себя настоящим ученым. Она немало знала о древнем укладе жизни Старших и о том, как они общались с драконами. Она выучила все имена Старших и драконов и хорошо разбиралась в их обычаях. Она собрала великое множество свидетельств о прошлом, однако теперь это уже не имеет никакого значения!
Старшие и драконы вернулись в современный мир. Она сама была свидетельницей этого чуда. Теперь они заявят свои права на древний город Кельсингру и поселятся в его стенах. Все тайны, которые она пыталась вызнать, изучая древние свитки и заплесневелые гобелены, рассыплются в прах. Как только Старшие обретут свой город, им достаточно будет лишь коснуться камней памяти, чтобы самим узнать все об истории собственного народа. Все тайны, которые Элис мечтала открыть, все загадки, которые стремилась разгадать, теперь лежат перед ними как на ладони. А в ее работе нет никакого смысла.
С несвойственной ей прытью Элис резко откинула одеяло и встала. Холод тут же заключил молодую женщину в цепкие объятия. Она шагнула к роскошным дорожным сундукам с одеждой, которые бережно упаковала перед отплытием из Удачного. В начале ее путешествия они были набиты доверху: полны практичной одежды, подходящей для знатной дамы, ищущей приключений. Хлопковые блузки с минимальным количеством кружева, юбки-брюки для пеших походов, шляпы с вуалями для защиты от насекомых и солнца, прочные кожаные башмаки… Сейчас от всего этого изобилия остались лишь одни воспоминания. После трудного путешествия ткани истерлись, а ботинки стали протекать. Шнурки бугрились узлами. Стирать одежду можно было только в едкой речной воде, поэтому швы уже расползлись, а подолы истрепались.
Элис вытащила поношенное тряпье и равнодушно взирала на него. Все равно никто не станет на нее смотреть. Она давно решила не беспокоиться о том, как выглядит. И пусть другие думают о ней что угодно!
Платье Старших, подарок Лефтрина, висело на крючке. Удивительно, но наряд сохранил свои яркие краски и упругую мягкость. Элис захотелось ощутить его тепло, однако она не смогла пересилить себя и надеть платье. Накануне Рапскаль все подробно ей объяснил. Она — не Старшая, а потому не имеет прав на Кельсингру. Она вообще не имеет никаких прав на то, что когда-либо принадлежало Старшим.
Горечь, обида и смиренное признание правды, высказанной Рапскалем, тяжело давили на нее, а в горле стоял жесткий ком. Элис сверлила взглядом магическое одеяние до тех пор, пока его краски не смазались из-за выступивших на глазах слез. Тогда она вспомнила о том, кто подарил ей чудесное платье, и от этого расстроилась еще сильнее. Лефтрин, капитан живого корабля по имени Смоляной. Они искренне полюбили друг друга во время трудного плавания по реке, несмотря на то что принадлежали к разным слоям общества. Элис впервые столкнулась с мужчиной, который восхищался ее умом, уважал ее труды и вожделел ее тело. Лефтрин разжег в ней ответное чувство и пробудил желания, о каких она прежде и не подозревала. Рядом с ним Элис наконец-то почувствовала себя женщиной и испытала радость от физической близости, чего никогда не случалось за все годы брака с Гестом Финбоком.
А потом Лефтрин оставил ее здесь — одну, в этой примитивной, лишенной элементарных удобств хижине…
«А ну-ка хватит! Немедленно прекрати нытье!» — велела себе Элис и вновь устремила взгляд на платье Старших, вспоминая волшебный момент, когда возлюбленный сделал ей этот подарок. Капитан преподнес ей бесценный артефакт, фамильную гордость их семьи. Он отдал его Элис без малейших колебаний. И она носила этот наряд, как доспехи, защищавшие ее от холода, ветра и даже от одиночества. Она никогда не задумывалась о его исторической ценности. И как только Элис посмела упрекнуть хранителей за то, что они тоже пожелали иметь столь же теплую и надежную одежду, как ее бесценный артефакт? «Лицемерка! Сама-то ты без зазрения совести наслаждалась необычайным комфортом, который дарует платье Старших!» — упрекнула себя Элис.
А чем виноват Лефтрин? С какой стати она упрекает его за то, что он покинул ее? Разве капитан мог поступить иначе?
Лефтрин был вынужден вернуться в Кассарик, чтобы закупить для них припасы. И он вовсе даже не бросил Элис: она сама решила остаться здесь, полагая, что сможет описать и задокументировать все то, что увидела в нетронутом городе Старших. Вот что самое важное: Элис сделала свой выбор, а Лефтрин отнесся к ее решению с уважением. А теперь она упрекает его? Ну не глупо ли? Главное, что он ее любит! Разве этого недостаточно?
Мгновение Элис балансировала на грани, уже готовая смириться и принять расхожую истину: если у женщины есть верный и любящий мужчина, то ей больше ничего в жизни не нужно. Но потом встряхнула головой и решительно стиснула зубы, словно готовясь сорвать повязку с не зажившей до конца раны.
Нет. Ей этого недостаточно.
Пора покончить с притворством и жалким прозябанием. Хватит уже убеждать себя, что, когда Лефтрин вернется и скажет, что любит ее, все будет хорошо. Да, если уж на то пошло, достойна ли Элис его любви? Чего стоит женщина, которая цепляется за надежду, что возвращение партнера придаст смысл ее существованию? Разве при этом она не уподобляется беспомощному паразиту, который всецело зависит от кого-то другого?
Листы бумаги и свитки пергамента аккуратными стопками лежали там, где Элис оставила их, — подле очага. Накануне она хотела уничтожить все свои научные изыскания. Но порыв сжечь рисунки и записи уже прошел. То был момент полного отчаяния — вязкая черная яма, настолько глубокая, что прошлой ночью у Элис даже не хватило сил швырнуть документы в огонь.
В холодном свете утра все выглядело иначе, и Элис поняла, что это было проявлением ребяческого тщеславия, детской истерикой. «Только посмотрите, на что вы меня толкнули!» Что ей сделали Рапскаль и другие хранители? Всего лишь заставили увидеть истинное положение вещей. И что бы она доказала им, совершив подобный поступок? Ну не глупо ли? Да, все верно, она хотела просто пристыдить их. По губам Элис пробежала мимолетная дрожь, а потом они сложились в язвительную улыбку. Соблазн был по-прежнему силен: заставить бы их всех ощутить такую же боль, какую испытывает она сама. Однако хранители наверняка ничего не почувствуют. Они даже не поймут, что именно Элис уничтожила. Кроме того, придется стучаться в чужую дверь и просить у кого-то из соседей горящих углей. Нет. Пусть все бумаги останутся здесь. Это будет памятник ей — женщине, состоявшей из пергамента, чернил и… притворства.
Закутавшись в старую одежку, Элис открыла дверь домика и вышла навстречу сырому дню. Ветер отвешивал ей пощечины. Отвращение и ненависть к собственному прошлому поднялись в душе мощной волной. Раскинувшийся впереди луг вел к реке — ледяной, серой и непреклонной. Однажды Элис случайно угодила в воду и едва не утонула. Она позволила себе немного помечтать. Все закончится быстро. Да, будет холодно и неприятно, но все произойдет мгновенно. Она произнесла вслух слова, которые всю ночь стучали в ее снах: «Пора покончить с этой жизнью». Она подняла голову. Ветер гнал тяжелые тучи по бескрайнему голубому небу.
Ты готова себя убить? Из-за такой малости? Лишь потому, что Рапскаль сказал тебе то, что ты и без него знала?  — Прикосновение Синтары к ее сознанию оказалось весьма насмешливым. Взгляд драконицы был отстраненным и беспристрастным. — Я припоминаю, что мои предки и прежде наблюдали, как люди проделывали подобное: сами решали прервать свою и без того такую короткую жизнь, что она и значения-то не имеет. Ох, люди. Вы словно глупые мошки, летящие в огонь. Бросаетесь в воду, вешаетесь на мостах. Значит, река? Ты уверена, что именно так хочешь это проделать? 
Синтара уже несколько недель не говорила с ней мысленно, и сейчас бесцеремонное вторжение и неуместное любопытство драконицы разожгли в Элис гнев. Она обвела взглядом небосклон. Ага, ясно. Крошечный проблеск синевы на фоне далеких туч.
Она ответила вслух, давая выход своему возмущению: в одну секунду отчаяние превратилось в упрямство.
— Я сказала, что пора покончить с ЭТОЙ жизнью, а не с жизнью вообще! — Элис заметила, как Синтара изгибает крыло и скользит к холмам. Настроение молодой женщины вдруг резко переменилось. — Убить себя? В отчаянии из-за даром потраченных дней и целой вереницы самообманов? И что я, интересно, этим докажу, кроме того, что в конце концов так и не избавилась от собственной глупости? Ну уж нет. Я не намерена так поступать. Я возьму себя в руки. И заявляю на жизнь свои права.
Несколько долгих мгновений от Синтары не было отклика. Возможно, драконица почуяла добычу и потеряла всякий интерес к жалкому слабому человеку, неспособному убить даже кролика. А потом, совершенно неожиданно, голос синей королевы опять загудел у Элис в голове:
Направление твоих мыслей изменилось. По-моему, ты становишься собой. 
Элис изумленно воззрилась на Синтару, а та вдруг плотно прижала крылья к туловищу и ринулась вниз. Контакт с драконом исчез так резко, что это походило на порыв ветра, ударивший по ушам. Элис замерла на месте, ошеломленная и одинокая.
Она становится собой? Направление ее мыслей изменилось? Что это означает? Да, скорее всего, Синтара просто пытается манипулировать Элис своими загадочными, ставящими в тупик фразами. Ладно, с этим тоже покончено! Она больше никогда добровольно не поддастся драконьим чарам. Хватит, надоело!
Элис круто развернулась на каблуках и вернулась обратно в дом. А еще пора покончить с ребяческой демонстрацией своих обид. Двигаясь с сосредоточенной яростью, совсем как некогда в юности, Элис спрятала документы в сундук и решительно захлопнула деревянную крышку. Вот так. Она осмотрела комнату и пожала плечами. Ну не смешно ли: она так долго ютилась в этом тесном помещении и даже не попыталась придать ему хоть какое-то подобие уюта? Получается, Элис ждала, чтобы Лефтрин привез с собой все удобства корабельной каюты? Какой стыд! Она больше ни единого часа не будет здесь отсиживаться, а немедленно займется чем-нибудь полезным.
Элис натянула на себя всю теплую одежду, какая была, и вышла на улицу. Она посмотрела в сторону лесистых холмов, возвышавшихся за их поселком. Теперь это ее мир, — и, возможно, другого ей уже не видать. Надо его понемногу осваивать. Не обращая внимания на дождь, Элис направилась вверх по склону, следуя по протоптанной хранителями тропе. Обогнув соседние хижины, она добралась до опушки дремлющего леса. Когда поселок остался позади, решимость Элис окрепла. Она способна измениться. Она не прикована к прошлому и вполне может стать кем-то, самостоятельной личностью, а не просто глиной в руках других людей. Еще не поздно.
На пересечении тропинок женщина свернула на ту, которая шла вправо и вверх, взяв на заметку на обратной дороге идти вниз и налево. Мышцы ног, ягодиц и спины нещадно ныли после долгих недель безделья, но Элис не собиралась себя жалеть. Ходьба помогла ей согреться, и она даже расстегнула плащ и распустила шарф. Она всматривалась в лес так, как раньше всматривалась в Кельсингру, мысленно отмечая знакомые и незнакомые растения. Голые шипастые плети могут оказаться лесной малиной — надо будет летом вернуться и проверить.
Элис добралась до ручейка и, встав на колени, зачерпнула ладонями воду и напилась, а потом перешла на другой берег и двинулась дальше. В укрытой от ветра низине она заметила кусты гаультерии с блестящими красными ягодами. Элис обрадовалась так, словно обнаружила клад, и постаралась собрать побольше ягод в сложенный из шарфа мешок. Эти терпкие на вкус плоды станут прекрасным дополнением к их однообразным трапезам, а еще они обладают целительным действием и помогут вылечить саднящее горло и кашель. Листья этого вечнозеленого кустарника Элис тоже срывала, наслаждаясь ароматом и представляя себе, как заварит из них чай. Ее удивляло, что никто из хранителей до сих пор не нашел ягоды и не принес их в поселок, пока она вдруг не сообразила, что для выросших высоко в Дождевых чащобах охотников эти растения были настоящей экзотикой.
Завязав добычу в узелок, Элис подвесила его к поясу и двинулась дальше. Лиственные деревья сменил густой вечнозеленый лес. Усыпанные иглами ветки смыкались у нее над головой, заслоняя дневной свет. Даже ветер, дувший непрестанно все эти дни, утихомирился. Толстый слой пахучих иголок и лесная тишина вызвали у Элис такое ощущение, будто она закрыла уши ладонями. Какое облегчение!
Она неспешно брела через лес, когда почувствовала голод. Элис положила в рот пару ягод гаультерии и разгрызла их, ощущая непривычный вкус и аромат. Голод прошел.
Вскоре Элис вышла на прогалину, где рухнуло поваленное молнией гигантское дерево, прихватив с собой множество собратьев поменьше. Упавший ствол обвивало какое-то ползучее растение. Она некоторое время рассматривала его, а потом ухватилась за одну из шершавых плетей и вытянула ее, хотя та и сопротивлялась. Оборвав листья, Элис проверила прочность лозы. Голыми руками сломать стебель не получилось. Ну что ж… Можно будет вернуться сюда с ножом, нарезать лозу, унести домой и что-нибудь из нее сплести. Например, корзину. Или сеть для ловли рыбы. А почему бы и нет? Она внимательнее пригляделась к деревьям: почки уже набухают. Значит, зима начинает отступать. Где-то в вышине закричал далекий ястреб. Элис посмотрела сквозь прореху в кронах. Только благодаря этому она поняла, что полдень давно миновал. Надо возвращаться. Она намеревалась набрать веток ольхи, чтобы коптить рыбу, но не сделала этого, однако придет домой не с пустыми руками: наверняка все обрадуются ягодам гаультерии.
От непривычной ходьбы вниз по склону быстро заболели ноги. Элис стиснула зубы и заставила себя шагать дальше.
«Так мне и надо за то, что постоянно сидела дома!» — сурово упрекнула она себя.
Добравшись до лиственного участка леса, Элис ощутила странный запах. Ветер усилился, и она остановилась, пытаясь понять, что именно уловила. Запах был неприятный, но знакомый. И только когда животное вышло на тропу прямо перед ней, молодая женщина догадалась, что к чему.
«Вот так кот», — подумала Элис.
Огромный кот не сразу заметил человека. Он крался, опустив голову, и обнюхивал землю, открыв пасть, из которой виднелись длинные желтые клыки. Шкура у зверя была пестрая: черные пятна на темном фоне. На ушах хищника красовались кисточки, мышцы под гладким мехом напрягались и перекатывались.
Элис не верила своим глазам: ей предстало животное из тех, кого уже давным-давно никто не видел. Внезапно ей вспомнился собственный перевод слова из языка Старших.
— Пантера! — выдохнула она, произнеся название вслух. — Черный леопард!
Услышав шепот, зверь вздрогнул — и его желтые глаза уставились на нее. Элис охватил страх. Огромного кота насторожил незнакомый запах на тропе, ее собственный! Вот что он вынюхивал!
Сердце женщины испуганно замерло — и пустилось вскачь. Хищник смотрел на Элис: возможно, появление человека изумило его не меньше, чем ее саму — появление леопарда. Представители этих двух видов не встречались друг с другом вот уже много поколений. Зверь выгнул спину и зашипел.
Элис захотелось громко завизжать, но она справилась с паникой. Она сосредоточилась и мысленно позвала на помощь:
Синтара! Синтара, огромный кот — леопард — охотится на меня! Пожалуйста, помоги! 
Нет. Справляйся сама , — равнодушно отозвалась Синтара.
В миг контакта Элис почувствовала, что драконица хорошо поела и погружается в довольное оцепенение. Но даже если бы она и пожелала пробудиться, то вряд ли бы успела вовремя: пока взлетела бы и пересекла реку, пока нашла Элис…
«Не отвлекайся на бесполезные мысли. Сосредоточься на главном», — приказала себе молодая женщина.
Кот наблюдал за ней — и его настороженность сменилась интересом. Чем дольше Элис будет стоять тут в оцепенении, как испуганный кролик, тем больше осмелеет зверь. Надо действовать!
— Я не добыча! — громко заорала она. Ухватив полы плаща, Элис широко распахнула его и растянула, чтобы выглядеть вдвое больше. — Не добыча! — прокричала она опять, намеренно понизив тембр голоса.
Элис захлопала плащом и заставила свои трясущиеся ноги сделать шаг вперед. Если она побежит, леопард кинется следом. Если испуганно замрет на месте, он тоже ее схватит. В любом случае терять нечего. Подгоняемая страхом и отчаянием, Элис, яростно взревев, бросилась на пантеру, продолжая на бегу хлопать полами одежды.
Зверь пригнулся — и она поняла, что сейчас он ее убьет. Ее басовитый рык превратился в гневный вопль, и кот неожиданно рыкнул в ответ. У Элис сбилось дыхание. На миг и напружинившийся зверь, и напуганная женщина замерли. А затем леопард повернулся и умчался в лес. Он освободил тропу, и испуганная Элис огромными прыжками бросилась наутек. Она и не подозревала, что человек способен развить такую скорость. Лес вокруг нее словно бы смазался, контуры деревьев были видны нечетко. Нижние ветки рвали волосы и одежду, но женщина не замедляла бега. Она хватала ртом воздух, который обжигал ей горло и сушил рот, однако не останавливалась. Наконец у нее в глазах начало темнеть — и тогда она заковыляла медленнее, хватаясь за стволы, чтобы удержаться на ногах. Когда страх перестал придавать ей силы, Элис сползла на землю, привалившись спиной к раскидистому дубу, и обернулась назад.
В чаще не было заметно никакого движения. Элис сумела закрыть рот, усмирила дыхание и услышала оглушительный стук собственного сердца. Ей показалось, что прошли часы, прежде чем она успокоилась, а биение сердца затихло настолько, что она смогла слышать обычные звуки леса. Она напряженно прислушивалась, но до нее доносился только шелест ветвей. Уцепившись за ствол, женщина с трудом поднялась, гадая, смогут ли трясущиеся ноги нести ее дальше.
Когда Элис двинулась по тропе, ведущей к дому, у нее на лице вдруг заиграла нелепая ухмылка. Она сумела! Она столкнулась с пантерой, спаслась и возвращается домой победительницей — и к тому же с ягодами гаультерии и листьями для чая.
«Я не добыча!» — хрипло прошептала молодая женщина, и ее ухмылка стала еще шире.
На ходу она привела в порядок одежду и пригладила волосы. Накрапывающий дождь мог в любой момент превратиться в ливень. Надо поторопиться, пока она не промокла до нитки. И к тому же дома у нее накопилось много дел. Надо собрать дрова и растопку, одолжить углей, чтобы разжечь огонь, принести воды. А еще нужно рассказать Карсону про леопарда, чтобы он предостерег остальных. А потом она заварит себе чаю.
Элис чувствовала, что теперь, когда ее собственная жизнь обрела новый смысл, она уж точно заслужила чашку ароматного чая из листьев гаультерии.

Двадцатый день месяца Рыбы, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
Всем смотрителям голубятен — 
от руководства гильдии Голубиной почты 
Предписывается вывесить сие уведомление 
на видном месте во всех почтовых отделениях 

Необходимо, чтобы все члены гильдии Голубиной почты помнили о нижеследующем. Дело, которому мы служим, — это освященное веками ремесло со своими правилами, нормативами, кодексом этики и профессиональными, доступными исключительно членам гильдии секретами, связанными с содержанием и разведением голубей. Должным образом обученные птицы являются собственностью гильдии, равно как и их потомство. Наша репутация издавна зиждется на том, что наши голуби являются самыми быстрыми, умелыми и здоровыми. Многочисленные клиенты прибегают к нашим услугам, поскольку уверены, что мы не только вовремя доставим их сообщения, но также и обеспечим им полную конфиденциальность. 
К сожалению, в последнее время участились жалобы и претензии, касающиеся возможного вскрытия посланий. Наряду с этим мы заметили, что обострилась конкуренция: все больше клиентов стали пользоваться услугами частных голубятен. А что еще хуже, недавняя эпидемия красных вшей привела к тому, что из-за отсутствия достаточного количества голубей мы были вынуждены отказывать людям, которые обращались в наши почтовые отделения. 
В связи с вышеизложенным обращаем внимание уважаемых коллег на то, что под угрозой оказалась не только наша репутация, но и доходы. Профессиональная честь требует от каждого незамедлительно докладывать руководству о любых подозрениях относительно вскрытия посланий. 
Также необходимо ставить нас в известность о случаях кражи яиц или птенцов для личных нужд. 
Только при строгом и повсеместном соблюдении правил гильдии Голубиной почты всеми ее членами мы сможем обеспечивать клиентам надлежащее качество услуг. Помните, что строгое соблюдение всех профессиональных норм является залогом нашего общего процветания. 

Глава 2. Полет

Драконы, словно ласточки, описывали широкие круги над рекой. Казалось, что полет дается им без всякого труда. Хеби сверкала алым, а высоко над ней — по расширяющейся спирали — кружила Синтара, подобная синему сапфиру на фоне голубого неба. Сердце Татса радостно запело, когда он наконец заметил пару изумрудных крыльев. Фенте! Его собственная зеленая драконица, его королева Фенте порхала уже три дня, и каждый раз, когда Татс видел ее в воздухе, душу юноши наполняли любовь и гордость. И конечно, эти чувства были слегка приправлены тревогой.
Глупыш! Я — дракон. Небеса принадлежат мне. Я понимаю, что привязанному к земле существу трудно такое осознать, но именно здесь мой дом. 
Ее снисходительность могла вызвать только улыбку.
Ты паришь, как пух одуванчика. 
Пух с когтями! Я лечу на охоту! 
Хорошей тебе добычи! 
Татс наблюдал, как Фенте, накренившись, отделяется от стаи, направляясь к подножиям холмов на дальнем берегу реки. Хранитель ощутил укол разочарования. Наверное, сегодня он ее уже не увидит. Она найдет добычу, убьет ее, наестся до отвала, заснет — а вечером вернется не к нему, а в Кельсингру. Там Фенте понежится в купальне или переночует, спрятавшись в укромном городском убежище, предназначенном для драконов. Конечно, оно и к лучшему. Это как раз то, что ей необходимо, чтобы расти и увереннее летать. И Татс радовался, что его драконица одной из первых смогла взмыть ввысь. Но… он скучал по ней. Успех Фенте сделал его еще более одиноким, чем прежде.
Несколько других драконов пытались проделать то, что Фенте уже освоила. Карсон стоял рядом с серебристым Плевком и, придерживая за край крыльев, осматривал на предмет паразитов. Плевок сверкал, как отполированный меч. Татс догадался: хранитель под предлогом ухода заставляет дракона расправлять крылья. Плевок ворчал — недовольно и угрожающе, однако охотник не обращал на брюзжание дракона ни малейшего внимания. К сожалению, не все их подопечные тренировались и упражнялись охотно. Плевок был в числе самых упрямых. Ранкулос проявлял неосторожность и славился угрюмым нравом. Черно-синий Кало кипел величавым возмущением по поводу того, что жалкие людишки смеют им руководить, а Балипер откровенно боялся быстрого течения реки. Что до остальных, то, по мнению Татса, они просто ленились. Обучение полету требовало немалых усилий и протекало довольно болезненно.
Однако некоторые драконы были твердо намерены взмыть вверх, добиться этого любой ценой. Дортеан упал на деревья и так сильно ушибся, что до сих пор не вполне выздоровел. А Сестикан порвал перепонку. Его хранитель, Лектер, удерживал поврежденное крыло своего дракона в раскрытом положении и плакал от жалости, пока Карсон зашивал разрыв.
Меркор замер, широко раскинув золотые крылья в бледном солнечном свете. Харрикин и Сильве наблюдали за ним, и на лице девушки отражалось беспокойство. Ранкулос, дракон Харрикина, ревниво следил за ними. Золотистый самец раскинул крылья и отрывисто хлопнул ими, словно удостоверяясь, что все работает. Перенеся вес тела на задние лапы, он подобрался и подпрыгнул, делая широкие взмахи. Но, несмотря на все усилия, не сумел набрать достаточную высоту, так что лишь спланировал вдоль реки, после чего неуклюже приземлился на песок. Татс испустил протяжный вздох разочарования и увидел, что Сильве закрыла лицо ладонями. Золотой дракон вырос, но сильно похудел и уже не сверкал так, как прежде. Умение летать и добывать пропитание становилось вопросом жизни и смерти — и не только для самого Меркора, но и для остальных его сородичей. Они пойдут за ним, куда бы он их ни повел.
Меркор обладал какой-то странной властью над ними, и Татс не вполне понимал причину этого. Когда все они были еще змеями, он возглавлял их «клубок», и, как ни странно, драконы сохранили ему верность и в новой жизни. И когда Меркор объявил, что освоившие полет драконы должны охотиться исключительно на другом берегу реки и не трогать животных на этой стороне, чтобы хранителям проще было прокормить их пока что прикованных к земле собратьев, никому даже в голову не пришло с ним спорить. Теперь все наблюдали за тем, как Меркор разминает крылья, и Татс надеялся, что если ему удастся взлететь, то и остальные проявят бо́льшую заинтересованность.
Когда драконы смогут охотиться, всем станет легче жить. Хранители тоже смогут перебраться в Кельсингру. Татс подумал о теплой постели и горячей воде и тоскливо вздохнул. Он снова поднял взгляд, чтобы полюбоваться на Фенте.
— Трудно ее отпустить, да?
Молодой человек неохотно повернулся к задавшей этот вопрос Элис. Мгновение Татс потрясенно думал, что она заглянула ему в сердце и поняла, как он страдает по Тимаре. А затем, поняв, что речь шла о его драконице, попытался улыбнуться. Женщина из Удачного в последнее время была молчаливой, серьезной и какой-то отстраненной. Казалось, будто она опять стала чужой утонченной дамой из богатой семьи: когда хранители поразились, узнав, что она отправится вместе с ними вверх по реке Дождевых чащоб. Сперва Элис соперничала с Тимарой, добиваясь внимания Синтары, но исключительная ловкость девушки из Трехога, умелой охотницы, вскоре завоевала если не сердце, то желудок синей драконицы. Однако Элис все-таки нашла свое место среди хранителей. Она не добывала дичь, но помогала чистить драконов и лечить их раны, а ее обширные познания о драконах и Старших оказались чрезвычайно важными и полезными. Какое-то время они считали, что Элис вписалась в их круг.
Однако ни один дракон так и не избрал молодую женщину своей хранительницей, а когда Рапскаль заявил, что найденный ими город принадлежит только Старшим, Элис и вовсе осталась одна. На душе у Татса сразу же делалось неуютно при воспоминании о том жестком противостоянии. Когда они попали в Кельсингру, Элис властно заявила, что здесь ничего нельзя трогать или менять, пока она не сможет тщательно описать мертвый город. Татс тогда согласился с ней, как и другие. Теперь он сам дивился тому, какую власть этой женщине предоставили лишь потому, что она была взрослая и ученая.
А потом произошла та роковая стычка между Элис и Рапскалем. Рапскаль, единственный из хранителей, мог посещать Кельсингру когда вздумается. Его драконица, Хеби, научилась летать первой и, в отличие от сородичей, не возражала возить у себя на спине пассажира. Хеби не раз доставляла в город и саму Элис. Но когда Рапскаль и Тимара совершили очередную вылазку и на следующий день вернулись с запасом теплых одеяний Старших, чтобы поделиться с друзьями, донашивавшими жалкие лохмотья, рыжеволосая исследовательница вознегодовала. Татс никогда еще не видел воспитанную, неизменно вежливую Элис настолько злой. «Остановитесь! — кричала она. — А ну-ка перестаньте обращаться с вещами Старших так небрежно! Немедленно положите всё обратно! О чем вы только думали, когда забирали наследие Старших из города?»
Ребята поначалу смутились, но тут Рапскаль бросил Элис вызов. Он сказал ей — со свойственной ему прямотой, — что город вовсе не мертвый, как она думает, а живой и принадлежит Старшим. И напомнил Элис, что сама она — простой человек и к Старшим никакого отношения не имеет. Вот так-то. И Татсу, хотя сердце у него и обливалось кровью при виде Тимары с Рапскалем, стало очень жаль Элис. А когда он понял, что она быстро отдаляется, отгораживается от них, ему стало стыдно и захотелось все исправить. Сейчас молодой человек в душе упрекнул себя за то, что с тех пор ни разу даже не заглянул к Элис и не спросил, все ли у нее в порядке. Конечно, он и сам страдал, но ему следовало проявить хоть какое-то участие. А он даже не заметил отсутствия Элис, пока та не появилась среди них снова.
Может, ее попытка завязать разговор означает, что она пришла в себя после отповеди Рапскаля? Татс надеялся, что так и есть.
Улыбнувшись ей, он ответил:
— Фенте изменилась. Я теперь нужен ей не так сильно, как прежде.
— Очень скоро это произойдет с каждым из хранителей, — произнесла Элис, продолжая наблюдать за драконами, парящими в небе. — Все изменится. Ваши подопечные будут думать только о себе. Драконы сами начнут определять свою жизнь. И возможно, нашу тоже.
— Что ты имеешь в виду?
Теперь Элис посмотрела прямо на него, недоуменно приподняв брови, как будто ее изумила подобная непонятливость:
— Я хочу сказать, что драконы снова будут править миром. Как они делали это и раньше.
— Раньше? — повторил Татс и зашагал следом за Элис.
Это вошло у всех них в привычку: хранители и не освоившие полет драконы по утрам собирались на берегу реки, обсуждая разные дела и строя планы. Татс оглянулся и на миг восхитился волшебным зрелищем. В тающем утреннем тумане сверкали фигуры хранителей, облаченных в одеяния Старших. Драконы разбрелись по пологому склону и ярко блестели на фоне влажного от росы луга. Они разминали крылья, энергично хлопая ими по траве, или вытягивали шеи и лапы. Карсон прекратил понукать Плевка и ожидал их вместе, расположившись с Седриком у подножия холма.
И вдруг Татс сообразил, что у них появился предводитель. Несмотря на впечатляющую речь, произнесенную после возвращения из Кельсингры, Рапскаль не стал командовать другими, хотя Татс и считал, что он вполне на такое способен. Но вероятно, его совершенно не привлекала роль вожака. Рапскаль был красивым и веселым малым. Он пользовался симпатией товарищей, но большинство говорило о нем с теплой улыбкой, а не с глубоким уважением. Рапскаля считали немного странным: то на него нападала задумчивость, то вдруг находила неестественная общительность. Однако он всегда оставался доволен собой. Честолюбие, которое мигом возгорелось бы в Татсе, окажись он на его месте, было совершенно не свойственно Рапскалю.
По возрасту Карсон был старше всех, кого избрали драконы. Казалось логичным возложить на него ответственность, и охотник от нее не уклонялся. Как правило, Карсон распределял между хранителями обязанности: одним поручалось чистить и обихаживать питомцев, пока другие отправлялись добывать дичь или ловить рыбу. Если хранитель вдруг протестовал и говорил, что он по горло занят, что у него сейчас есть какие-то другие неотложные дела, Карсон не упорствовал. Он никогда не давил на ребят и не настаивал на своем любой ценой, но действовал мудро, с учетом ситуации и личных особенностей каждого. В результате все признали его главенство и власть.
Элис молча взяла на себя часть черной, но необходимой повседневной работы. Она следила за коптильней, где вялились рыба и мясо, собирала съедобные растения и помогала чистить драконов. Сильве, будучи не слишком хорошей охотницей, полностью сосредоточилась на приготовлении еды. По предложению Карсона хранители опять стали есть все вместе. Было приятно собираться, чтобы поесть и вдоволь поболтать, как они делали это прежде, когда сопровождали драконов вверх по реке.
Благодаря этому Татс чувствовал себя менее одиноким.
— Да, драконы будут править миром, — продолжила Элис и покосилась на собеседника. — Когда видишь их в полете, а потом наблюдаешь за тем, как вы меняетесь… это заставляет по-другому оценить то, что я обнаружила во время своих ранних исследований. Драконы были центром цивилизации Старших, а люди являлись отдельной популяцией и жили в поселениях вроде того, что мы нашли здесь. Они выращивали зерно и разводили скот, который отдавали Старшим в обмен на их чудесные изделия. Взгляни на город на том берегу реки, Татс, и задай себе вопрос: как они могли себя прокормить?
— Ну, на окраинах, наверное, паслись стада. И еще были поля… — пробормотал Татс. — Да?
— Наверное. Но хозяйством занимался простой люд. Старшие же посвящали себя магии и уходу за драконами. Все, что они строили и создавали, было нужно не им, а драконам, которые их затмевали.
— В смысле — правили ими? Драконы повелевали Старшими? — беспомощно уточнил Татс.
Такая картина показалась ему не слишком вдохновляющей.
— «Правили» — это не совсем точное слово. Разве Фенте тобой правит?
— Нет, конечно!
— Однако ты посвящал все дни добыче пищи для Фенте, чистил свою драконицу и всячески о ней заботился.
— Но я сам так хотел!
Элис улыбнулась:
— Вот поэтому термин «правили» и не годится. Очаровывали? Околдовывали? Я не уверена, как это следует правильно выразить, но ты, Татс, наверняка меня понимаешь. Если у нынешних драконов будет потомство, их число увеличится, и тогда они неизбежно станут перестраивать мир под себя.
— Звучит не ахти! Как-то это… чересчур эгоистично с их стороны!
— Неужели? А разве люди не делают то же самое на протяжении веков? Мы — поколение за поколением — заявляем свои права на земли и используем их в своих целях. Мы изменяем русла рек и ландшафты, чтобы можно было плавать на судах, собирать урожай или пасти скот. И мы считаем вполне естественным формировать мир так, чтобы он был удобен и гостеприимен для нас. Тогда почему драконы должны воспринимать все как-то иначе?
Татс призадумался.
— Их намерения искренни, и, возможно, они не причинят нам вреда, — произнесла Элис, нарушив паузу. — Вероятно, люди растеряют часть своей ограниченности, если им придется соперничать с драконами. О, посмотри-ка на Ранкулоса… Никогда бы не поверила!
Огромный алый дракон завис в воздухе. Он не отличался изяществом. Его хвост по-прежнему был слишком тонким, а задняя часть туловища — недостаточно массивной для такого громадного существа. Татс собрался было возразить, что Ранкулос просто хочет спикировать вниз, но тут дракон начал тяжело хлопать крыльями — и планирование превратилось в натужный полет. Дракон постепенно набирал высоту.
Татс заметил Харрикина. Высокий худощавый хранитель бежал по склону, пытаясь догнать дракона. Когда Ранкулос взмыл ввысь, юноша закричал:
— Смотри, куда летишь! Поворачивай налево! Не над рекой, Ранкулос! Нет!
Ветер относил в сторону голос Харрикина, а Ранкулос парил высоко: Татс решил, что громадный дракон вряд ли услышал хранителя. А если и услышал, то пропустил его отчаянные вопли мимо ушей. Возможно, он полон ликования от того, что наконец-то поднялся в воздух, а может, решил, что полетит или погибнет.
Красный дракон неловко поднимался в небо. Его задние ноги болтались и дергались в безуспешных попытках подтянуть их к туловищу. Другие хранители подхватили крик Харрикина:
— Слишком рано, Ранкулос! Спускайся!
— Вернись!
Но Ранкулос не обращал на них внимания. Он отчаянно стремился удалиться от берега. Ровные взмахи крыльев вскоре превратились в беспорядочное хлопанье.
— Что он творит? И о чем только думает?
— Молчать! — Трубный клич Меркора действительно заставил всех замолчать. — Глядите! — приказал он людям и драконам.
Ранкулос парил в вышине, широко раскинув крылья. Его неуверенность стала очевидной. Он качнулся и накренился, описывая широкую дугу — и одновременно теряя высоту. Потом, наверное осознав, что до Кельсингры ему ближе, чем до прибрежного поселка, он полетел прежним курсом. Однако все заметили, что красный дракон изрядно подустал. Его туловище обвисло, а крылья начали трепыхаться. Вот сейчас произойдет неизбежное, и Ранкулос рухнет в реку…
— Не-е-ет! — Возглас Харрикина был полон страдания. Он замер, вонзив ногти в лицо, но, похоже, даже не почувствовав боли.
Однако Ранкулос удалялся от поселка. Под ним несся бурный речной поток. Сильве опасливо покосилась на Меркора и, подбежав к Харрикину, встала рядом с ним. Лектер ковылял по склону к своему названому брату, сутуля широкие плечи. Он явно сочувствовал Харрикину, догадываясь, что все закончится плохо.
Ранкулос опять замахал крыльями, но уже не ритмично и равномерно, а беспорядочно, поддавшись панике. Из-за дерганых движений его сильно перекосило и повело в сторону. Дракон вел себя как птенец-переросток, покинувший гнездо. Он хотел попасть на дальний берег, но понимал, что не сможет туда добраться. Один… два… три раза кончики его крыльев прочертили по поверхности реки белые полосы, а затем течение поймало его обвисшие задние лапы и вырвало Ранкулоса из воздушной стихии, заставив опрокинуться в серый поток. Бедняга даже не успел поджать лапы. Он тщетно забил крыльями по воде — и пошел ко дну. А река быстро разгладилась над тем местом, куда упал дракон, словно его никогда и не существовало.
— Ранкулос! — Голос Харрикина стал пронзительным и ребяческим.
Он опустился на колени. Хранители, будто окаменев, смотрели на реку. Каждый надеялся на чудо. Но ничто не возмущало стремительные воды. Харрикин напрягся, сжал руки в кулаки и заорал:
— Плыви! Греби! Не сдавайся, Ранкулос! Борись! Не сдавайся!
Он поднялся на ноги и зашагал вниз, волоча следом вцепившуюся в него Сильве. Наконец остановился, отчаянно озираясь, содрогнулся всем телом и взревел:
— Нет! Са, умоляю тебя! Только не мой дракон! Нет!
Порыв ветра отнес в сторону его слова, полные горячей мольбы. Бедный парень рухнул на колени и низко опустил голову.
Воцарилась гнетущая тишина. Все смотрели на опустевшую реку. Сильве оглянулась на хранителей: на ее лице отражались беспомощность и глубокое потрясение. Лектер подошел ближе. Он положил покрытую чешуей руку на худое плечо Харрикина и тоже склонил голову. Плечи его дергались.
Татс молча взирал на них, разделяя общую боль. Он бросил виноватый взгляд в небо. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы отыскать Фенте — мерцающий далекий изумруд. Как раз в это мгновение его королева спикировала, наверняка на оленя.
«Она не знает или ей все равно?» — задался Татс вопросом. Напрасно он высматривал двух других драконов. Если они и заметили, что Ранкулос тонет, то ничего не предприняли. Может, просто знали, что не смогут помочь ему? Но почему драконы всегда так бессердечны к себе подобным?
«А порой и к своим хранителям», — вдруг подумал Татс, когда в его поле зрения появилась лазурная красавица Синтара. Она была занята охотой и, подобно молнии, неслась над далекими пологими холмами. Ее не интересовали ни Тимара, стоящая в одиночестве на берегу, ни Ранкулос, погибающий в ледяных объятиях реки.
— Ранкулос! — внезапно прохрипел Сестикан.
Лектер вскинул голову, повернулся — и с ужасом увидел, что его голубой дракон тяжело мчится вниз по склону. На бегу Сестикан раскинул крылья, демонстрируя ярко-оранжевые прожилки. Лектер тут же бросил убитого горем брата и помчался наперерез своему подопечному. На ходу он громко умолял его одуматься. Дэвви ринулся следом за ним. Крупный голубой дракон усердно тренировался, и тем не менее Татс изумился, когда он внезапно подпрыгнул, ловко вытянул тело и принялся набирать высоту с каждым взмахом крыльев. Сестикан пролетел высоко над головой своего хранителя, но когда он устремился на другой берег, от поверхности реки его отделяло только расстояние, равное длине крыла.
Лектер завопил:
— Нет! Ты еще не готов. Стой! Не вздумай!
Дэвви замер, в панике зажимая рот обеими руками.
— Не останавливай его, — устало посоветовал Меркор. Он произнес эти слова вполголоса, но их услышали все. — Сестикан пошел на риск, который ждет каждого из нас, рано или поздно. Оставаться здесь — значит медленно умирать. Возможно, быстрая смерть в ледяной воде — лучший выбор.
Вращая черными глазами, золотой дракон наблюдал за неуклюжим Сестиканом.
Ветер прошелестел по лугу, принеся с собой мелкий дождь. Татс прищурился, радуясь, что щеки у него и так уже влажные.
— А может, и нет! — протрубил Меркор.
Он встал на задние лапы и уставился на вожделенный противоположный берег. Его примеру последовали еще несколько драконов. Харрикин вскочил, а Плевок воскликнул:
— Он вылез! Ранкулос пересек реку ниже по течению!
Татс безуспешно всматривался в даль. Дождь превратился в серую дымку, а драконы глядели туда, где масса древних построек сползала в воду.
Харрикин крикнул:
— Да! Он вылез из реки! Ранкулос ушибся и поранился, но он жив. Ранкулос жив — и он в Кельсингре!
Наконец Харрикин заметил рядом с собой Сильве. Он подхватил ее на руки и закружил в радостном танце, восклицая:
— Он цел! Цел!
Сильве засмеялась. Но потом они вдруг разом замолчали.
— А где Сестикан? — вопросил Харрикин. — Лектер!
И бросился к своему брату, а девушка побежала за ним.
Голубой дракон Лектера все-таки добрался до цели. Он выгнулся, прижал более короткие передние лапы к обвисшим задним и пошел на снижение. Приземляясь, Сестикан поначалу действовал достаточно ловко, но в последний момент не сумел снизить скорость и перекувырнулся, так и не сложив широкие крылья. Неуклюжая посадка вызвала у зрителей одобрительные крики, стоны разочарования и даже взрывы смеха. Однако Лектер ликующе завопил и подпрыгнул на месте.
Он повернулся и с лукавой ухмылкой осведомился у хранителей:
— А ваши драконы могут лучше?
Заметив Дэвви, он крепко обнял возлюбленного.
В следующую секунду его названый брат и Сильве тоже обняли их. А потом, к изумлению Татса, Харрикин оттащил девушку в сторону, еще раз покружил и, поставив на землю, крепко поцеловал. Собравшиеся хранители с приветственными возгласами направились к ним.
— Всё меняется, — негромко сказала Элис, посмотрев на толпу восторженных хранителей, и снова повернулась к Татсу. — В Кельсингре уже целых пять драконов.
— А здесь — еще десять, — поддержал беседу Татс и, видя, что Харрикин и Сильве продолжают обниматься, добавил: — Всё и вправду изменилось. Думаешь, так и должно быть?
— Неужели ты веришь, что им важно мое мнение? — спросила Элис искренне и не без горечи.
Татс ответил не сразу.
— Думаю, да, — заявил он в конце концов. — Это важно каждому из хранителей. Ты столько знаешь о прошлом. По-моему, иногда ты лучше нас видишь, что может с нами случиться… — Татс осекся, осознав, что собеседница может неправильно истолковать его слова.
— Потому что я — не одна из вас. Я лишь посторонний наблюдатель, — подытожила Элис. Когда юноша молча кивнул, смутившись, она фыркнула. — Но зато это дает мне преимущество и способность взглянуть на вещи так, как не дано вам.
Она махнула рукой в сторону Сильве и Харрикина. Те до сих пор стояли рядом с Лектером. Остальные окружили их, смеясь и ликуя. С Лектером был и Дэвви — и они, конечно, не разнимали рук.
— В Трехоге и Удачном поведение этой парочки вызвало бы настоящий скандал. Там они давно стали бы изгоями. А здесь если мы и отводим взгляды, когда они целуются, то не от отвращения, а просто чтобы не мешать влюбленным.
Татс отвлекся. Он заметил, что Рапскаль прошел между хранителями и приблизился к Тимаре. Он что-то прошептал ей, и девушка заулыбалась. А затем Рапскаль положил ладонь ей на спину, едва касаясь пальцами ткани одеяния Старших, — там, где находились крылья. Тимара изогнулась, словно от дрожи, и отстранилась, но на ее лице не было ни малейшего недовольства.
Татс отвернулся и опять обратился к Элис.
— Или мы отводим взгляды из зависти, — заявил он, удивившись собственной откровенности.
— Одиночеству тяжело смотреть на счастье, — согласилась Элис, и Татс понял: она приняла его реплику на свой счет.
— Но твое одиночество скоро закончится, — напомнил он.
Рыжеволосая женщина пожала плечами:
— Наверное. И со временем то же самое произойдет и с тобой.
— Почему ты так уверена? — не слишком любезно поинтересовался Татс.
Элис задумчиво склонила голову:
— Ты правильно подметил: я наблюдаю со стороны и строю прогнозы. Но если я скажу тебе о том, что предвижу, то, боюсь, тебе это не понравится.
— Я готов услышать правду, — заверил ее юноша и тут же смутился.
Элис кивнула, но промолчала.
Татс с трудом различал обоих драконов: их силуэты едва вырисовывались в дождливой дымке. Ранкулос уже вылез на сушу — значительно ниже по течению — и направлялся к Сестикану. А Сестикан казался маленькой голубой фигуркой, неторопливо шагавшей по одной из главных улиц города. Татс решил, что он направляется в купальни. Все не начавшие летать драконы только и говорили что о горячих ваннах. Он уставился на драконов на ближнем берегу. Они смотрели в сторону реки с явной тоской. Шея Меркора была вытянута к Кельсингре, как будто он мог перенестись туда одним лишь усилием воли. Серебряный Плевок и приземистая Релпда топтались рядом, как растерянные дети. Их сородичи расположились вокруг Меркора веером. Иссиня-черный Кало возвышался над Верас, миниатюрной королевой Джерд. Балипер и Арбук держались поодаль от вспыльчивого темного самца. Тиндер, единственный лиловый дракон, у которого на крыльях уже начали проявляться ярко-синие прожилки, застыл возле двух оранжевых собратьев — Дортеана и Скрима. Татсу эта парочка казалась страшно похожей на своих хранителей, Кейза и Бокстера. Прямо близнецы какие-то! Но плавная речь Элис прервала его размышления.
— Они очень юные, даже по меркам Дождевых чащоб. А уж по меркам Старших ваши жизни еще только начались. Я ведь долго занималась исследованиями и вычислила, что у вас впереди не десятки лет, а гораздо больший срок. Вам предстоит пережить несколько людских поколений. Подозреваю, что, по мере того как население Кельсингры увеличится, у тебя появится возможность с кем-нибудь познакомиться. Рано или поздно ты найдешь себе молодую подружку, и не одну. Уж поверь мне, Татс.
Он потрясенно воззрился на собеседницу.
— Старшие — не люди, — твердо проговорила она. — В древние времена они не были скованы общепринятыми человеческими нормами. — Элис вновь посмотрела вдаль, на Кельсингру, словно способна была узреть будущее окутанного туманом города. — И я подозреваю, не будут и впредь. Вы станете жить отдельно от нас и по собственным правилам. — Она указала на радостную группу хранителей. — А сейчас ты напрасно стоишь здесь, со мной. Тебе лучше присоединиться к своим товарищам.

Элис наблюдала за тем, как Татс принимает решение. Она восхитилась его мужеством, когда юноша отрывисто кивнул и направился вниз по склону. Он единственный из хранителей начал свой путь как татуированный сын рабыни, а не как уроженец Дождевых чащоб. Порой Татс ощущал себя здесь чужаком. Однако она знала истину. Теперь он был таким же Старшим, как и остальные, — и останется им до конца своих дней.
Элис задумчиво возвратилась домой и, со вздохом открыв дверь, вошла в свое тщательно прибранное жилище. Они — Старшие, тесно связанные с драконами, а она — нет. Да, следует посмотреть правде в глаза: она, единственная, кто столько знает о драконах, так и не смогла установить ни с одним из этих существ тесную связь. Удушающее одиночество снова набросилось на нее. Но женщина отмахнулась, заставив себя не думать о всеобщем ликовании на берегу, и сосредоточилась на текущих заботах. Нужно принести свежие ветки ольхи для коптильни. А для очага, на котором готовили еду, понадобятся сухие дрова. И то и другое теперь находить трудно: легкодоступные запасы поблизости быстро истощились. Эти дела по-прежнему оставались важными и были ей вполне по силам. Не слишком сложная и значимая работа по сравнению с тем, чем Элис занималась прежде, но теперь это ее повседневные обязанности. А найденные ею лозы оказались отличным материалом для плетения легких корзин, чтобы носить хворост и растопку. Элис выбрала небольшую корзину и пристроила ее на плече. Не стоит понапрасну никому завидовать. У нее своя жизнь и свое собственное предназначение. Женщина взяла толстую палку, которую принес ей Карсон в качестве посоха. Если она намерена приспособиться к этим местам и жить рядом со Старшими и драконами, надо привыкать к своему новому положению.
Потому что выбора попросту нет. Вернуться в Удачный, к безрадостному фальшивому браку? Глотать жестокие насмешки Геста и терпеть жалкое прозябание в качестве его жены? Ну нет! Лучше уж деревянная лачуга на берегу реки с Лефтрином или даже без него, чем возврат к прежней жизни. Элис расправила плечи и собрала волю в кулак. Было непросто перестать прятаться за своей якобы полезностью в качестве знатока Старших и драконов. Однако она постепенно учится. Теперь она занята пусть не почетной, но необходимой работой, и эта работа приносила ей удовлетворение, непохожее на то, которое ей доводилось испытывать в прежнем качестве.
Сильве попросила показать ей ягоды гаультерии. Сегодня днем они вдвоем пойдут собирать плоды и листья и искать новые заросли кустарника. И обязательно вооружатся посохами — вдруг леопард появится снова. Элис потихоньку улыбнулась, вспомнив, как изумился Карсон, услышав, что она напугала крупного кота. Он попросил ее присоединиться к ним за ужином и рассказать о том, что она видела и где, и о том, как ей удалось спастись от хищника. А еще он взял с нее слово не уходить в чащу без напарника и не уведомив кого-нибудь заранее.
В тот вечер Элис было приятно стоять перед ними и пересказывать все, что она узнала о легендарных леопардах из старинных рукописей Старших, и делиться историей о том, как она сама притворилась хищником и испугала зверя. Хранители смеялись, слушая о происшествии в лесу, но не презрительно, а восхищаясь ее отвагой.
Теперь у Элис есть свое место — и она добилась этого сама.

Двадцать второй день месяца Рыбы, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Кима, смотрителя голубятни в Кассарике, — 
Уинслоу, главному регистратору голубей 

Считаю досадным недоразумением, что простая ошибка в учете птиц привела к нелепым подозрениям и обвинениям в мой адрес. Я много раз говорил Совету, что являюсь жертвой предрассудков — просто из-за того, что получил свое назначение, будучи татуированным, а не уроженцем Дождевых чащоб. Мои нынешние подмастерья хранят верность своим сородичам, что и приводит к подозрениям и явной клевете. Поскольку, похоже, у них нет других дел, помимо распространения злонамеренных слухов, я увеличил вдвое часы их работы. 
Да, количество птиц, которые сейчас находятся у нас в голубятне, уменьшилось по сравнению с тем, сколько их было до того, как эпидемия красных вшей окончательно прекратилась. Чем я объясню расхождение в цифрах? Все очень просто: некоторые особи умерли. 
Признаться, в той трудной ситуации я не уделял пристального внимания записям, поскольку отчаянно пытался сохранить голубям жизнь. И по этой же причине я сжигал тушки мертвых птиц, прежде чем другие смотрители могли удостовериться в том, что они действительно погибли. Все было сделано исключительно с целью остановить распространение заразы. И больше ничего за этим не стояло. 
К сожалению, я не могу предоставить никаких доказательств — если только гильдия не желает, чтобы я отправил вам угли и пепел. Однако лично мне подобное представляется абсолютно бессмысленным. Полагаю, что ты со мной согласишься. 
Ким, смотритель голубятни в Кассарике 
P. S. Если в каких-либо голубятнях возникла нужда в подмастерьях, то я с радостью отправлю туда на службу своих, от них здесь все равно нет толку. Это лишь пойдет на пользу общему делу. Чем скорее новые, воспитанные лично мною сотрудники смогут заменить тех, кто выдвигал против меня беспочвенные обвинения, тем скорее работа голубиной почты в Кассарике станет действительно плодотворной и соответствующей высоким требованиям нашего ремесла. 

Глава 3. Охотники и добыча

Синтара выбралась на сушу. Холодная вода водопадом скатывалась с ее сверкающей синей чешуи. Оказавшись на берегу, она распахнула крылья, качнулась на задних лапах и отряхнулась, осыпая песчаную косу каплями. Плотно прижав крылья к туловищу, драконица притворилась, будто не замечает, что к ней приковано всеобщее внимание. Она внимательно осмотрела всех собравшихся на берегу: и драконов, и их застывших рядом хранителей.
Молчание нарушил Меркор:
— Ты хорошо выглядишь, Синтара.
Она это знала. Для подобных изменений не потребовалось много времени. Долгие часы в горячей, почти кипящей воде; полеты, чтобы нарастить мышцы; и свежее мясо, необходимое, чтобы кости обросли плотью… Она наконец-то ощущала себя настоящим драконом. Синтара задержалась еще на мгновение, позволяя присутствующим оценить свою красоту, и снова опустилась на четыре лапы. Пристально взглянув на Меркора, она произнесла:
— А ты — нет. Все еще не научился летать, Меркор?
Ее презрительный тон не смутил его.
— Ты права. Но надеюсь, уже совсем скоро я тоже поднимусь в воздух.
Синтара сказала правду. Золотистый самец выглядел неважно: Меркор вырос из своей плоти, и теперь мышцы слишком тонким слоем растянулись у него по костям. Он был чистым — таким же безупречно ухоженным, как и всегда, — но прежний блеск уже исчез.
— Он обязательно полетит, — произнес кто-то весьма уверенно.
Синтара повернула голову. Она настолько сосредоточилась на Меркоре, что забыла о присутствии остальных драконов, не говоря уже о людях. Несколько юных Старших прервали работу, чтобы посмотреть на ее прибытие, но Элис не стала отвлекаться от дела. Она тщательно обрабатывала рваную рану на морде Балипера: бережно стирала всю грязь и кровь, полоща тряпицу в ведре, стоявшем у ее ног. Глаза у Балипера были закрыты.
Синтара язвительно поинтересовалась:
— Значит, теперь ты хранительница Балипера? Надеешься, что он выберет тебя Старшей? Подарит тебе лучшую жизнь?
Элис бросила на драконицу косой взгляд и опять вернулась к своему занятию.
— Нет, — коротко сказала она.
— Мой хранитель Варкен умер. Я не желаю другого. — Балипер говорил глубоко безразличным голосом.
Элис замерла. Она прижала ладонь к сильной шее алого дракона. А потом наклонилась, сполоснула тряпицу и в очередной раз принялась промывать рану.
— Я понимаю, — негромко и сочувственно пробормотала она. И обратилась к Синтаре в точности тем же тоном, что и Меркор: — Зачем ты сюда прилетела?
Вопрос Элис вызвал у драконицы раздражение — и не только из-за того, что простая смертная посмела задать ей его, но и потому что Синтара сама не знала ответа. Действительно, почему она вернулась? Драконам несвойственно искать общества сородичей или людей. Она мгновение смотрела на Кельсингру, вспоминая, с какой целью этот город создали Старшие. Ну конечно, чтобы завлечь туда драконов. Чтобы предложить им приятные излишества, какие можно найти только в построенном людьми городе.
Некое давнее высказывание Меркора вторглось в ее мысли. Они тогда обсуждали Старших. Синтара попыталась в точности вспомнить его слова, но у нее не получилось. В голове застряло лишь то, что люди меняют драконов так же сильно, как и сами драконы меняют людей. По крайней мере, Меркор так утверждал.
Подобная идея представлялась Синтаре абсурдной и унизительной. Неужели долгое общение с хранителями и впрямь внушило ей потребность оставаться в компании? Ее кровь забурлила по жилам, и тело встрепенулось. Все ясно! Внезапно она ощутила, как по чешуе прошла цветная волна, выдавая ее чувства.
— Синтара! Так для твоего визита есть причина? — насмешливо спросил Меркор, приблизившись к ней.
— Я лечу, куда мне захочется. Сегодня мне вздумалось навестить вас. У меня просто возникло желание посмотреть, что стало с самцами-драконами.
И тут раздался какой-то подозрительный звук. Может, Элис фыркнула? Синтара резко обернулась к рыжеволосой женщине, но та, казалось, была целиком поглощена обработкой раны на морде у Балипера. Тогда Синтара уставилась на Меркора, который аккуратно складывал крылья. Кало наблюдал за ними обоими с интересом. Как и Плевок. Когда она посмотрела на серебряного самца, тот вскочил на задние лапы и раскинул свои роскошные крылья на всю ширину. Карсон стоял между ними, и вид у него был встревоженный.
— При чем здесь Меркор? — неожиданно протрубил серебряный дракон, маленький и злобный. — Это вполне могу быть и я!
Синтара воззрилась на него и почувствовала, как в горле у нее набухают пазухи с ядом. Он захлопал крыльями, гоня на нее свой мускус гадкой струей. Драконица затрясла головой, выдувая из ноздрей эту вонь.
— Нет! Никогда! — рявкнула она на него.
— А чем я плох? — возразил он, делая шаг в ее сторону.
Глаза Кало начали гневно вращаться.
— Плевок! — предостерегающе прорычал Карсон, но серебряный самец не остановился.
Кало поднял когтистую лапу и демонстративно поставил ее наглецу на хвост. Плевок возмущенно завопил и рванулся на значительно превосходящего его ростом собрата. Он широко открыл пасть, показав свои ядовитые железы, алые и вздувшиеся. Кало протрубил вызов и распахнул крыло, отбрасывая меньшего дракона в сторону. Карсон с проклятьями отпрыгнул, чтобы не оказаться раздавленным.
Кало не обратил внимания на воцарившийся позади него хаос.
— Я полечу на вызов! — объявил черно-синий дракон.
Он посмотрел на Синтару. Она услышала далекий клич и заметила, что высоко над ними кружит Фенте. Маленькая зеленая королева!
Жаркий взгляд Кало затопил ее тело, и внезапно в ней осталась только злость, ярость на них всех — тупых, бесполезных, неспособных подняться в воздух самцов. Волны цвета заиграли на ее чешуйчатой коже.
— Ты полетишь на вызов? — взревела Синтара, обращаясь ко всем самцам. — Неужели? Да ведь никто из вас не летает! Я в очередной раз убедилась в этом сама! Целое племя драконов, прикованных к земле, будто коровы! И вы столь же бесполезны для королевы, как скелет давным-давно съеденной добычи.
— Ранкулос научился летать. И Сестикан тоже, — безжалостно напомнила ей Элис. — Уже два самца. Другое дело, что они, возможно, не те, кого ты хочешь…
Оскорбление было столь велико, что Синтара, не сдержавшись, плюнула в женщину ядом. Точно посланный шар отравы шлепнулся на землю в нескольких дюймах от Элис. Балипер вскочил: его глаза завращались, рассыпая искры. Когда он ринулся в атаку, Элис с криком метнулась прочь. Один из шипов на его раскинутых крыльях едва не вонзился в нее. Синтара напружинила тело и приготовилась к бою, но иссиня-черный Кало перехватил Балипера. Два самца схлестнулись друг с другом, делая выпады, разевая пасти и нанося удары шипастыми крыльями. Хранители закричали. Некоторые обратились в бегство, другие кинулись к сражающимся.
Синтара смогла насладиться зрелищем всего мгновение, а потом Меркор сбил ее на землю. Несмотря на худобу, он был крупнее ее. Она растянулась на траве, а самец встал над нею на дыбы — и драконица поняла, что сейчас он оросит ее ядом. Однако он опустился на синюю королеву почти мягко, но так, что его тяжелые передние лапы прижали ее крылья к камням и больно придавили гибкие кости.
Возмущенная Синтара уже собралась плюнуть в него кислотой. Меркор пригнул голову, широко распахнув пасть, чтобы она увидела его набухшие ядом пазухи.
— Не смей! — зашипел он. Приказ сопровождался тончайшей взвесью золотистой кислоты.
Обжигающий ядовитый поцелуй охватил ее голову, и Синтара поспешно отвела морду в сторону.
Меркор пророкотал вслух, чтобы его слышали другие, но при этом с силой впечатывая свои слова в сознание Синтары:
— Тебе не терпится, прекрасная королева. И это понятно. Еще немного — и я полечу. И я тобой овладею.
И поднялся на задние лапы, освобождая ее крылья. Синтара неловко поднялась: грязная, с ноющими мышцами. Прижав крылья к телу, драконица попятилась.
Схватка Балипера и Кало была короткой. Они уже отошли друг от друга, храпя и принимая угрожающие позы. Плевок насмешливо резвился на безопасном расстоянии от крупных самцов, иногда плюясь ядом. Взволнованные хранители криками предостерегали остальных. Синтара поймала на себе взгляд Элис: глаза ее были тревожно распахнуты. Когда она уставилась на женщину, та инстинктивно подняла руки и закрыла ими лицо. Это только сильнее разозлило Синтару. Она сделала мишенью своего гнева Меркора.
— Не угрожай мне, наглец!
Он покосился на нее. Крылья его были наполовину раскрыты, чтобы отвесить синей драконице оглушительный удар, если она вдруг ринется на него. Он мысленно ответил ей:
Это не угроза, Синтара, а простое обещание .
Когда Меркор сложил крылья, она снова ощутила аромат его тела. И почувствовала, что ее чешуя ярко вспыхнула в ответ, но это произошло непроизвольно: да, королеве нужен самец, против природы не пойдешь. Огромный дракон прекрасно это понимал, и глаза его лукаво вращались.
Синтара поднялась на задние лапы и отвернулась. Рванувшись в небо, она прокричала:
— Я веду охоту там, где пожелаю! Я тебе ничем не обязана!
Она сильно и ровно замахала крыльями, набирая высоту.
Вдали затрубила Фенте, пронзительно и насмешливо.

— Тимара! — поприветствовал девушку Татс, и она неуклюже повернулась к нему.
Мышцы живота свело от нервного напряжения. Она всячески старалась уклониться от разговоров и объяснений. Когда Тимара вернулась из Кельсингры, то сразу поняла: Татс догадался о том, что произошло между ней и Рапскалем. Ей совершенно не хотелось обсуждать это с Татсом. С тех пор она не то чтобы постоянно пряталась от него, но удачно избегала любых попыток оказаться с ним наедине. Почти так же сложно было не оставаться один на один с Рапскалем. Татс хотя бы проявлял деликатность. Рапскаль же в день их возвращения из Кельсингры заявился к Тимаре на крыльцо и, многозначительно улыбаясь, спросил, не желает ли она прогуляться.
Он постоянно стучался в дверь домика, который Тимара делила с Сильве и Джерд, хотя последняя и появлялась там очень редко. Они втроем поселились вместе, как только хранители начали обустраиваться в поселке. Почему? Насколько Тимара помнила, этот вопрос даже не обсуждался: просто казалось логичным, что все три хранительницы будут жить под одной крышей.
Харрикин выбрал девушкам подходящую хижину и постоянно помогал с обустройством жилища. Благодаря ему на окнах теперь красовались ставни, дымоход работал исправно, а крыша протекала, только если ливень был очень уж сильным. Предметы мебели были немногочисленными и грубыми, но привычными для хранителей. Так, чтобы сделать кровати, они по примеру Карсона выдубили оленьи шкуры и натянули их между врытыми в земляной пол шестами. А ложки и другую посуду вырезали из дерева. Тимара была в числе лучших охотников, поэтому у них всегда имелось мясо: и чтобы поесть самим, и чтобы поменяться с другими хранителями. Тимаре нравилось проводить вечера в обществе Сильве; кроме того, она любила, когда другие хранители заходили к ним скоротать время — посидеть у огня и поболтать. Поначалу Татс частенько гостил у них, да и Рапскаль тоже.
Джерд редко ночевала дома, но порой заглядывала, чтобы порыться в своих вещах в поисках какого-то предмета или поесть, неизменно жалуясь при этом на мужчину, с которым на тот момент делила постель. Несмотря на явную антипатию к этой девице, Тимара со странным интересом прислушивалась к тому, как она обличает своих любовников. Однако ей претили небрежное отношение Джерд к сексу, ее вспыльчивость, готовность выложить самые интимные подробности и то, как часто она бросала одного партнера, чтобы переключиться на другого. Кое с кем из хранителей Джерд уже успела сойтись и разойтись не по одному разу. Ни для кого в их тесной компании не было секретом, что Бокстер безнадежно в нее влюблен. С Нортелем Джерд сожительствовала уже трижды, а медноглазый Кейз отличился тем, что выгнал ее из дома. То, что их связь прекратилась именно по его инициативе, не столько рассердило, сколько изумило Джерд. Тимара подозревала, что Кейз сделал это в знак солидарности с двоюродным братом, не желая разбивать Бокстеру сердце.
Однако в тот первый вечер после их совместной с Рапскалем ночевки в Кельсингре Джерд, конечно же, заявилась домой. Она так и сыпала мелочными и обидными замечаниями. К примеру, поспешила напомнить Тимаре о том, что Рапскаль когда-то был и ее, Джерд, любовником, пусть и недолго, да и Татс в прошлом делил с ней ложе. В присутствии наглой Джерд Тимаре еще труднее было мягко ответить Рапскалю, что у нее нет желания гулять с ним сегодня вечером. Она отказала ему и на следующий день. А когда наконец призналась, что сомневается в разумности своего поступка и что страх зачать ребенка гораздо сильнее страсти, Рапскаль удивил ее тем, что серьезно кивнул в ответ:
— Да, так и до беды недалеко… Я постараюсь выяснить, как Старшие в прежние времена предотвращали зачатие, а когда узнаю, то обязательно скажу тебе. И мы сможем наслаждаться без страха.
Он произнес это совсем недавно, когда они бродили по берегу реки, держась за руки. Тимара громко рассмеялась, как всегда очарованная и испуганная той ребяческой прямотой, с которой Рапскаль говорил о вещах определенно не детских.
— Неужели ты с такой легкостью отбросил все правила, которые нам внушали в детстве? — спросила она.
— Правила больше на нас не распространяются. Если бы ты летала со мной в Кельсингру и больше времени проводила с камнями памяти, то и сама бы понимала.
— Поосторожнее с камнями памяти! — предостерегла его Тимара.
Это тоже являлось негласным законом. Дети из Дождевых чащоб были прекрасно осведомлены о том, насколько опасно прикасаться к воспоминаниям, хранящимся в камнях. Не один подросток пропал, потонув в потоке былых времен.
Но Рапскаль решительно отмел ее опасения:
— Ладно тебе… Я использую камни так, как положено. Теперь я понял: одни камни предназначены для украшения города. Другие, в основном те, что встроены в стены домов, — это просто личные воспоминания, нечто вроде дневника. Третьи, особенно статуи, хранят в себе поэзию или исторические хроники. Но непременно должно быть и такое место, где Старшие запечатлели знания о своей магии и целительстве… Я найду его, и мы будем знать, что нам требуется. Ну что, успокоилась?
— Немного.
Тимара решила, что не стоит выкладывать ему сейчас всю правду. Она отнюдь не была уверена, что снова пустит Рапскаля к себе в постель. И дело было не только в том, что она опасалась забеременеть… А в чем тогда? Тимара сомневалась, что сможет внятно объяснить ему причины отказа. Как растолковать другому то, чего и сама не понимаешь? Проще вообще ни о чем не говорить.
Точно так же ей проще было не обсуждать Рапскаля с Татсом. Вот почему она повернулась к нему с неловкой улыбкой и извиняющимся тоном сказала:
— Я собиралась идти на охоту. Сегодня Карсон отвел мне Ивовый кряж.
— И мне тоже, — непринужденно отозвался Татс. — Карсон настаивает, чтобы мы охотились парами. И дело не только в леопарде, который чуть не напал на Элис. Так меньше шансов спугнуть друг у друга дичь.
Тимара молча кивнула: с этим не поспоришь. С тех пор когда хранители собрались, обсуждая, как быстрее научить всех драконов летать, Карсон постоянно выдвигал новые идеи. И разделение охотничьих угодий, чтобы избежать конфликтов, равно как и требование для безопасности завести напарника, представлялось ей вполне разумным. Сегодня одни будут охотиться в Бескрайней долине, другие пойдут на Высокий берег, а кто-то отправится ловить рыбу. Ивовый кряж тянулся вдоль реки и зарос преимущественно ивняком, из-за чего они так его и назвали. Густые заросли сулили хороший корм для оленей, поэтому Карсон и направил туда самых лучших стрелков.
Тимара заметила, что Татс уже прихватил с собой лук и стрелы, а ее снаряжение всегда было при ней. Так что девушка при всем желании не смогла найти благовидный предлог, чтобы отложить охоту. После утренней стычки Тимара мечтала убежать подальше. Хотя Синтара и не обратила на свою хранительницу никакого внимания, той было стыдно за драконицу. Ей не хотелось оставаться с товарищами: она боялась услышать то, что другие станут говорить про ее капризную королеву. Что еще неприятнее, Тимара поймала себя на мысли, что пытается найти объяснение заносчивости и злобности Синтары, хоть как-то оправдать столь дерзкое и вызывающее поведение своей подопечной. Тогда как самой Синтаре — и девушка это прекрасно знала — было на нее ровным счетом наплевать. Тимара не раз собиралась отплатить ей той же монетой, однако, когда ей уже начинало казаться, что она избавилась от всех чувств к синей драконице, Синтара находила новый способ пробудить в ней эмоции. Сегодня это был стыд.
Шагая к лесу в сопровождении Татса, Тимара недоумевала: ну почему она так переживает, если сама ни в чем не виновата? «Я не сделала ничего плохого», — внушала себе девушка. Однако все ее усилия оказались бесполезными. Когда они пересекли луг, где хранители возились со своими драконами, Тимара тщетно убеждала себя, что никто не глазеет ей вслед с осуждением.
Сегодня по жребию обихаживать драконов предстояло Кейзу, Бокстеру, Нортелю и Джерд. Они осматривали нелетающих драконов, проверяя, нет ли у них в ушах кровососущих паразитов, и уговаривали подопечных пошире расправлять крылья. Арбук слушался людей со свойственной ему глуповатой покладистостью, а Тиндер нетерпеливо расхаживал рядом, ожидая своей очереди. С тех пор как у лилового дракона появились цветные узоры, он так и норовил пощеголять ими, и кое-кто из хранителей даже посмеивался над его тщеславием. Элис тем временем втирала нутряной олений жир в свежие царапины, которые Кало нанес Балиперу.
Некоторые хранители уговаривали драконов попробовать взлететь. Только после того как они делали такую попытку, хотя бы для виду, им давали поесть. На этом настоял Карсон.
Тимара не завидовала их работе. Из всех драконов только Меркор проявлял терпение, будучи голодным. Плевок был невероятно гадким, несносным и грубым существом. Даже Карсону было с ним трудно справляться. Вредная маленькая Фенте — гордость Татса — беспечно парила в небе, а вот ослепительная зелено-золотая Верас еще оставалась прикованной к земле. Кстати, она была такой же мстительной, как и ее хранительница Джерд. Кало, самый крупный из драконов, предпринимал почти самоубийственные попытки взмыть вверх. Его хранителем был Дэвви, но сегодня многочисленные раны и царапины Кало, приобретенные в стычке с Балипером, обрабатывал Бокстер. В стычке, которую спровоцировала Синтара! Тимара зашагала быстрее. Лучше целый день выслеживать оленя и тащить добытую тушу в лагерь, чем проводить время с хранителями и их подопечными.
Хорошо хоть, что ей не нужно иметь дело со своей собственной драконицей. Вспомнив о Синтаре, она мельком посмотрела на небо — и постаралась отогнать тень обиды и сожаления.
— Ты по ней скучаешь? — негромко спросил Татс.
Тимара почти разозлилась из-за того, что он настолько легко смог прочитать ее мысли и чувства.
— Да. Все это так странно: порой Синтара внезапно вторгается в мое сознание, совершенно не понимаю почему. Иногда хвастается, что убила огромного медведя, и рассказывает в деталях, как отчаянно он сражался, но не смог причинить ей вреда. Это случилось два дня назад. Или драконица вдруг показывает мне что-то, что видит сама: высокую гору с шапкой снега или отражение города в большом заливе. Нечто настолько прекрасное, что у меня просто дух захватывает. А в следующий миг ее уже нет. И я вообще не ощущаю ее присутствия.
Тимара не собиралась откровенничать, но Татс сочувственно кивнул и признался:
— Я постоянно ощущаю Фенте. Наша связь — словно нить, которая закреплена в моей голове. Я знаю, когда она охотится, когда ест… прямо сейчас Фенте как раз чем-то лакомится. Ага, расправилась с горным козлом, и ей не нравится вкус его шерсти. — Татс тепло улыбнулся причудам своей драконицы, но, когда взглянул на Тимару, его улыбка погасла. — Извини. Я вовсе не хотел сыпать соль на рану. Не понимаю, почему Синтара так плохо с тобой обращается. Она чересчур высокомерная! И жестокая. Ты ведь очень хорошая хранительница, Тимара. Она у тебя всегда была ухоженной и накормленной. Ты справлялась лучше всех. Странно, что Синтара не смогла тебя полюбить.
Наверное, вся гамма чувств ясно отразилась у нее на лице, потому что Татс поспешно добавил:
— Прости. Я вечно болтаю какой-то вздор… Наверное, мне стоило помолчать. Извини меня, Тимара.
— Думаю, Синтара все-таки меня любит, — неестественно бодрым голосом возразила девушка. — Хотя… насколько драконы вообще способны любить своих хранителей? Думаю, правильнее было бы употребить слово «ценит». Я знаю, что она ревнует меня к другим драконам.
— Здесь никакой любовью и не пахнет, — заявил Татс.
Тимара ничего не ответила. Они и так уже затронули опасную тему. Поэтому девушка ускорила шаг и выбрала самую крутую тропу, которая вела на Ивовый кряж.
— Это кратчайший путь наверх, — быстро пояснила она Татсу, хотя он не проронил ни слова. — Я предпочитаю подняться как можно выше, а потом уже начинать охоту, высматривая оленей внизу. Они не замечают меня, когда я оказываюсь на вершине.
— Ясно, — согласился юноша.
На какое-то время крутая тропинка лишила их возможности разговаривать.
Тимара была только рада помолчать. Утро выдалось свежим: она замерзла бы, если бы подъем не требовал от нее стольких усилий. По-прежнему моросил дождь, и распускающиеся на ивах листья перехватывали часть капель, прежде чем те достигали хранителей. Когда они забрались на кряж, девушка двинулась вверх по течению реки. Дойдя до незнакомой звериной тропы, Тимара храбро свернула на нее. Не советуясь с Татсом, она решила, что им следует пройти дальше, чем обычно, иначе трудно рассчитывать на крупную добычу. Тимара собиралась преодолеть хребет, разведывая новые места, и, как она надеялась, добыть для лагеря побольше мяса.
С самого начала подъема их окутывала тишина. Оба сосредоточились на охоте, да и вообще не хотели говорить о непростых вещах. Тимаре вспомнилось, что прежде молчание в компании Татса не вызывало у нее неприятия. Тогда они как будто погружались в уютное безмолвие друзей, которым не всегда нужны слова. А сейчас ей не хватало этого ощущения.
Не подумав, она произнесла:
— Иногда мне жаль, что нельзя вернуться к тому, что было между нами раньше.
— Раньше, чем что? — уточнил Татс.
Девушка пожала плечами и оглянулась на него, не переставая идти по звериной тропе.
— К тому, что было до отъезда из Трехога. До того как мы стали хранителями драконов.
И до того, как он переспал с Джерд. Тогда любовь и плотская близость были запрещены ей обычаями Дождевых чащоб. А ведь именно Татс дал Тимаре понять, что хочет ее, и пробудил в ней ответные чувства. Но потом жизнь почему-то стала до нелепости сложной.
Татс ничего не ответил, и Тимара вновь растворилась в окружавшей их красоте. Солнечные лучи пробивались сквозь прорехи в облаках. Мокрые черные ветки деревьев образовывали узоры на фоне серого неба. То тут, то там проглядывали желтые листья, под ногами шуршала трава — этакий пышный влажный ковер, заглушавший шаги. Ветер стих: теперь он не подхватит их запах. Идеальная погода для охоты.
— Я хотел тебя и прежде, еще в Трехоге. Просто… я боялся твоего отца. А твоя мать вообще внушала мне ужас. И я не знал, как с тобой об этом заговорить. Тогда ведь все было строго запрещено.
Тимара откашлялась:
— Видишь участок, где тропа раздваивается? Там растет большое дерево. Если мы на него залезем, то сможем хорошенько рассмотреть окрестности. И оттуда легко будет целиться в зверя. Нам обоим хватит места, чтобы сделать выстрел, если появится добыча.
— Вижу. Удачный план, — ответил он отрывисто.
Благодаря своим когтям Тимара легко забралась наверх. Деревья здесь были малюсенькими по сравнению с теми, среди которых она выросла, и ей пришлось переучиваться, чтобы взбираться на них. Она перекинула ногу через ветку и наклонилась вниз, чтобы подать Татсу руку.
Внезапно он спросил:
— Ты не собираешься поговорить со мной начистоту?
Он схватил девушку за руку, и его лицо оказалось всего в нескольких ладонях от ее собственного. Тимара почти повисла вниз головой и потому вынуждена была встретиться с ним взглядом.
— А нужно? — тоскливо пробормотала она.
Татс чуть потянул ее за руку и влез на дерево с такой легкостью, что Тимара невольно заподозрила: он вполне смог бы справиться и без ее помощи. Юноша устроился на ветке, росшей чуть повыше, прислонился спиной к стволу и, повернувшись в противоположную сторону, принялся наблюдать за тропой. Сперва они оба в молчании готовили луки и раскладывали стрелы. Наконец все было сделано. Рев реки превратился в далекое бормотание. Тимара прислушалась к перекличке птиц.
— Я бы очень хотел этого… — произнес Татс скороговоркой и осекся. — Мне это необходимо, — добавил он еще через мгновение.
— Почему? — спросила она, хотя на самом деле и знала ответ.
— Я схожу с ума и все время тщетно ломаю себе голову. Я не могу понять, Тимара… Поэтому хочу, чтобы ты сказала мне правду, все как есть… Наверное, мне будет больно, но обещаю: я не стану злиться… Ну, вернее, я постараюсь не злиться или не стану показывать этого… Но мне необходимо знать, Тимара. Почему ты выбрала Рапскаля, а не меня?
— Я никого не выбирала, — выпалила девушка и поспешно добавила, чтобы он не успел ни о чем ее спросить: — Думаю, ты не сможешь понять. Я сама толком не понимаю, поэтому и объяснить тебе не сумею. Да, мне нравится Рапскаль… То есть я люблю Рапскаля, и тебя тоже. Разве мы могли пройти через все, через что нам довелось пройти, и не полюбить друг друга? Но суть не в том, что я испытывала к Рапскалю в ту ночь. Я не спрашивала себя: «А не лучше ли мне заняться этим с Татсом?» Дело было в другом — в том, что я сама себя чувствовала… В общем, я поняла, кто я есть. И что я могу это сделать, если захочу. И я захотела.
Татс помолчал, а затем хрипло проворчал:
— Ты права. Я не слишком сообразительный.
Тимара надеялась, что он сменит тему, но молодой человек не унимался:
— Значит, когда ты была со мной, тебя к этому совсем не тянуло?
— Татс, ты же знаешь, на самом деле я тебя хотела, — прошептала она. — Ты должен был понять, насколько трудно мне было сказать тебе «нет». И себе самой тоже.
— Но потом ты решила сказать «да» Рапскалю, — буркнул он.
Татс явно не собирался отступать.
Тимара тщетно попыталась найти верные слова, но ничего путного в голову не приходило.
— Наверное, я сказала «да» самой себе, а Рапскаль в тот момент просто оказался рядом. Не очень приятно звучит, да? Но так оно и есть, Татс… Я не вру.
— Мне жаль… — У него сорвался голос. Он кашлянул и заставил себя продолжить: — Жаль, что там оказался не я. Ты меня не дождалась, и я не сумел стать у тебя первым.
Ей не слишком хотелось развивать эту тему, однако она все-таки спросила:
— А почему это для тебя так важно?
— Потому что тогда это было бы чем-то… ну, волшебным. Таким, что мы потом смогли бы вместе вспоминать всю нашу оставшуюся жизнь.
Татс говорил проникновенно и с глубоким чувством, но его слова не только не тронули Тимару, а, напротив, лишь рассердили.
Теперь уже она заговорила с ядовитой горечью:
— Сам-то ты не сберег свой первый раз для меня!
Молодой человек подался вперед и повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Она ощутила его движение, но не пожелала даже встречаться с ним взглядом.
— Не могу поверить, что ты до сих пор переживаешь из-за того случая, Тимара. Ты давно меня знаешь и, кажется, должна бы понять, что всегда значила для меня больше, чем могла бы надеяться Джерд. Да, я спал с ней, и тут мне нечем гордиться. Я сглупил, Тимара. Я признаю, что совершил громадную ошибку и… ну, она тоже оказалась рядом в подходящий момент и сама это мне предложила. И по-моему, для мужчины все иначе. Так, значит, ты поэтому кинулась на шею Рапскалю? Потому что ревновала? Что за бессмыслица! Между прочим, он тоже спал с Джерд, ты не забыла?
— Я не ревную, — заявила Тиара. И сказала чистую правду. Ревность уже отгорела, но обида — и это она вынуждена была признать — осталась. — Раньше я действительно сильно мучилась и не могла успокоиться… Потому что считала, что между нами есть нечто особенное. А если уж совсем честно, то еще и потому, что Джерд частенько тыкала мне этим в нос. Она представила все таким образом, что если я буду с тобой, то подберу за ней объедки.
— Объедки! — повторил Татс тусклым голосом. — Вот как ты ко мне относишься? Как к чему-то такому, что выбросила Джерд. Решила, что я тебя уже недостоин!
Постепенно в его словах зазвучал гнев. Тимара тоже рассвирепела. Этот парень захотел, чтобы она сказала ему правду, и пообещал не сердиться, а теперь ищет повод для ссоры. Он, видите ли, пожелал показать ей ту ярость, которую давно копил в себе. Ну и пусть! Сейчас уж точно невозможно признаться Татсу в том, что — да — она успела немного пожалеть, что ей тогда подвернулся именно Рапскаль.
Татс был по-настоящему надежным, Тимара считала, что на него как на напарника всегда можно положиться. Рапскаль же оказался ветреным и странным, необычным и притягательным — а порой и опасно непредсказуемым.
— Разница, как между хлебом и грибами, — произнесла она.
— Что?
Татс передвинулся на ветке, заставив ее заскрипеть.
Внезапно до них донесся чей-то возглас.
— Эй! Слушай!
Звук повторился. Это был не крик. По крайней мере, не вопль человека — и он точно свидетельствовал не о страдании… Что же это? Возбуждение? Зов? Тимаре стало не по себе. Звук раздался снова, уже более протяжный. Он то поднимался, то опускался, заканчиваясь воем. Когда он затих, его подхватил другой голос, а потом третий. Тимара судорожно стиснула лук и крепче прижалась спиной к дереву. Звуки приближались. И к ним прибавился еще один: тяжелый топот копыт.
Татс полез через ветки, огибая ствол, пока не оказался прямо над Тимарой, глядя в одном с ней направлении. Она почти ощущала топот: какое-то дикое животное направлялось в их сторону. Нет. Целых два зверя. Или даже три? Девушка согнулась и, держась за дерево, стала всматриваться в тропу.
Это были не лоси, но, судя по всему, какие-то их родичи: высоченные, безрогие, с громадными горбами плоти над плечами. Они бежали со всех ног, так что дерн разлетался из-под копыт. Столь крупные звери никогда бы сами не выбрали такую узкую тропу: они от кого-то убегали. Низкие ветки хлестали их и с хрустом ломались. Ноздри первого животного были широко раздуты и налиты кровью. Хлопья пены слетали с его губ. И все остальные, следовавшие за ним, явно были перепуганы до смерти. Они пронзительно вопили от ужаса, и вонючее облако их страха расползалось по лесу. Тимара поняла, что они с Татсом даже не наложили стрелы на тетивы, и обругала себя.
— Что это с ними такое слу… — начал было Татс, но вдруг раздался долгий воющий крик.
На него ответили — и звук был не столь далеким: он приближался.
Тимара кое-что знала о волках. Правда, эти хищники не обитали в Дождевых чащобах, однако старинные легенды говорили о жадных зверях, заставлявших людей по ночам трястись от страха, и девушка порой представляла их себе. Но теперь она убедилась, что ее воображение значительно отставало от реальности. Громадные создания с алыми языками и белыми клыками, лохматые и опьяненные жаждой крови, неслись по тропе: пять, шесть… восемь… — они буквально летели вперед и одновременно успевали издавать воинственный клич. Это был не вой, а скорее сопровождающееся лаем и улюлюканьем объявление о том, что хищники вышли на охоту и уже совсем скоро доберутся до вожделенного мяса. Когда деревья скрыли от пораженных хранителей волчью стаю, а жуткие звуки стихли, Татс полез вниз мимо Тимары, а потом спрыгнул на землю. Девушка со вздохом покачала головой. Он прав: нет никакого смысла сидеть здесь, после такого шума никаких животных поблизости не останется.
Тимара последовала за ним, раздраженно ворча:
— Эй, ты идешь не в ту сторону!
— Нет, в ту. Я должен все увидеть.
Спустя некоторое время Татс затрусил по тропе, проложенной жертвами и преследователями.
— Не глупи! Волки с радостью разорвут на клочки и тебя тоже, а не только тех лосей, или кто они там.
Но он не услышал ее — или не пожелал слушать. Мгновение девушка стояла, разрываясь между страхом за друга и злостью на него. А затем рванулась вперед.
— ТАТС!!! — Ей было наплевать, насколько громко она кричит. Дичи вокруг уже все равно не осталось. — Карсон велел нам охотиться парами! Это как раз тот случай, о котором он нас предупреждал!
Но Татс уже скрылся из виду, и на мгновение Тимара замерла в нерешительности. Она может вернуться в лагерь и рассказать Карсону и остальным о происшедшем. Если Татс уцелеет, она будет выглядеть ябедой: это же сущее ребячество — жаловаться старшим. А если он не спасется, то окажется, что она бросила напарника, предоставив ему идти на смерть одному, пусть и по собственной глупости. Стиснув зубы, Тимара закинула лук за спину и сжала стрелу в руке, как короткое копье. Заправив тунику под пояс, она бросилась вслед за Татсом.
Тем, кто вырос на деревьях Дождевых чащоб, бегать было негде. Очутившись в этих местах, Тимара немного научилась бегать, но до сих пор чувствовала себя при этом не слишком уверенно. Как можно подмечать все окружающее, двигаясь с такой скоростью? Как можно прислушиваться, когда в ушах стучит кровь, или принюхиваться, хватая воздух ртом?
Узкая дорожка вилась вдоль хребта, огибая самые густые заросли и ныряя в купы деревьев. Девушка обнаружила, что Татс бегает очень быстро. Она даже не видела его, а просто следовала по протоптанной громадными копытами тропе.
Когда Тимара покинула кряж и направилась прямо на холмистый склон, уходящий к реке, она наконец различила вдалеке Татса. Он мчался, пригнув голову, зажав в одной руке лук и размахивая на бегу второй. Переведя взгляд вверх, она увидела не саму стаю, а лишь раскачивающиеся кусты, отмечающие путь загнанных животных. Возбужденное поскуливание волков долетало до нее, заражая звериным азартом. Тимара опустила подбородок к груди, прижала крылья к спине и огромными прыжками помчалась по крутой тропе.
— Татс! — заорала она, и юноша обернулся на ее крик.
Он застыл как вкопанный, и, как Тимаре ни хотелось замедлить бег или вообще перейти на шаг, она заставила себя двигаться вперед.
Когда Тимара наконец-то нагнала Татса, то уже задыхалась так сильно, что даже не могла говорить. Он молча смотрел на противоположный склон.
Охота продолжилась без них. Очевидно, лоси и их преследователи перепрыгнули через глубокую лощину, до которой хранители как раз добрались. Склон был усеян кусками дерна и следами копыт. Внизу оказались остатки проложенной древними Старшими дороги: сначала она шла параллельно звериной тропе, а потом поворачивала к реке. Сейчас Тимаре было видно, что дорога вела к заброшенному мосту и обрывалась у обломков бревен и груд камней. Прежде мост был перекинут через реку, что казалось невероятным, хотя вдалеке тоже темнели останки какой-то старой конструкции.
Внизу под обвалившимся пролетом бурлила ледяная вода. На самой дороге валялись лишь куски покрытия и мелкие камни. Деревья здесь разрослись, а часть ровно уложенных булыжников сползла вниз, когда река подмыла берег. В общем, от дороги, ведущей к их поселку, практически не осталось никаких следов. Когда-то давно река поменяла русло и поглотила сушу, а потом вновь переместилась, уступив место поросшему травой лугу.
— Похоже, волкам тут все хорошо знакомо: они загнали добычу в тупик! — объявил Татс. — Лоси бросились на мост.
Тимара кивнула. Ее взгляд нашел сначала спасающихся бегством животных, а затем сквозь частокол деревьев она увидела и самих охотников. Покосившись на Татса, девушка обнаружила, что тот съезжает по крутому склону. Ее друг начал спуск на корточках, но вскоре резко сел и заскользил вниз. Вскоре он скрылся в жестком кустарнике, покрывавшем нижнюю часть склона.
— Ты что, совсем идиот?! — возмущенно крикнула Тимара.
Но несколько мгновений спустя, чувствуя себя еще большей идиоткой, она последовала за ним. Каменистая осыпь была неустойчивой, а почва увлажнилась из-за дождя. Тимаре удалось удержаться на ногах дольше, чем Татсу, но в конце концов она рухнула на бок и остаток пути уже ехала, увлекая за собой землю и колючие плети кустарника. А юноша тем временем добрался до самого низа.
— Тихо! — предупредил он, протягивая ей руку.
Тимара неохотно ухватилась за нее, принимая его помощь. Они преодолели небольшой подъем и внезапно очутились на открытом участке старой дороги.
Теперь ничто не мешало им наблюдать за развернувшейся на мосту трагедией. Волки действительно загоняли туда лосей. Декоративные каменные стенки обрамляли подходы к мосту, заставляя испуганных животных выбежать прямо на него. Вырвавшийся вперед самец, более быстрый, чем двое других, уже осознал свою ошибку. Он достиг тупика и теперь неуверенно топтался на камнях, тщетно пытаясь найти безопасный спуск, а внизу ревел стремительный поток.
Один из уставших лосей захромал и отстал. Второй продолжал нестись вперед, по-видимому не поняв, что их подогнали к обрыву. На глазах у хранителей волки выскочили на мост. В отличие от своей добычи, охотники не замедляли движения и не колебались.
Отставшего лося окружили. Он рухнул, успев издать короткий протестующий вопль. Крупный волк сомкнул челюсти на горле шатающегося животного, еще два вцепились ему в задние ноги, а четвертый запрыгнул ему на плечо — лось упал и завалился на бок. В этот момент еще и пятый хищник вцепился несчастному в брюхо. Все было кончено.
Второй лось, подгоняемый воплем умирающего товарища, рванулся вперед. Не заметив опасности или ослепленный страхом, он добежал до края моста — и прыгнул вниз.
Первый лось оглянулся. Этот массивный самец повернулся к своим преследователям. Их осталось трое: остальная стая была поглощена поеданием добычи. Громадный лось тряхнул головой, угрожая врагам, как будто у него были рога, выпрямился и выжидающе замер. Когда первый волк скользнул вперед, лось развернулся и лягнул его задними ногами, попав в цель. Однако второй прыгнул вперед, оказавшись под ним, и впился зубами ему в живот. Лось неловко дернулся, но не смог стряхнуть с себя хищника. В этот момент последний из волков сделал уверенный бросок, а первый вскочил и пошел в атаку. Тимара изумилась: зверь высоко подпрыгнул, упал лосю на спину и, вытянув голову, вцепился жертве в загривок. Огромный лось сделал еще пару неуверенных шагов — и рухнул на колени. Он умер молча, пытаясь уползти, даже когда конечности ему отказали. Увидев, как он упал, Татс протяжно выдохнул.
Тимара заметила, что продолжает держать его за руку.
— Нам надо убираться отсюда, — прошептала она. — Если волки повернутся, то заметят нас. А мы слишком близко. И бежать нам будет некуда, ведь они в любом случае быстрее нас.
Татс не отрывал взгляда от волчьего пиршества.
— Вряд ли волки заинтересуются нами, после того как нажрутся досыта. — Внезапно он посмотрел на небо и добавил: — Хотя, похоже, это у них не получится.
Синтара пронеслась вниз синей молнией, выбрав целью многочисленную группу волков, рвущих на куски первого из заваленных лосей. От мощного удара дракона туша убитого зверя и сами охотники скользнули по покрытию моста к каменной стенке. Синтара проехалась на них, надежно запустив когти задних лап в лося, а передними полосуя волков. Когда вся эта куча-мала врезалась в стену, драконица уже сомкнула челюсти на одном из хищников и подкинула его высоко вверх. Остальная стая визжала от боли позади нее. Всё, разбойники, пришел ваш последний час.
Спустя мгновение появилась Фенте. Она обрушилась на второго лося и трех его убийц. Удар зеленой драконицы оказался не таким удачным. Один из волков слетел с края моста, а за ним последовал и мертвый лось, сбитый ее хвостом. Второй хищник испуганно взвизгнул и затих, а третий, воя от ужаса, бросился наутек.
— Татс! — предостерегающе крикнула Тимара, когда зверь стремительно понесся к ним.
Юноша мгновенно оттеснил ее себе за спину, размахивая зажатым в руке луком, словно боевым посохом. Волк приближался к ним, и Тимара вдруг осознала, насколько он на самом деле огромный. Если бы зверь встал на задние лапы, то оказался бы выше Татса. Широко раззявив пасть и вывалив красный язык, он бежал прямо на них. Тимара резко втянула в себя воздух, чтобы завопить, но сдержалась: перепуганный хищник неожиданно вильнул, огибая людей, и, вскарабкавшись вверх по склону, исчез из виду.
Тимара запоздало отметила, что крепко вцепилась в тунику Татса. Она выпустила ткань, а он повернулся и притянул девушку к себе. Некоторое время они крепко обнимали друг друга: обоих била дрожь. Наконец девушка подняла голову и заглянула ему через плечо.
— Волк убежал, — вырвалось у нее.
— Да, — ответил Татс, но не выпустил Тимару из объятий. А чуть погодя произнес: — Мне очень жаль, что я спал с Джерд. Жаль по многим причинам, но в основном потому, что это причинило тебе боль. И нам стало труднее… — Он замолчал.
Тимара глубоко вздохнула. Она знала, что бы он хотел сейчас услышать, но не могла вымолвить ни слова. В отличие от Татса, ее не мучило раскаяние. Она не считала свой «роман» с Рапскалем ошибкой и уж точно не собиралась уверять Татса, будто жалеет о содеянном. Девушка задумалась.
— То, что было у вас с Джерд, не имело никакого отношения ко мне… Я, конечно, жутко злилась и чувствовала себя обманутой. А потом я рассердилась из-за намеков Джерд. Но это было не в твоей власти и…
— Верно! Ой, Тимара! Как же мы сглупили!
Она сделала шаг назад, чтобы возмущенно посмотреть ему в лицо. И увидела, что Татс в изумлении взирает на обрушившийся мост у нее за спиной. Тимара попыталась понять, что же его так ошеломило. Синтара устроилась на камнях, пожирая добычу. Фенте пропала — как и тот мертвый волк, ставший единственной ее добычей. Наверное, проглотила его и улетела. Внезапно Фенте появилась снова, взмывая над обломанным краем моста. Изящная зеленая драконица ровно махала крыльями и набирала высоту. Достигнув середины русла, она изогнулась и направилась вверх по течению, поднимаясь все выше и выше.
— В чем именно мы сглупили? — спросила Тимара с опаской.
Совершенно неожиданно Татс воскликнул:
— Вот что нужно драконам! Платформа для взлета. Готов поспорить, что половина из них уже сегодня сможет перемахнуть через реку, если станет стартовать отсюда! В крайнем случае они подлетят достаточно близко, и даже если вдруг упадут в воду, то смогут выйти на берег на другой стороне. А когда переберутся и полежат в купальнях, то потом, скорее всего, смогут взлетать с противоположной части моста, и дело быстро пойдет на лад. Вскоре они уже сумеют охотиться самостоятельно.
Тимара тщательно обдумала идею Татса, мысленно прикидывая размеры моста и вспоминая, на что способны драконы.
— Должно получиться, — признала она.
— Точно!
Он подхватил ее на руки, прижал к груди и закружил. А потом поставил на землю и поцеловал — крепко, так что губам стало больно, а по телу прошла волна жара. А затем, не дав девушке времени ответить на его поцелуй или же отреагировать как-то иначе, Татс отодвинулся и наклонился за луком, который обронил, вновь заключая ее в объятия.
— Пошли! Такая новость важнее мяса!
Тимара сжала губы. Внезапность поцелуя и уверенность Татса в том, что между ними сейчас что-то изменилось, лишили ее дара речи. Ей следовало бы его оттолкнуть. Или нет… Наверное, ей нужно броситься за ним, обнять и поцеловать. Сердце отчаянно заколотилось, а в голове возникла целая сотня смятенных вопросов — но вдруг ей расхотелось их задавать. Нет, не сейчас. Она с трудом заставила себя успокоиться. Ей надо молча подумать, прежде чем кто-то из них скажет хоть слово. Тимара опустила глаза и взяла себя в руки.
— Ты прав, нам пора, — согласилась она, однако на пару мгновений задержалась, глядя, как Синтара насыщается.
Синяя королева очень выросла, да и аппетит у нее был отменный. Поставив лапу с выпущенными когтями на тушу лося, она оторвала от добычи заднюю ногу. Когда драконица запрокинула голову, чтобы проглотить кусок, ее сверкающий взгляд зацепился за Тимару. Мгновение она с набитой пастью смотрела на свою хранительницу, а потом начала трудоемкий процесс отправки лосиной ноги себе в глотку. Ее острые задние зубы легко разрезали плоть и крошили кости, а потом она подбросила истерзанный кусок в воздух и поймала его, после чего проглотила.
— Синтара! — прошептала Тимара в неподвижный холодный воздух.
Девушка почувствовала мимолетное прикосновение-узнавание, повернулась к Татсу, и они побрели обратно в поселок.

— Но мне обещали совсем другое! — Роскошно одетый мужчина гневно кричал на продавца, державшего цепь, которая была закреплена на наручниках Сельдена. Дувший с моря ветер дергал тяжелый плащ незнакомца и ерошил его жидкие волосы. — Я не могу показывать герцогу тощего кашляющего урода! Речь шла о человеке-драконе. Ты сказал, что у тебя есть потомок обычной женщины и дракона! А это кто?
Мужчина устремил на него бледно-голубые глаза, в которых заледенела ярость. Сельден встретил его взгляд равнодушно, поскольку совершенно не интересовался происходящим. Его вырвали из сна, который более напоминал оцепенение, выволокли из трюма и протащили по корабельной палубе на причал из неоструганных досок. Ему оставили замызганное одеяло только потому, что пленник крепко прижал его к себе, когда его разбудили, — и никто не захотел прикасаться к нему, чтобы отнять эту тряпку. Сельден прекрасно их понимал. От него воняло: кожа задубела от давно высохшего соленого пота. Волосы свисали ему на спину сбившимися в войлок прядями. Бедняга страдал от голода, жажды и холода. А теперь его вдобавок еще и продают, как грязную лохматую обезьяну, привезенную из жарких стран.
Повсюду на причалах принимали грузы и заключали сделки. Откуда-то прилетел аромат кофе, в ушах гудело от калсидийской речи. Все было таким же, как в порту Удачного в день прихода корабля. С такой же поспешностью грузы перемещали с палубы на сушу и в тачках развозили по складам. Или же продавали на месте особо нетерпеливым покупателям.
Однако его будущий хозяин, судя по всему, к таковым не относился. На его лице ясно читалось недовольство. Он по-прежнему держался прямо, но возраст давал о себе знать. Вероятно, раньше он был мускулистым поджарым воином, но с годами его мышцы стали дряблыми, а живот отяжелел от жира. Пальцы мужчины были унизаны кольцами, а на шее висела массивная серебряная цепь. Возможно, когда-то сила этого человека заключалась в его теле; теперь она видна была в его богатом одеянии и абсолютной уверенности в том, что никто не посмеет ему перечить.
— Но я не лгал! Он настоящий человек-дракон, как я и обещал. Разве ты не получил образчик его мяса, который я послал? Все честно, никакого обмана! Вот, изволь сам посмотреть! — Продавец повернулся и решительно сдернул с Сельдена одеяло — единственное, что прикрывало его наготу. Ветер весело взревел, обжигая обнаженное тело пленника. — Ну, видишь? Этот парень весь покрыт чешуей, с головы до пят! Взгляни на его ноги и руки! Ты когда-нибудь видел у человека что-либо подобное, почтенный? Он настоящий, клянусь тебе, господин Эллик! То есть я хотел сказать — господин канцлер! Мы ведь только что с корабля! Путь сюда был долгим и утомительным. Его сперва надо вымыть и покормить, но когда человек-дракон снова станет здоров, ты убедишься в том, что он — именно то, что тебе нужно, или даже больше.
Канцлер Эллик скользнул по Сельдену взглядом так, будто покупал на рынке кабанчика.
— Он с головы до ног в порезах и ссадинах. Это не тот экземпляр, который мне нужен. А ты хочешь продать мне его втридорога.
— Этот тип сам виноват! — запротестовал купец. — Он злобный. Дважды нападал на своего смотрителя, так что тому в конце концов пришлось хорошенько его избить. Он ведь должен был запомнить, как надо себя вести! А смотритель сильно рисковал, когда собирался его кормить. Этот человек-дракон ведь временами бывает совсем диким. Но это сказывается драконья кровь, не так ли? Обычный человек сразу бы понял, что нет смысла начинать драку, если ты прикован к скобе. Вот вам очередное доказательство того, что этот парень — наполовину дракон.
— Ложь! — прохрипел Сельден.
Ему трудно было стоять. Он знал, что под ногами у него твердая земля, и в то же время ощущение качки не прекращалось. Сельден слишком долго прожил в корабельном трюме. Серый свет раннего утра казался ему ослепительно-ярким, а воздух — обжигающе-морозным. Он хорошо помнил и как по дороге нападал на служителя, и по какой причине: он надеялся вынудить этого человека убить его. Но ему не удалось достичь цели, а смотритель получил огромное наслаждение, причиняя рабу такую сильную боль, какую только мог причинить, не нанеся смертельного увечья. Двое суток Сельден почти не мог шевелиться.
Сельден дернулся, выхватил свое одеяло и прижал его к груди. Торговец отшатнулся от него со сдавленным криком. Сельден отодвинулся от купца настолько далеко, насколько позволяла длина цепи. Ему хотелось набросить ветошь себе на плечи, но он боялся, что ненароком упадет. Он так ослаб! Он очень болен! И Сельден устремил взгляд на людей, которые решали его судьбу, пытаясь заставить свой измученный разум мыслить связно. Он находится не в том состоянии, чтобы бросать вызов. Кому он предпочтет принадлежать? Сельден сделал выбор — и даже подыскал нужные слова.
Постаравшись прочистить горло, он хрипло выдавил:
— Я сейчас не похож на себя. Мне необходимы еда, теплая одежда и сон. — Он попытался нащупать общую почву, пробудить сочувствие хоть в одном из мужчин. — На самом деле мой отец не был драконом. Он ваш соотечественник, родом из Калсиды. Он был капитаном корабля. Его звали Кайл Хэвен. Он родился в рыбацком поселке в Шалпорте. — Сельден осмотрелся и с отчаянной надеждой спросил: — Скажите, мы же сейчас в Шалпорте? Если да, то здесь наверняка кто-нибудь его вспомнит. Мне говорили, что я похож на отца.
В глазах богача вспыхнули искры гнева.
— Так он еще и говорить умеет?! Почему ты не предупредил?
Торговец нервно облизал губы. Он явно не ожидал, что столкнется с подобной проблемой. И заговорил пронзительно-скулящим тоном:
— Но это же человек-дракон, мой господин. Он разговаривает и ходит как человек, но у него тело дракона. И он лжет как крылатая тварь: ведь все знают, что драконы источают обман за обманом.
— Тело дракона! — Канцлер оценивающе оглядел Сельдена, и голос его преисполнился презрения. — Скорее уж ящерки. Или оголодавшей змеи.
Сельден подумал, не стоит ли опять с ними заговорить, но предпочел промолчать. Надо поберечь остаток сил: мало ли что ждет его впереди. Юноша решил, что у него больше шансов выжить в том случае, если он достанется богачу; у торговца он, скорее всего, погибнет. Кто знает, в каком порту его в следующий раз попытаются продать, и главное — кому? Он достиг берегов Калсиды, и здесь его считают рабом. Он уже почувствовал, насколько тяжелой может оказаться такая участь. Сельден знал, как унизительно и больно быть просто имуществом. Это мерзкое воспоминание прорвалось у него в памяти, как нарыв, полный гноя. Юноша прогнал его и уцепился за те чувства, которые оно в нем вызвало.
Буквально впился в свой гнев, опасаясь, как бы тот не уступил место покорности. «Я не умру здесь», — пообещал себе Сельден. И весь подобрался, усилием воли вливая в свои мышцы энергию. Он заставил себя встать прямее, велел телу прекратить трястись. Сморгнул туман, застилавший слезящиеся глаза, и уставился на богача. Господин канцлер? Значит, это влиятельная персона. Сельден позволил гневу вспыхнуть в своих глазах.
Купи меня! 
Он ничего не произнес вслух, но направил свою мысль непосредственно покупателю. И почувствовал, как в душе его нарастает спокойствие.
— Хорошо, — ответил канцлер Эллик так, будто услышал Сельдена.
На одно отчаянное мгновение юноше показалось, что он все-таки способен хоть в какой-то степени определять свою судьбу. Однако в следующую секунду он понял, что канцлер обратился к торговцу:
— Хорошо. Я человек чести и свое слово не нарушу. Однако я не уверен, уместно ли понятие «честь» по отношению к тебе. Ты способен на любую хитрость, лишь бы только получить побольше денег. Но я все же куплю твоего раба. Правда, заплачу вдвое меньше оговоренного. И считай еще, что тебе очень сильно повезло.
Сельден скорее ощутил, чем увидел в опущенных глазах продавца затаенную ненависть. Однако купец протянул канцлеру конец цепи и кротко ответил:
— Конечно, мой господин. Раб теперь твой.
Но канцлер не пожелал утруждать себя. Эллик оглянулся, и к нему шагнул слуга. Он оказался мускулистым и поджарым, одетым в чистую, отлично сшитую одежду. На его лице ясно читалось отвращение.
Канцлер, впрочем, не обратил на это никакого внимания. Он отрывисто рявкнул:
— Доставь его ко мне домой. И позаботься, чтобы его привели в приличный вид.
Слуга нахмурился, взял цепь и резко ее дернул.
— За мной, раб, — приказал он Сельдену по-калсидийски, а потом повернулся и быстро зашагал прочь, ни разу даже не оглянувшись, чтобы проверить, все ли в порядке.
Юноша заковылял следом, подпрыгивая, чтобы не отстать от провожатого.
Так судьба Сельдена перешла в руки нового хозяина.

Двадцать пятый день месяца Рыбы, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Рейала, исполняющего обязанности 
смотрителя голубятни в Удачном, — 
Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге 

В настоящем послании содержится обещание награды за любые сведения относительно судьбы Седрика Мельдара и Элис Финбок (урожденной Кинкаррон), членов экспедиции, отправившейся на баркасе «Смоляной». Просьба скопировать приложенное объявление и распространить его в Трехоге, Кассарике и прочих поселениях Дождевых чащоб.

Для Детози, смотрительницы голубятни, краткое послание от ее племянника о новом порядке упаковки сообщений, который разработали у нас в Удачном. Он предусматривает несколько степеней защиты. Послание кладут в два футляра: внутренний (металлический) и внешний (представляющий собой пустотелую костяную трубку, запечатанную воском). Затем трубку помещают в особый конверт из ткани, на котором смотритель голубятни пишет все необходимые распоряжения, после чего конверт зашивают и целиком окунают в сургуч. Хотя руководство гильдии утверждает, что подобные новшества не приведут к перегрузке голубей, я, как и многие мои коллеги, сильно в этом сомневаюсь, особенно в отношении мелких птиц. Конечно, необходимо что-то делать, дабы восстановить доверие клиентов и гарантировать им конфиденциальность отправляемых и получаемых сообщений, но мне кажется, что данная мера скорее обременит голубей, чем позволит нам избавиться от нечестных смотрителей. Я прямо так и заявил об этом начальству. Не могли бы вы с Эреком поддержать меня? 
С любовью, 
твой племянник Рейал 

Глава 4. Торги начинаются

— Мало того что эта комната невероятно унылая, так тут еще и воняет: ну просто один сюрприз за другим, — с невеселым сарказмом заметил Реддинг.
— Помолчи-ка, — велел любовнику Гест и протиснулся мимо него в комнатушку.
Стоило ему войти, как пол пугающе закачался у него под ногами. Это был не гостиничный номер: в Кассарике вообще не существовало нормальных гостиниц, имелись только бордели, таверны, где можно было приплатить за возможность переночевать на скамье, и простенькие жилища. Последние представляли собой помещения размером с птичью клетку, которые простолюдины сдавали, чтобы подзаработать. Женщина, принявшая у них деньги, была портнихой. Она заявила, что они должны почитать себя счастливчиками, найдя жилье на ночь глядя. Гесту очень хотелось рявкнуть на нее, однако он старательно сдерживался. Получив от них совершенно несусветную сумму, хозяйка отправила своего младшего сына проводить постояльцев в эту незапертую комнатку, которая сильно раскачивалась на ветру в нескольких ветках от ее собственного жилища.
Пока они шли по сужающейся ветке, Реддинг судорожно цеплялся за нелепый кусок узловатой веревки, которая притворялась перилами. В отличие от любовника, Гест ничего подобного не делал. Он предпочел бы убиться насмерть, рухнув в лесные заросли далеко внизу, нежели выставить себя трусом. А вот Реддинга такая перспектива нисколько не смущала. На протяжении всего пути по мокрому от дождя мосту он ныл и причитал от страха, и Гест едва справился с желанием столкнуть его вниз и двинуться дальше в одиночестве.
Теперь он обвел взглядом комнату и хмыкнул. Придется удовлетвориться тем, что есть. Кровать маленькая, керамический очаг не выметен, матрас в углу весь в пятнах, да и постельное белье вряд ли стирали после предыдущего гостя. Но это не имело никакого значения. В Трехоге Геста дожидался прекрасный номер в нормальной гостинице. Он собирался как можно быстрее покончить с поручением калсидийца и вернуться в Трехог. Оказавшись там, Гест займется действительно важным делом — отыщет и вернет свою заблудшую жену. Правда, Элис отправилась в экспедицию из Кассарика, но что мешает ему вести поиски из уютного номера в Трехоге. В конце концов, для того и существуют гонцы: чтобы их посылали в непривлекательные места задавать вопросы и добывать для хозяина правдивую информацию.
Гест скрипнул зубами, вдруг осознав, что именно так его и использует тот проклятый калсидиец. Он, уважаемый торговец Финбок из Удачного, — всего лишь посыльный, которого отправили в несусветную глушь, чтобы доставить мерзкое сообщение. Что ж, ладно… Надо поскорее с этим покончить. А потом он сможет жить по своему разумению.
Гест снял комнату исключительно ради возможности приватно провести встречу. Тот головорез из Калсиды несколько раз подчеркнул, что она должна быть тайной, а «сообщение» следует передать без посторонних. На взгляд Геста, они сильно перемудрили с секретностью: ему предписывалось сначала оставить в некой таверне в Трехоге письмо и дождаться ответа. Там говорилось, что ему следует найти в Кассарике одного из лифтеров (жители этого расположенного на деревьях города перемещались с одного уровня на другой на специальных подъемниках), который и сообщит ему адрес съемного жилья. Гест рассчитывал, что у злодея хватит ума выбрать какое-нибудь приличное место. Однако его направили сюда. Оставалось утешаться лишь тем, что корабль отплывает в Кассарик в тот же самый день. Ему даже не пришлось отказываться от своей каюты на судне.
Гест избавился от скромного мешка с вещами. А его спутник поставил на пол свой гораздо более весомый саквояж, со стоном выпрямился и мученическим тоном произнес:
— Вот мы и на месте. И что теперь? Может, расскажешь уже наконец о своем загадочном торговом партнере и объяснишь мне, по какой причине потребовалось соблюдать полнейшую секретность?
Гест не пожелал вводить Реддинга в курс дела и ничего не сообщил ему о поручении калсидийца. Просто сказал, что отправляется в поездку по торговым делам, к коим также прибавилась прискорбная необходимость прояснить уже наконец ситуацию с его исчезнувшей супругой. Он даже не упоминал имени Седрика: Реддинг пылал к тому совершенно необъяснимой ревностью. Не было никакого смысла заранее провоцировать его: Гест дождется момента, когда такой взрыв эмоций окажется подходящим и забавным, и уж тогда использует ссору для собственной выгоды.
Финбок благоразумно помалкивал о том, что попал на крючок к тому мерзкому калсидийцу, предоставив любовнику считать, что тайные послания и странные встречи связаны с возможностью приобрести некий чрезвычайно ценный артефакт Старших. Реддинг был заинтригован, так что вдобавок оказалось весьма забавным пресекать все его попытки расспросов. Не стал Гест упоминать и о перспективе получить — в случае успеха своей миссии — права на значительную часть сокровищ легендарной Кельсингры. С этим алчным человечком надо держать ухо востро. Гест раскроет карты, когда придет время, положив начало красивой истории о своей невероятной торговой смекалке, которую Реддинг, несомненно, разнесет по Удачному.
Со дня прибытия в Дождевые чащобы Гест все больше убеждался в том, что в Кельсингре, судя по всему, и впрямь обнаружили несказанные богатства. Трехог гудел от слухов о непродолжительном визите Лефтрина и его стремительном отъезде. Говорили, будто он завербовал себе в союзники семейство Хупрус. Действительно, капитан «Смоляного» закупил припасы, пользуясь обширным кредитом, который предоставили ему эти уважаемые торговцы. Мало того, Лефтрин бросил Совету обвинения в предательстве и нарушении контракта и сбежал из Кассарика, даже не получив причитающиеся ему деньги. Это выглядело настолько абсурдным, что напрашивалось лишь одно-единственное объяснение: очередное плавание вверх по реке сулит капитану такие баснословные прибыли, что сумма, которую ему должен заплатить Совет, кажется по сравнению с ними незначительной. И это еще больше разжигало всеобщее любопытство.
Почти все искатели приключений, последовавшие за «Смоляным» на небольших суденышках, уже вернулись несолоно хлебавши. А вот один корабль — кстати, сделанный из такой же покрытой особым составов древесины, что и тот, на котором путешествовал сам Гест, — как ни странно, так и не прибыл. И оставалось лишь гадать, затонул ли он или продолжает погоню. Хотя Гест от души надеялся на успех предприятия, он понимал, что добраться до сокровищ Кельсингры окажется непросто. Капитан судна, на котором они отплыли из Удачного, казался скрытным и неприветливым, ему явно не хотелось продавать Финбоку двухместную каюту до Трехога. Но Гест сумел настоять на своем. Правда, ему пришлось втаскивать Реддинга на борт в последнюю минуту, когда речники уже сосредоточились на отплытии и не стали выгонять лишнего пассажира. Гест подозревал, что капитан вряд ли выразит желание плыть дальше вверх по течению. Однако владеет судном не он. Возможно, настоящий хозяин проявит отвагу, пойдет на риск и согласится совершить плавание за одну десятую той доли сокровищ легендарного города Старших, которую в конце концов получит сам Гест.
Пока же он благоразумно помалкивал о своих планах. Правда, двое торговцев осмелились спросить у молодого Финбока, не связан ли его приезд в Трехог с исчезновением жены. В ответ он лишь смерил их суровым взглядом. Нет смысла болтать: кто угодно может протянуть руки к состоянию, которое по праву принадлежит только ему. Гест вздохнул и заставил себя переключиться на текущие дела. Как бы ему ни хотелось забыть о том, что ждало его в ближайшем будущем, он прекрасно понимал: необходимо сперва покончить с чужой проблемой, а уж потом думать о собственных интересах. Ничего, скоро все неприятности будут позади, и вот тогда он точно выкинет из головы проклятого калсидийца.
— А теперь надо подождать, — объявил Гест, осторожно усаживаясь на единственный имевшийся в комнатке стул — довольно странный предмет мебели, сплетенный из сухой лозы.
Плоская подушка не отличалась мягкостью, а кусок полотна сзади практически не давал опоры спине. Ладно, пусть ноги хоть немного отдохнут после хождения по этим бесконечным лестницам.
Обведя взглядом обшарпанные стены и потолок, Реддинг со стоном плюхнулся на кровать — такую низкую и неудобную, что колени у него задрались вверх. Он оперся о них руками и подался вперед, недовольно щурясь:
— Ну и чего мы ждем?
— Не мы, а я. Извини, что не предупредил тебя раньше, но боюсь, моя первая встреча должна быть полностью конфиденциальной. Если все пойдет по плану, то вскоре меня навестит некий человек, отозвавшийся на записку, которую ты оставил в Трехоге у Дроста, хозяина таверны «Жаба и весло». Мне необходимо кое-что ему передать. А тебе, мой милый, следует уйти. Погуляй пока, развлекись, а когда мои дела будут завершены, я попрошу, чтобы хозяйка послала за тобой мальчишку.
Реддинг выпрямился и заморгал:
— Развлечься? В этой обезьяньей деревне? Где именно тут можно погулять, позволь тебя спросить? Вот-вот стемнеет, а ветки деревьев, которые местные жители называют дорогами, становятся скользкими… И ты хочешь, чтобы я ушел отсюда и где-то бродил в одиночестве? И как, интересно, ты отправишь за мной мальчишку, если не будешь знать, где я? Гест, это уже чересчур! Ты сам пригласил меня сопровождать тебя в этой странной поездке, и до этой минуты я делал все по-твоему: карабкался по деревьям, оставлял тайные записки в грязных тавернах и даже таскал за тебя тот ящик, словно ишак-древолаз! Но сейчас я проголодался, промок насквозь, продрог до костей — и ты хочешь, чтобы я снова вышел из дома и сгинул в этом отвратительном месте?
Пылая гневом, Реддинг вскочил и попытался пройтись по тесной комнатушке. Теперь он напоминал пса, который крутится у себя в конуре, прежде чем улечься спать. Из-за метаний Реддинга хлипкое жилище начало раскачиваться. Он замер с сердитым видом. Похоже, у него закружилась голова. Гест наблюдал за тем, как ярость Реддинга доходит до точки кипения.
— Я не верю, что у тебя намечается здесь какая-то сверхсекретная встреча! По-моему, ты мне просто не доверяешь. Я не собираюсь быть твоей комнатной собачонкой, как Седрик: зависеть от тебя во всем, никогда ничего не предпринимать самому! Если ты нуждаешься в моем обществе, Гест Финбок, то тебе придется меня уважать. Я приехал в эту дыру для того, чтобы приобрести товары Дождевых чащоб. Я независимый торговец. Поэтому я взял с собой деньги. Мне казалось, что, раз уж мы стали добрыми друзьями, я смогу воспользоваться и твоими деловыми контактами. Не конкурировать с тобой, не пытаться перехватить нечто, нужное тебе самому, но вложить немного собственных средств в те вещи, которые ты не сочтешь достойными своего внимания. А сейчас ты собираешься прогнать меня, словно безмозглого лакея. Нет уж, хватит, Гест Финбок! Такой расклад меня совершенно не устраивает.
Можно подумать, что сам Гест устал и продрог меньше, чем Реддинг. Да еще и этот ужасно неудобный стул. У Седрика хватило бы ума не скандалить в такой момент. Гест уставился на розовощекого коротышку, выпятившего нижнюю губу, словно надувшийся ребенок, и пыхтящего, как мопс, — и всерьез подумал, не бросить ли его здесь, в Кассарике, одного. Пусть посмотрит, хорошо ли у него получится быть «независимым торговцем».
И вдруг Геста осенило.
— Ты прав, Реддинг, — произнес он. Подобное признание настолько изумило его спутника, что Гест с трудом удержался от хохота. Однако он напустил на себя серьезный вид и продолжил: — Давай я прямо сейчас докажу, как тебе доверяю. Я поручу тебе самому провести переговоры и оставлю в комнате одного. Люди, с которыми ты встретишься, — представители крупных торговых компаний. Возможно, ты сильно удивишься, обнаружив, что они из Калсиды…
— Калсидийские купцы? Здесь, в Дождевых чащобах? — Реддинг был искренне потрясен.
Гест выгнул бровь:
— Ну ты ведь должен знать, что я бывал по торговым делам в Калсиде, а следовательно, у меня есть там связи. А после окончания военных действий в Удачном открыли свои представительства целых три калсидийских торговых дома. Между прочим, я слышал, что несколько членов Совета торговцев в Удачном говорили, что, по их мнению, установление деловых отношений с Калсидой станет отличным выходом из ситуации. Так что прочный мир не за горами. Когда экономические цели и выгоды сходны, страны редко начинают враждовать.
Он говорил гладко и убедительно. Реддинг морщил лоб, но кивал. Гест сделал решительный шаг, полагая, что теперь любовник примет на веру любые его утверждения.
— Тебе не следует удивляться тому, что некоторые калсидийские предприятия хотят найти деловые контакты в Дождевых чащобах. Существуют, конечно, и отдельные отсталые личности, которым это не нравится. Именно поэтому мы и держим свои переговоры в тайне. Вероятно, ты узнаешь одного из этих людей, Бегасти Кореда. Он уже бывал в Удачном, прежде чем перенести центр своей деятельности сюда, в Кассарик. Второго, Синада Ариха, я никогда раньше не встречал. Но я навел о нем справки и получил наилучшие отзывы и самые надежные рекомендации. Мне… то есть, получается, нам… доверили передать обоим упомянутым господам вести из дома. Ну и подарки, которые хранятся в двух шкатулках. Они лежат в том самом ящичке, который ты старательно хранил для меня с момента нашего отъезда из Удачного. — Гест понизил голос и зашептал: — Подарки и сопровождающее их послание исходят от некой влиятельной персоны, которая очень близка к властям Калсиды. Полагаю, что Бегасти Коред наверняка захочет переговорить со мной наедине, хотя в прошлом с ним общался Седрик. А весточка, которую нам надо передать, касается товара, который им обещал доставить… угадай кто?.. Естественно, Седрик Мельдар. И разумеется, он ничегошеньки не сделал, даже пальцем не пошевелил. В общем, ты понимаешь, насколько щекотливо наше с тобой положение, не правда ли? Ты должен передать послание, вручить шкатулки и поторопить наших друзей, чтобы они связались с Седриком, если у них имеется такая возможность. Пусть они убедят Мельдара в том, что тянуть с поставками обещанного товара нельзя, это вопрос чрезвычайной важности.
Гест втянул побольше воздуха, раздувая ноздри, и доверительно признался Реддингу:
— Боюсь, что моей репутации сильно повредило то, что Седрик исчез, не исполнив своей роли в этой сделке. Сам понимаешь, мне необходимо восстановить свое доброе имя, а потому я готов перенести все тяготы путешествия. В частности, необходимо попросить Бегасти Кореда подписать бумагу о том, что он вел переговоры исключительно с Седриком, а не со мной. А если у него сохранился экземпляр первоначального соглашения, то лучше всего было бы, чтобы он отдал его нам.
Гест и сам поразился тому, как вдохновенно излагает. Мысли его неслись стремительно. До чего же удачно все складывается! Реддинг выполнит грязную работу вместо него! И если любовник добудет у Кореда такое заявление, то он, сам ни о чем не подозревая, избавит Геста от назойливости калсидийца. Однако если вдруг встреча с калсидийцем в Дождевых чащобах повлечет за собой неприятные последствия, то с ними опять же столкнется бедолага Реддинг. Ведь именно он отнес сообщение в ту таверну. А сейчас он закончит выполнять поручения, избавив Геста от возможных обвинений в предательстве в обозримом будущем.
Реддинг согласно закивал, глаза его заинтересованно блестели. Необычные аспекты предстоящей авантюры полностью завладели его воображением. Гест снова глубоко вздохнул, прикидывая, нет ли в его плане недостатков. Конечно, калсидиец приказал ему доставить послание лично, но откуда он узнает, что имели место некоторые коррективы? Ничего, Гест выкрутится. А Реддингу так и надо: когда калсидийцы вскроют свои страшные «подарки» в этой древесной комнатушке, он мигом увидит, к чему приводят просьбы о самостоятельности и прочей ерунде.
Гест заставил себя улыбнуться любовнику и проникновенно произнес:
— Я знаю, что ты сравниваешь себя с Седриком и гадаешь, доволен ли я тобой. Так вот, сейчас я даю тебе возможность доказать мне свою значимость. Если ты исправишь ошибки, которые допустил в наших переговорах Седрик, то этим продемонстрируешь собственное превосходство. Я считаю, что ты достоин такого доверия, Реддинг. А то, что ты поставил вопрос ребром, ясно свидетельствует: у тебя есть необходимая деловая хватка. Ты сможешь быть моим торговым партнером.
Румянец на щеках Реддинга становился все ярче. На лбу у него выступили капельки пота, он задышал ртом.
— А послание, про которое ты говорил? Оно в шкатулках? — выпалил он.
Гест покачал головой:
— Нет, его ты должен передать на словах. Секундочку… — Он откашлялся и вспомнил слова, которые его заставили выучить наизусть. — «Ваши старшие сыновья шлют родителям привет, ваши наследники благоденствуют под опекой герцога. Однако, к сожалению, не все члены ваших семей могут похвастаться тем же. А чтобы положение не изменилось к худшему, вам обоим следует поскорее завершить свою миссию, а то терпение властителя Калсиды может ведь и иссякнуть. Дары же посланы вам для того, чтобы напомнить: от вас по-прежнему с нетерпением ожидают обещанного товара. Герцог желает, чтобы вы приложили все силы к тому, дабы получить его как можно скорее».
Реддинг распахнул глаза:
— Я должен использовать именно эту формулировку?
Гест на мгновение задумался. А потом кивнул:
— Да. У тебя есть бумага и чернила? Я сейчас продиктую тебе текст, а ты можешь зачитать его, если не успеешь быстро заучить.
— Я… ну… при мне нет, но… повтори-ка еще раз. Я смогу все запомнить и передать если не слово в слово, то достаточно точно, чтобы не было заметно никакой разницы. Герцог? Милосердие Са да пребудет с нами — неужто речь и впрямь идет о властителе Калсиды? Ох, Гест, вот они… настоящие контакты в самых верхах! Мы и вправду балансируем на краю пропасти! Теперь я понимаю, почему ты требовал скрытности. Я не подведу тебя, друг мой. Клянусь! Но где тем временем будешь ты? Разве тебе нельзя остаться здесь и самому передать калсидийцам послание?
Гест задумчиво склонил голову к плечу:
— Повторяю еще раз: встреча должна быть сугубо конфиденциальной. Калсидийцы рассчитывают увидеть здесь одного человека, а не двух. Так что я удалюсь — выпью где-нибудь чашку горячего чая или погуляю, пока ты будешь заниматься столь важным делом. — Он сделал паузу и резко спросил: — Разве ты не этого добивался?
— Прости… Я и не думал выгонять тебя на улицу, и мне очень жаль…
— Нет! Стоп! — прервал Гест виноватый лепет Реддинга. — Никаких сожалений! Ты поставил мне свои условия, и я тебя уважаю. Так что я ухожу, это не обсуждается. Но сперва давай порепетируем, как ты им все скажешь.

Они увидели первого дракона, когда Лефтрин мог с уверенностью утверждать, что до Кельсингры плыть еще не меньше трех дней. О его приближении предупредил сам живой корабль: не напрямую, а внезапной дрожью, которая пробежала по позвоночнику капитана и закончилась покалыванием по всей голове. Лефтрин почесал затылок и обратил взгляд в небо, проверяя, не хочет ли Смоляной предостеречь его о приближении бури, — а вместо этого заметил крошечный осколок сапфира, парящий на фоне серого облачного покрова.
Он исчез, и на мгновение Лефтрину показалось, что это был просто обман зрения. А потом появился снова: сначала как бледно-голубой опал, подмигивающий ему сквозь дымку, а потом — как сияющий синевой самоцвет…
— Дракон! — закричал капитан, указывая вверх и заставив остальных вздрогнуть.
Хеннесси мгновенно оказался рядом с ним. Он был самым зорким из всех членов команды и в очередной раз доказал это, заявив:
— Вижу Синтару! Вот бело-золотой узор у нее на крыльях! Она научилась летать!
— Я вообще едва различаю, что над нами парит дракон, — добродушно проворчал Лефтрин. Он не сдержал радостной улыбки. Значит, драконы уже летают! По крайней мере, один из них. Капитан и сам удивился наполнившему его душу ликованию. Он был горд, словно отец, наблюдающий первые шаги своего дитяти. — Интересно, насколько далеко продвинулись другие?
Хеннесси не успел ничего сказать в ответ.
— Вы не могли бы окликнуть драконицу? Дать ей сигнал, что она нам срочно нужна? — Рэйн с громким топотом пронесся по палубе и выкрикнул свой вопрос, еще не добравшись до Лефтрина. Его лицо освещала безумная надежда.
— Нет. — Капитан не стал его обманывать. — Но даже если бы и могли, на этом участке реки нет ни единого островка. Драконице здесь не приземлиться. Но ее появление радует, Хупрус. Утешайся хотя бы тем, что увидел Синтару в полете. Мы всего в нескольких днях пути от Кельсингры. Уже очень скоро мы окажемся там, где есть драконы, и, надеюсь, сумеем получить помощь, которая нужна вашему малышу.
— А Смоляной не может идти быстрее?
Капитан пожал плечами. Он сочувствовал молодому отцу, но ему надоело постоянно повторять одно и то же.
— Корабль старается изо всех сил. Большего никто из вас от Смоляного требовать не может.
Казалось, Рэйну хотелось добавить что-то еще, но этому помешали далекие крики, раздавшиеся ниже по течению. Оба мужчины одновременно обернулись к корме и застыли.
Судно из Удачного тоже не отставало. Их вахтенный только что заметил дракона: видимо, заинтересовался тем, почему люди на Смоляном перекрикиваются и указывают в небо. Лефтрин вздохнул. Ему надоело постоянно видеть сзади этот так называемый несокрушимый (то есть непроницаемый для едкой речной воды) корабль. Раз за разом Смоляной отрывался от погони, продолжая путешествие ночью, но спустя день или два преследователь опять появлялся на горизонте. Узкое судно двигалось необъяснимо быстро. Лефтрин подозревал, что команда рискует жизнью, гребя день и ночь, чтобы успевать за ними. Наверняка матросам хорошо платят. Он всей душой желал, чтобы преследователи сдались и вернулись обратно. Теперь, когда они увидели летящего дракона, все еще больше осложнилось.
Если Синтара и заметила кого-то из них, то никак этого не показала. Она высматривала добычу — летала над берегами, описывая широкие круги. Надо будет отметить это место на карте, решил Лефтрин. Он подозревал, что если дракон здесь охотится, значит поблизости имеется твердая почва. Капитан не допускал мысли о том, что Синтара стала бы пикировать на животных, рискуя обрушиться вниз сквозь кроны и завязнуть в трясине. И уж конечно, она бы не кинулась на какого-нибудь речного обитателя. Такое исключено. За кустами и зарослями высоких деревьев должны быть низинные луга или пологие холмы — предвестники зеленых пейзажей Кельсингры. Это необходимо выяснить. Если не сейчас, то в ближайшем будущем.
— Это Тинталья летит сюда?
Рэйн отвел взгляд от наполненных верой ярких глаз Малты и покачал головой:
— К сожалению, нет. Думаю, что, будь это Тинталья, мы бы почувствовали. Там кружится одна молоденькая синяя самка по имени Синтара. Лефтрин сказал, что, даже если бы он ее и позвал, ей тут все равно негде приземлиться. Но мы уже скоро доберемся до Кельсингры. Пара-тройка дней — и будем на месте. Так что не волнуйся, милая. И с Фроном все будет в порядке.
— Пара-тройка дней! — уныло повторила жена Рэйна и посмотрела на их спящего ребенка.
Малта не решилась произнести вслух то, о чем думали они оба. Возможно, у их малыша нет в запасе даже нескольких дней.
Сначала во время их пребывания на борту Смоляного малыш немного окреп. Он сосал грудь и дремал, а когда просыпался, то внимательно таращился на родителей своими темно-синими глазками, потягивался, извивался — и потихоньку рос. Его ручки и ножки стали пухленькими, а щечки округлились. Тельце ребенка приобрело здоровый розовый цвет, и он стал меньше походить на ящерку: в душе родителей зародилась робкая надежда на то, что грозящая их сыну опасность миновала.
Но к сожалению, улучшение оказалось лишь временным. Теперь сон малыша стал беспокойным и тревожным. Он подолгу плакал и никак не мог угомониться. Кожа у него пересохла, а глазки отекли. Рэйн заставлял себя быть терпеливым, хотя никогда прежде не сталкивался ни с чем столь невыносимым, как необходимость баюкать постоянно вопящего младенца. Он держал сына на руках часами, пока Малта запиралась в другой каюте и отдыхала. Родители перепробовали все: они туго пеленали малыша и добавляли в молоко ром, чтобы успокоить кишечные колики. Фрона подбрасывали и пытались рассмешить, купали в теплой воде и укачивали… Ему пели колыбельные, его оставляли выплакаться, над ним рыдали. Однако ничто не прерывало его пронзительного нескончаемого крика. Рэйн чувствовал себя беспомощным и растерянным, а Малта погрузилась в глубокое уныние. Когда ребенок спал, кто-то из родителей всегда дежурил рядом. Они опасались, что каждый его вздох может оказаться последним.
— Пусть он поспит один. Пойдем. Встань и разомнись немного, подыши свежим воздухом.
Малта неохотно поднялась, оставив Фрона в его корзинке. Рэйн обнял ее за талию и вывел из парусиновой палатки на открытую палубу. Ветер крепчал, обещая новые дожди, но это не заставило щеки Малты зарумяниться. Бедняжка совсем измучилась. Рэйн взял жену за руку, ощутив тонкие косточки под бледной кожей. Волосы у нее свалялись и выбивались из золотистых кос, сколотых на голове. Он не помнил, когда она в последний раз их расчесывала.
— Тебе надо больше есть, — мягко сказал Рэйн и заметил, как Малта вздрогнула, словно бы муж ее в чем-то упрекнул.
— У меня много молока, и Фрон хорошо сосет. Но непохоже, чтобы это шло ему на пользу.
— Я имел в виду другое. Подумай о себе. И о нашем сыне, конечно. — Рэйну с трудом удавалось подбирать слова, и он замолчал. Притянув жену к себе, он закутал ее плащом и посмотрел вдаль поверх ее головы. — Капитан Лефтрин сообщил мне, что, когда Смоляной в прошлый раз шел по реке, русло внезапно стало настолько мелким, что они метались в поисках нужного протока. Трудно поверить, правда?
Малта взглянула на широкий разлив реки и кивнула. Это место сейчас больше напоминало прозрачное озеро. На данном отрезке течение действительно замедлило ход, а плавучих растений стало больше. И похоже, кувшинки и лилии верили в то, что весна уже близко. Новые отростки поднимались из воды, дожидаясь тепла, чтобы развернуть листья. Черные ленты водорослей усыпали зеленые почки.
— В давние времена Старшие строили на берегах реки великолепные жилища с убежищами для драконов. Некоторые дома возвышались на сваях: сейчас они превратились бы в островки. Другие чуть отстояли от берега. Хозяева предлагали залетным драконам всевозможные удобства. Каменные платформы, которые нагревались, когда дракон устаивался на них. Комнаты со стеклянными стенами и экзотическими растениями, где гостям было приятно спать в суровые зимние ночи. По крайней мере, капитан Лефтрин утверждает, что так ему рассказывали сами драконы. — Он указал на далекий склон, поросший голыми березами. Белые стволы чуть-чуть порозовели, что свидетельствовало о наступлении весны. — Думаю, мы возведем свой особняк вон там, — торжественно объявил Рэйн. — Обязательно с белоснежными колоннами, согласна? И громадным садом на крыше. Непременно посадим в несколько рядов декоративную брюкву.
Он заглянул жене в лицо, надеясь, что пробудил на нем улыбку. Но его попытка отвлечь Малту забавными фантазиями провалилась.
— Как ты думаешь, драконы помогут нашему малышу? — прошептала она.
Рэйн перестал притворяться. Его терзал тот же самый вопрос.
— Конечно помогут. А почему бы и нет? — Он попытался сделать вид, будто не разделяет сомнения жены.
— Потому что они — драконы. — Голос Малты звучал устало и безнадежно. — А эти создания могут быть бессердечными. Такими же жестокими, как Тинталья. Она ведь бросила сородичей, когда те голодали. Она превратила Сельдена в своего певца, очаровала его магией, а потом отправила в неизвестность. А когда мой младший брат исчез неизвестно куда, то это ее, похоже, ничуть не обеспокоило. Тинталья предала нас — и ни на минуту не задумалась о том, как это отразилось на нашей жизни. Скажешь, не так?
— Так, — кивнул Рэйн. — Но это еще не значит, что и все остальные драконы тоже такие, как и Тинталья.
— Они были точно такими же, когда я приезжала к ним в Кассарик. Мелочные и себялюбивые создания!
— Бедняги были еле живые от голода и совершенно беспомощные! Я не встречал настолько хрупких и одновременно эгоистичных существ. Но в таких обстоятельствах у кого угодно проявляются самые плохие качества.
— А что, если драконы не захотят помочь Фрону? Что нам делать тогда?
Он притянул Малту к себе:
— Давай не будем придумывать себе проблемы на завтрашний день. Сейчас Фрон жив и спит. По-моему, тебе следует перекусить, а потом тоже вздремнуть.
— А по-моему, вам обоим следует пообедать, а потом вместе лечь спать у себя в каюте. Я побуду с Фроном.
Рэйн поднял голову и улыбнулся сестре, которая появилась на палубе:
— Спасибо тебе, Тилламон, ты такая отзывчивая! Ты и правда не против?
— Разумеется, нет.
Волосы у молодой женщины были распущены, и порывом ветра одну прядь отбросило ей на лоб. Тилламон смахнула ее назад — и простой жест, открывший ее лицо, привлек внимание Рэйна. Щеки сестры разрумянились, и Рэйн вдруг понял, что уже много лет он не видел ее такой молодой и полной жизни.
Не подумав, он выпалил:
— У тебя очень счастливый вид!
Она горячо возразила:
— Нет, Рэйн, я боюсь за Фрона не меньше вас!
Малта медленно покачала головой. Ее улыбка получилась грустной, но искренней.
— Мы это знаем, милая. Ты всегда рядом и готова помочь. Но это не значит, что тебе нельзя радоваться тому, что ты обрела во время плавания. Ни я, ни Рэйн нисколько не обижены на тебя…
Малта осеклась и посмотрела на мужа. Рэйн недоуменно заморгал.
— А что обрела моя сестра? — спросил он.
— Любовь, — смело ответила Тилламон и встретилась с ним взглядом.
Рэйн в первый момент опешил, а потом вдруг все понял. Теперь он нашел новое, совершенно неожиданное объяснение подмеченным за время долгого пути сценам, обрывкам случайно услышанных разговоров между Тилламон и…
— Хеннесси? — выдавил он, разрываясь между изумлением и огорчением. — Неужели твой избранник — Хеннесси, первый помощник капитана?
В тоне Рэйна слышалось явное осуждение: его сестра, родившаяся в семье уважаемых людей, процветающих торговцев, увлеклась обычным моряком? Самым простым человеком, который ей не ровня?
Губы Тилламон плотно сжались, а глаза потускнели.
— Да, Хеннесси. И тебя это не касается, братишка. Я уже давно совершеннолетняя. И принимаю решения сама.
— Но…
— Я очень устала! — внезапно вмешалась Малта, поворачиваясь в объятиях мужа. — Прошу тебя, Рэйн. Давай воспользуемся предложением Тилламон и приляжем… Давненько мы не спали рядом, а я ведь всегда чувствую себя отдохнувшей, когда ты возле меня. Пожалуйста, пойдем.
Она потянула его за руку, и Рэйн неохотно повиновался. Малте действительно надо выспаться, это гораздо важнее, чем выяснять отношения с сестрой. Но позже они обязательно серьезно поговорят. Он молча последовал за женой в каюту, где им можно было остаться вдвоем. Каюта была простенькой, немногим лучше большого ящика, закрепленного на палубе. На полу лежал тюфяк, на котором они спали по очереди. Несмотря ни на что, Рэйн действительно рад был возможности обнять Малту и оберегать ее сон. Ему надоело валяться здесь в одиночестве.
Казалось, Малта читает его мысли.
— Не трогай сестру, Рэйн. Подумай о том, что есть у нас и какое утешение приносит нам любовь. Как мы можем возмущаться, если Тилламон ищет того же?
— Но… с Хеннесси?
— С мужчиной, который усердно работает и любит свое дело… С тем, кто видит Тилламон — и искренне ей улыбается, а не насмешливо кривится или отворачивается. Думаю, он и правда любит твою сестру, Рэйн. Но даже если и нет, Тилламон права. Она взрослая женщина, причем уже давно. Не нам решать, кому она отдаст свое сердце.
Рэйн набрал воздуха, чтобы возразить, но только тяжело вздохнул, а Малта тем временем подняла засов и распахнула дверь. Душная маленькая каюта вдруг показалась ему манящей и уютной. Острое желание сжать жену в объятиях внезапно захлестнуло его.
— Для тревог у нас еще будет время. А сейчас нам надо поспать, пока есть такая возможность.
Он согласно кивнул и зашел внутрь следом за Малтой.

Двадцать пятый день месяца Рыбы, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
Торговцу Коруму Финбоку в Удачный — 
от его друга из Кассарика 

Необходимость соблюдать осторожность значительно возросла, а вместе с нею увеличились и мои расходы. Очень рассчитываю на то, что очередная выплата будет вдвое больше предыдущей. Вознаграждение следует отправить в виде наличных и доставить мне незаметно. Твой прошлый посланец оказался полным идиотом: явился прямо ко мне на службу в разгар рабочего дня и вручил кредитное письмо, а не наличные, как между нами было условлено. 
По этой причине сегодня я шлю лишь самое краткое изложение того, что я сумел разузнать. Все детали могу сообщить после оплаты. 
Путешественник прибыл, но не один. Его цель, похоже, совсем не та, о которой ты упоминал, господин. Между прочим, у тебя появился конкурент: еще один незнакомец посулил мне немалые деньги за сведения об этом человеке. Я пока не стал ему ничего говорить, но смею напомнить, что я такой же торговец, как и ты, вот только мой товар — сведения. А какой торговец откажется заключить выгодную сделку с покупателем, который предложит ему лучшую цену? 
Новостей с верхнего течения реки немного, но они могут показаться тебе весьма любопытными, господин мой. Однако я не сообщу более ни слова, пока не получу наличные. Деньги следует доставить в Трехог, в ту гостиницу, о которой я уже упоминал, и вручить женщине с рыжими волосами и татуировкой на щеке в виде трех роз. 
Если мои требования не будут выполнены, то наши отношения на этом и закончатся. Ты не единственный, кто хочет получать от меня ценные сведения. Есть и другие желающие. И некоторым было бы весьма любопытно узнать кое-что о наших делах и кое-каких ваших проблемах. 
Как говорится, умный поймет с полуслова. 

Глава 5. Прыжок очертя голову

Доставить драконов с прибрежного луга к мосту оказалось не так-то просто. Седрик стоял рядом с Карсоном и смотрел, как последний из больших драконов спускается по крутому склону и направляется к древней дороге. Их питомцы уже проложили на берегу глубокую борозду с оползнями из глины, камней, рыхлой земли и веток, которые теперь веером валялись на старой дороге внизу. Тиндер, лиловый любимец Нортеля, наконец-то добрался до дорожного настила и отряхивался от песка.
Остались только два мелких дракона — Релпда и Плевок.
— Мерзкая холодная грязь! — сетовала Релпда.
— Я пытался уговорить тебя спускаться первой, пока остальные не испортили поверхность склона, — напомнил ей Седрик.
— Не хотела. Не хочу. Слишком сложно…
— С тобой ничего не случится. Ты съедешь вниз — и окажешься на дне оврага, — попытался успокоить ее хранитель.
— Ты покатишься, как камень, и тебе еще повезет, если ты не переломаешь себе крылья, — добавил зловредный Плевок.
Его серебристо-серые глаза налились алым и медленно вращались. Похоже, он наслаждался тем, что ему удалось испугать Релпду. Седрика так и подмывало треснуть этого паршивца чем-нибудь потяжелее. Но он подавил свой порыв, прежде чем Релпда или Плевок успели о чем-либо догадаться, и постарался наполнить свои мысли и слова спокойной уверенностью:
— Релпда, послушай меня. Я бы не просил тебя сделать что-то, если бы считал это опасным. Нам надо попасть вниз, а путь только один. Давай просто съедем по склону и присоединимся к остальным драконам на мосту.
— А когда ты окажешься там, он захочет, чтобы ты прыгнула с моста в реку и утонула!
Судя по тону Плевка, он был в полном восторге.
— А ну-ка помолчи! — сурово предостерег его Карсон, но серебряного дракона это нисколько не смутило.
— Мой хранитель хочет, чтобы я тоже утонул, — сообщил он Релпде доверительно. — И он мог бы не охотиться так много, чтобы меня кормить. У него появится куча времени, чтобы кувыркаться в постели с твоим хранителем.
Карсон стиснул губы, неожиданно резко рванулся вперед и ударил плечом драконью лапу, вложив в это всю мощь своего мускулистого тела. Плевок стоял возле самого края обрыва и недовольно косился на крутой склон. Он закачался, отчаянно пытаясь удержаться на месте, но это удалось ему лишь на миг. А затем серебристый Плевок дернул хвостом, сбив Карсона с ног, — и внезапно оба заскользили вниз, пытаясь притормозить в глиняной борозде. Охотник рванулся вперед и ухватился за кончик крыла дракона. Тот дико затрубил на ходу, и Карсон присоединил к его кличу собственное улюлюканье. Седрик понял, что на самом деле оба нисколько не испуганы стремительным спуском.
— Им это нравится? Пачкаться и катиться с горы? — недоуменно поинтересовалась медная Релпда, озвучив его собственные мысли.
— По-видимому, да, — растерянно ответил Седрик.
А Плевок и его хранитель уже добрались до дна и выехали на дорогу в фонтане рыхлой земли. Поднявшись, Карсон тщетно попытался отряхнуться и крикнул, обращаясь к оставшимся наверху:
— Совсем не страшно! Спускайтесь!
— Ничего не поделаешь, — проворчал Седрик.
Он вгляделся в склон, пытаясь понять, нет ли более простого, безопасного и чистого пути. Другие драконы вместе с людьми уже добрались до обрушившегося моста. А Карсон дожидался их с Релпдой, глядя наверх. Плевок раскрыл крылья и тряс ими, не обращая никакого внимания на то, что осыпает своего хранителя грязью.
— Не тяни до вечера! — добродушно посоветовал драконице Карсон.
— Она всегда самая последняя! — заявил Плевок.
— Иду! — неохотно пообещал Седрик.
Он развернулся боком, решив применить собственную тактику.
— Только без грязи! — упрямо заявила Релпда.
— Моя медная красавица, мне это так же неприятно, как и тебе. Пожалуйста, не упрямься.
Седрик не хотел даже думать о том, сколь сложная задача ждет его после спуска: надо будет убедить подопечную прыгнуть с моста и взлететь. Ему казалось, что она справится. Все драконы в последнее время тренировались весьма усердно, и большинство уже способны были на некоторое время зависать в воздухе. Он был почти уверен, что Релпда благополучно долетит до Кельсингры. Почти. Однако полностью справиться со своим беспокойством не мог. Карсон уже предостерегал Седрика относительно этой опасности. Если он будет сомневаться в Релпде, то и ей придется несладко: хранитель невольно заронит сомнения в ее душу. А такого допускать нельзя ни в коем случае.
Отойдя от борозды, оставленной крупными драконами, Седрик начал осторожный спуск, двигаясь по склону наискосок. Он успел сделать шагов пять, когда его нога неожиданно соскользнула. Он рухнул на землю, ударился бедром, перекатился на живот и отчаянно вцепился в жесткую траву, вырвав ее с корнем. Юноша кубарем покатился вниз, под сдавленный смех Карсона и веселый рык Плевка. Два раза Седрику удавалось остановиться, но стоило ему попытаться встать на ноги — и спуск продолжался снова, прежним образом. Когда он наконец добрался до ровной поверхности и сумел сесть, Карсон подбежал к нему и протянул руку, чтобы хоть как-то помочь.
— Что здесь смешного? — возмутился Седрик, увидев, что глаза охотника так и искрятся весельем.
Однако спустя несколько мгновений он уже стоял в полный рост и тоже широко ухмылялся. А потом принялся за дело: надо было очистить тунику и брюки, сшитые из ткани Старших, от грязи и репейника. Когда Седрик закончил, ладони у него были черными, зато одежда сверкала лазурью и серебром точно так же, как и прежде. Он взглянул на Карсона, на его покрытый пятнами кожаный костюм охотника.
— Я ведь говорил тебе: попробуй носить что-нибудь другое! Рапскаль привез достаточно одежды Старших!
Карсон смущенно пожал плечами:
— От давних привычек отказаться трудно. — Заметив во взгляде Седрика глубокое разочарование, он добавил: — Может, позже, когда мы переберемся в город… Я чувствую себя неловко, если привлекаю к себе внимание яркими тряпками.
— А как же я? Хочешь сказать, что и мне эти тряпки не к лицу?
Карсон лукаво улыбнулся:
— Мне гораздо больше нравится, когда ты их снимаешь. Но… не буду отрицать: тебе эти наряды и впрямь идут. В отличие от меня. Ты ведь такой красавец. Тебе надо носить красивые вещи.
Юноша лишь покачал головой в ответ на комплимент, хотя ему и приятно было его слышать. Карсона не переделаешь, и Седрик в принципе не собирался ни на чем настаивать. Да и зачем этому здоровяку меняться? Если бы от Седрика потребовали полной откровенности, то он вынужден был бы признаться, что в Карсоне, облаченном в грубый костюм, есть особая дикая привлекательность. Да и в чем еще ходить настоящему охотнику, как не в шкурах собственноручно добытых животных?
— Мне одежда Карсона тоже нравится, — неожиданно заметил, обращаясь к Седрику, Плевок. — Из-за нее он пахнет убийством и мясом. Отличный запах.
Молодой человек отвернулся, не желая признавать, что порой серебряный дракон слишком хорошо знает его самые потаенные мысли. Он посмотрел на вершину холма и на Релпду, которая замерла на краю обрыва и таращилась вниз, нервно переступая передними лапами. Все, кроме Карсона и Плевка, ушли вперед, не дожидаясь их.
— Поторопись, моя медная королева, иначе мы надолго тут застрянем!
— И ты прыгнешь последней, как была последней вообще всегда и во всем! — неуместно поддел ее Плевок. — Давай, медная коровища, найди в себе хоть соломинку отваги и скатись вниз!
— Пусть он прекратит издеваться над моей драконицей! — гневно потребовал Седрик у Карсона. — Он разозлит Релпду, и тогда мне не удастся ее уговорить!
Даже издалека Седрик видел, что вращающиеся глаза Релпды покраснели от злости. Она подняла голову, выгибая шею, и ее шипастый воротник встопорщился, демонстрируя то, как разъярена драконица. Ее чешуя стала ярче: все туловище загорелось, как медный котел, перегревшийся на плите.
— Последней? — крикнула она. — Это ты будешь последним и никогда не найдешь себе пары, блестящая жаба! — Она перевела гневный взгляд на Седрика. — Не люблю грязи! — объявила медная драконица, резко развернулась, отпрянув от края, и исчезла.
— Вот что ты наделал! — укоризненно заявил Седрик ничуть не смутившемуся Плевку. — Теперь она вернется в поселок, и мне придется потратить еще один день, чтобы…
Он не успел договорить. Раздался оглушительный топот, хранитель вскинул голову и заметил свою драконицу. Релпда примчалась к обрыву и… прыгнула в воздух.
— Беги! — завопил Карсон, но Седрик не смог пошевелиться. Его охватил страх — за нее и за себя.
Релпда расправила крылья, и он невольно пригнулся, закрывшись ладонями: миниатюрная — по драконьим меркам — медная красавица падала прямо на них. Крылья ее распахнулись, и Седрик в ужасе увидел, как Релпда отчаянно ими захлопала. Он зажмурился.
Спустя секунду, поняв, что его не раздавили, юноша снова открыл глаза. Карсон изумленно разинул рот. И вдруг в его сознание пробился торжествующий крик Плевка:
— Она летит! Медная королева полетела!
Седрик озирался по сторонам. Куда же смотрит Карсон? Наконец рослый охотник обнял его за плечи и указал в сторону реки. Сперва Седрик ничего не мог различить. Но неожиданно его пронзила радость. Его дракон полетел! День выдался облачный, но Релпда отливала медью на фоне тусклого олова реки. Ее крылья были широко раскрыты: она парила. При этом драконица теряла высоту, и Седрик точно определил, где именно она соприкоснется с водой: не добравшись даже до середины русла.
— Давай! — хрипло прорычал он. — Маши крыльями, Релпда! Не сдавайся!
Карсон крепче сжал его плечи. Охотник молчал, но Седрик был уверен: он разделяет его мучительные переживания за подопечную. С моста донеслись голоса: другие хранители встревоженно спрашивали, что происходит. Дортеан оглушительно затрубил. Верас присоединила к нему свой пронзительный клич.
— ЛЕТИ!!! — прозвучал повелительный рык, полный ярости, и издал его Плевок. Серебристый дракон встал на задние лапы, раскинул крылья и замахал ими в беспомощной досаде. — Лети!
Седрик не в силах был наблюдать за этим — и в то же время не мог оторваться от завораживающего зрелища. Он ощущал панику Релпды и ее возбуждение, вызванное стремительным холодным ветром. Он чувствовал, как она пытается сгруппироваться. А потом: взмах, второй, третий — она начала работать крыльями. Смелый прыжок с обрыва буквально подкинул драконицу в воздух, так что теперь ей нужно было лишь довериться инстинктам. Но в ней уже пробудилась древняя память. Она была королевой и когда-то царила в небесах.
— Ни о чем не думай! Просто лети! — протрубил Плевок.
А в следующую секунду он тоже начал тяжелый разбег.
— Эй, Плевок!
Карсон бросился за ним. Седрик дернулся и побежал вперед. Ветер бил ему в лицо, и эти же вихри проносились мимо вытянутой шеи Релпды. Его драконицу трясли потоки воздуха над быстрой водой.
Седрик заставил себя остановиться и вновь крепко зажмурился:
Я с тобой, Релпда. Лети, моя красавица! Просто почувствуй полет. 
С тех пор как Седрик выпил кровь драконицы, он мог говорить с ней мысленно. Порой это немного рассеивало внимание, а иногда овладевало хранителем целиком. Он вдруг подумал, что подобная связь может не только отвлекать Релпду, но и быть для нее источником неуверенности. Так что сейчас никаких сомнений. Только медная королева, вольный воздух и Кельсингра впереди — город, который зовет ее к себе. Юноша вздохнул и полностью отдал себя Релпде, вливая силу в ее крылья и уверенность в ее сердце.
— Плевок, стой! — Откуда-то издали до него донесся крик Карсона.
Но Седрик продемонстрировал несгибаемую решимость, не позволив себе отвлечься. Очень хорошо. Крылья уже машут размеренно. Звук несущейся под ним воды остается всего лишь звуком: он не способен утащить драконицу вниз и на дно.
Впереди ждут сверкающие каменные стены Кельсингры. Там будет тепло,  — пообещал он Релпде, — и ты найдешь укрытие от нескончаемых дождей. Там много горячей воды, в которой можно будет лежать, избавляясь от непрерывной боли, вызванной холодами. 
Я лечу, медная королева! Мы поднимаемся ввысь — вместе! 
Чья-то посторонняя мысль вторглась в их общий разум. Плевок ринулся с моста, протолкнувшись между крупными дракононами и совершив прыжок первым.
Я поймал ветер и направляюсь к тебе. Мы воспарим вместе!  — окликал подругу серебряный дракон.
Внезапно Релпда стала махать крыльями иначе: медленнее и с большей силой. Она набирала высоту, и река оставалась далеко внизу. На одно головокружительное мгновение Седрик тоже увидел великолепную картину, представшую перед ее взором. Он никогда не предполагал, что живое существо способно столь четко различать мелкие детали на таком расстоянии. Человек, взобравшийся на вершину горы, чтобы полюбоваться панорамой, наверняка не заметил бы лося, дремлющего на склоне холма, или движение густой травы на лугу, где паслось какое-то стадо. Это были животные, напоминающие коз. Неожиданно Седрик вдруг ощутил мускусный запах самца, который вел стадо, и пяти… нет, шести самок, следующих за ним. Эта подробнейшая информация вливалась в его мозг совершенно незнакомым доселе образом. А потом его контакт с Релпдой резко прервался: то ли драконица вытолкнула хранителя из своего сознания, то ли он сам сбежал от нее? Седрик не мог сказать точно.
Он стоял, растерянно моргая в дневном свете и чувствуя себя так, словно только что очнулся от причудливого сна. Все вокруг казалось размытым, поэтому Седрик закрыл глаза и потер их — и только потом понял: к нему просто-напросто вернулось обычное человеческое зрение. Он тряхнул головой. Драконы и хранители собрались на дороге у моста. Карсон бежал к нему навстречу, и на лице его было странное выражение: смесь ликования и ужаса. А внимание Седрика привлекло движение на мосту — и он увидел, как оранжевый Дортеан промчался по каменному въезду, на миг замер, а затем прыгнул. При этом он распахнул крылья, демонстрируя их узор, похожий на огромные ярко-голубые цветы. Дракон идеально вытянул тело, превращаясь в стрелу, и вообще не упал, ни на дюйм, а сразу стал подниматься в воздух, мощно взмахивая крыльями. Кейз прыгал и приплясывал, в полном восторге от триумфального взлета своего красавца. Бокстер радостно бросился к своему двоюродному брату, принялся хлопать его по плечу и дико хохотать. Кейз торжествующе указывал вверх. А затем оба пригнулись и отбежали в сторону, чтобы пропустить Скрима: длинный худой дракон тоже стремительно несся к краю моста. Он без малейших колебаний ринулся вперед, став второй летящей оранжевой стрелой. Его длинное узкое туловище по-змеиному извивалось, когда он поднимался в небо.
— Седрик! — Юноша невольно залюбовался Скримом, но оклик Карсона отвлек его от созерцания полета. — Ты видишь наших драконов?
Любовник внезапно оказался перед ним, подхватил на руки и закружил.
— Ты видишь наших драконов? — повторил он свой вопрос.
— НЕТ! Эй, что ты творишь? Немедленно поставь меня на землю! — возмутился Седрик. Однако, когда здоровяк-охотник отпустил юношу, тот потерял равновесие и едва не упал, так что был вынужден крепко схватить Карсона за руку. — Да в чем дело? Где они?
— Вон там! — гордо объявил Карсон и указал вдаль, где находилась Кельсингра.
Седрик едва смел надеяться на то, что Релпда сумеет благополучно приземлиться на дальнем берегу. Он и представить себе не мог, что она добралась до города. Медная драконица кренилась набок и заваливалась на каждом повороте, но, хотя она и не отличалась легкостью и изяществом жаворонка, тем не менее полет ее был прекрасным. А внизу, отчаянно хлопая серебряными крыльями в попытке не отстать, мчался Плевок. Он летел с бо́льшим трудом, нежели Релпда, вовсю напрягая силы, однако его старания увенчались успехом. Карсон и Седрик изумленно увидели, что он догнал медную драконицу и взмыл выше. А потом внезапно спикировал на нее, и Седрик испуганно вскрикнул, безуспешно пытаясь предостеречь свою королеву. Однако Релпда заметила фокусы Плевка. В последний момент она плотно прижала крылья к туловищу и понеслась к земле. Затем постепенно выровнялась и начала планирование. Наконец Релпда расправила крылья и, словно вихрь, понеслась к далеким холмам. Плевок повторил ее маневр и почти не отставал от драконицы. Когда Релпда скрылась за холмистой грядой, Седрик воскликнул:
— Почему он ее донимает? Карсон, позови Плевка обратно! Сделай что-нибудь! Я боюсь, что он хочет ей навредить!
Карсон обнял Седрика, потом взял любовника за подбородок и заставил отвести встревоженный взгляд от опустевшего неба и заглянуть в его собственные глаза. Он усмехнулся и с нежностью произнес:
— Эх ты, наивный городской парнишка! Да Плевок хочет навредить Релпде ровно столько же, сколько я — тебе. — С этими словами он наклонил голову и поцеловал Седрика.

Гест был приятно удивлен: чай оказался превосходного качества, горячим и ароматным — как раз то, что надо в такую погоду. Владелец лавки усадил его за столик рядом с крутобокой печкой, выложенной синими изразцами. Он также подал посетителю и пирожки: часть с перченым обезьяньим фаршем, а часть — с нежными розовыми плодами, которые были одновременно терпкими и сладкими. Гест смаковал угощение. Ему хотелось дать Реддингу побольше времени, чтобы тот завершил встречу с калсидийцами и успел хорошенько поразмыслить, насколько глупо было пытаться давить на Финбока. Гест предполагал, что, когда он вернется в жалкую древесную комнатушку, обе его цели будут достигнуты: мерзкие послания передадут адресатам, причем ему самому не придется пачкать о них руки; а Реддинг, получив хороший урок, станет таким же покорным и безропотным, как прежде.
Гест постарался быть с владельцем лавки милым и остроумным. Как и всегда, этот прием сработал: торговец чаем приветливо кивал ему. Однако, будучи человеком занятым, сам говорил мало. Он обменялся с гостем любезностями, но, когда Гест закинул крючок, сказав, что сегодня приплыл на так называемом несокрушимом корабле и что эти суда, неуязвимые для едкой воды, способны совершить настоящий переворот в речной торговле, хозяин заведения тему не подхватил, а сосредоточился на своих делах. Правда, какая-то женщина с четырьмя вытатуированными на щеке звездами проявила к приезжему интерес. Направлять ход беседы не составило труда. Со стойких судов Гест плавно перевел разговор на живые корабли, потом — на «Смоляного» и, наконец, на его давешнее плавание. Сплетен, как выяснилось, об этом ходило немало. Женщине было известно буквально все: про визит капитана Лефтрина в Кассарик, и про его неожиданный отъезд, и даже про то, что он создал совместное предприятие с торговым кланом Хупрусов. Одну из дочерей этих самых Хупрусов не видели с тех самых пор, как «Смоляной» отошел от причала, и кое-кто утверждал, что девица якобы влюбилась в капитана и сбежала с ним. Новая знакомая также поведала Гесту историю о том, как Рэйн Хупрус и его жена Малта появились на заседании Совета торговцев Дождевых чащоб как раз в тот день, когда там выступал Лефтрин, который передал Старшей некое тайное послание и, возможно, чрезвычайно ценное сокровище из города Старших, легендарной Кельсингры. Судя по тому, как его собеседница презрительно скривила губы, Гест заключил, что она не слишком жалует Рэйна и Малту. Стоило ему намекнуть, что он разделяет ее отношение к этой парочке, как женщина еще более оживилась и охотно поделилась с ним всем, что знала. Старуха Янни, глава семейства Хупрус, упорно хранит молчание и до сих пор не сказала ничего определенного ни о местонахождении сына и невестки, ни о том, закончилась ли беременность Малты рождением здорового ребенка. Но вид у Янни такой усталый и встревоженный, что нетрудно догадаться: ох, у них там большие неприятности. Сплетница высказала подозрение, что на свет появилось чудовище, которое родители теперь тщательно скрывают, чтобы урода не убили.
Собеседница Геста трещала без умолку, и ему пришлось приложить некоторые усилия для того, чтобы отвлечь ее от вопросов внутренней политики Дождевых чащоб и переключить на другую тему. Геста интересовали сплетни о Кельсингре и в особенности о его собственной жене, но задавать вопросы напрямую он не мог. В конце концов он намекнул на то, что именно Лефтрин впервые заговорил с Советом об экспедиции в верховья реки. Насчет капитана женщина ничего не знала, но зато подробно описала, как «эта выскочка Малта» вмешалась в дела Совета, хотя ее мнения никто и не спрашивал. Подумать только, она заявила, будто ведет речь от лица своего пропавшего брата Сельдена Вестрита, который, в свою очередь, якобы представлял интересы драконов. Ну и ну! Как будто у драконов есть право иметь представителя в Совете! Собеседница Геста подозревала, что утверждение Сельдена о том, что он, дескать, знает волю драконов, являлось очередной уловкой Хупрусов с целью приобрести побольше влияния. Каждому известно, что они мечтают помыкать жителями Дождевых чащоб, а Рэйн с Малтой даже имели наглость объявить себя королем и королевой Старших. В конце концов злопыхательства дамочки наскучили Гесту, однако она долго еще сидела в чайной и болтала, пока не съела последний пирожок. Выходило, что Финбок напрасно потратил целый вечер и несколько монет, поскольку так ничего и не выяснил: похоже, никто толком не знает, что именно «Смоляной» обнаружил выше по течению.
Гест посмотрел в маленькое окошко. Снаружи было темно. Однако в Дождевых чащобах, где густые кроны деревьев поглощали слабый свет зимнего солнца, это был не самый удачный способ определять время. Лучше ориентироваться на собственные ощущения: Гест счел, что просидел тут достаточно долго и ему уже можно возвращаться. Он столбиком сложил серебряные монетки возле своей чашки, встал и покинул уютную чайную. Закрыв дверь, Гест поежился: ветер заметно усилился. Сухие листья, коричневые иголки и кусочки мха сыпались сквозь ветви вниз. Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы добраться до дерева меньших размеров. Преодолев две лестницы и одну корявую ветвь, он оказался у обшарпанной подвесной конструкции, внутри которой находилось его временное жилище. Когда он дошел до съемной комнатушки, дождь, стучавший по верхним ярусам листвы, добрался уже и до его уровня. Он падал на Геста огромными каплями, частыми и холодными, и грозил превратиться в ливень. Гест утешался тем, что ему, по крайней мере, не придется здесь ночевать. Мало радости, когда твоя спальня раскачивается на ветру, хватит с него и качки на воде.
Он дернул дверь и обнаружил, что та закрыта изнутри.
— Реддинг? — раздраженно позвал он, но ответа не получил.
Да что этот тип себе позволяет?! Конечно, Гест над ним подшутил, и довольно жестоко. Но это не повод оставлять любовника на улице в такую отвратительную погоду.
— Реддинг, черт тебя побери! Немедленно отпирай! — потребовал он.
Гест громко забарабанил в дверь, но ему никто не открыл. А дождь уже разошелся не на шутку. Финбок навалился плечом на створку и сумел приоткрыть ее на ширину ладони.
Он заглянул в темную комнату.
— Реддинг! Ты… — И тут загорелая сильная рука внезапно сжала ему горло.
— Молчать! — приказал голос, который был ему слишком хорошо знаком.
Дверь открылась чуть шире — и Геста втащили в древесную комнатушку. Он споткнулся обо что-то мягкое и рухнул на колени. Рука, пережимавшая его горло, исчезла. Гест закашлялся: ему не сразу удалось вздохнуть как следует. А когда он чуть-чуть оклемался, то увидел, что дверь уже захлопнулась.
Единственный свет в комнате давали угли в маленьком очаге. Гест с трудом различил, что выход наружу был заблокирован — причем не предметом мебели, а человеческим телом. Он дернулся было, но в этот момент рослый калсидиец встал перед Гестом, преградив ему путь к свободе.
Тело не шевелилось, да еще вдобавок в комнате жутко воняло.
— Реддинг!
Гест протянул руку вперед и нащупал грубую хлопчатобумажную рубаху.
— Нет! — В голосе калсидийца звучало глубочайшее презрение. — Это не твой приятель, а Синад Арих. Он пришел один. Твой человек поначалу справился неплохо. Он передал посылку, и Арих перед смертью понял, что все это значит. Но после такого ужасного провала нельзя было допустить, чтобы он успел что-то выяснить или кому-то проболтаться. Кроме того, у него оставались вопросы, на которые у твоего приятеля ответов не имелось, и я был вынужден вмешаться. Вот Арих изумился, увидев меня, — почти так же сильно, как и твой напарник! Перед тем как я расправился с Синадом, он сказал мне кое-что интересное. Теперь я уверен, что Бегасти Кореда уже нет на этом свете. Жаль. Он был хитрее Ариха и, возможно, сообщил бы больше ценных сведений. Да и герцог огорчится. Его очень радовала мысль, что Бегасти узнает руку своего единственного сына.
— Что вы тут делаете? И где Реддинг?
Гест наконец пришел в себя. Он поднялся и попятился к плетеной стене. Жалкая клетушка закачалась под ногами — или, вполне вероятно, у него от ужаса закружилась голова. Мертвец в комнате, которую он снял для себя! Не обвинят ли его в убийстве?
— Я здесь, потому что выполняю поручение герцога. Он велел мне добыть куски драконьей плоти. Неужели ты забыл, торговец из Удачного? Именно за этим я тебя сюда и отправил. А что до Реддинга… так зовут твоего подельника, верно? Он находится на кровати — там, куда и упал.
В полумраке Гест не заметил, что на низенькой кровати действительно кто-то лежит. Теперь он присмотрелся и разглядел детали: бледные пальцы, касающиеся пола; кружевные манжеты, потемневшие от крови.
— Реддинг ранен? С ним все будет в порядке?
— Нет. Он мертв, — бесстрастно произнес калсидиец.
Гест судорожно ахнул и прислонился к плетеной стене. Колени задрожали и подогнулись, в ушах шумело. Реддинг мертв. Реддинг, человек, которого он знал всю свою жизнь; Реддинг, который иногда становился его партнером в постельных играх с тех самых пор, как у них обнаружился взаимный интерес.
Реддинг, с которым они сегодня утром завтракали… неожиданно погиб… Вернее, его убили! Это просто в голове не укладывалось. Гест выпучил глаза, и они запечатлели картину, которая навечно врезалась в его память: Реддинг распластался на матрасе ничком, повернув лицо в его сторону. Неровный свет очага плясал на его открытых губах и блестел в неподвижных зрачках. Реддинг выглядел немного изумленным, а вовсе не мертвым. Гесту представилось, что он сейчас рассмеется и сядет. Однако момент, когда все это могло оказаться нелепой шуткой, подстроенной калсидийцем и его другом, миновал. Перед ним — труп, и в этом нет никаких сомнений. Реддинг погиб прямо здесь, на тощем матрасе в крошечной лачуге в Дождевых чащобах.
Внезапно Гест решил, что подобная судьба вполне может постигнуть и его самого. К нему вернулся дар речи, хотя голос и звучал хрипло.
— Зачем ты убил Реддинга? Я же честно выполнял твой приказ. Я сделал все, что ты мне велел.
— Не совсем так. Я велел тебе приехать одному, но ты не послушался. И вот к чему привело твое упрямство. — Калсидиец говорил укоризненным тоном, словно школьный учитель, пеняющий ученику за то, что он не выучил урок. — А теперь все кончено, торговец. Твой приятель принял удар на себя.
— Значит, моя роль в этом деле так или иначе завершена? Я могу уехать?
Гест ощутил прилив надежды. Скорей бы сбежать. Вернуться в Удачный! Реддинг мертв. Мертв!
— Нет, конечно. Гест Финбок, ну до чего же ты бестолковый. Сколько раз можно объяснять одно и то же? А ведь все очень просто: твой человек, Седрик Мельдар, обещал нам добыть плоть дракона. Однако мы до сих пор ничего не получили. Твоя роль завершится тогда, когда ты выполнишь заключенный им договор, поскольку на тот момент упомянутый Седрик был твоим слугой и действовал от твоего имени. — Убийца приподнял руки и снова их уронил. — Неужели это так трудно понять?
— Но я ведь сделал все, что ты мне велел, — повторил Гест. — Я не могу заставить драконью плоть просто взять и появиться из воздуха! У меня ее нет, и взять неоткуда. Что я могу дать взамен? Деньги? Что тебе нужно? Почему ты не оставишь меня в покое?
Калсидиец надвинулся на него. Шрам на его лице был не таким ярким, как прежде, но сам он казался весьма изможденным, а его волосы и борода стали клочковатыми.
— Почему я не оставлю тебя в покое? — Он приблизился вплотную к Гесту, и в его желтовато-зеленых глазах вспыхнула ярость. — Изволь, я объясню! Да потому, что не хочу, чтобы руку моего сына, которого держат в Калсиде в заложниках, доставили мне в усыпанной самоцветами шкатулке! Я любой ценой добуду и привезу герцогу потроха дракона, чтобы он вернул мне мою собственную плоть и кровь. Герцог щедро меня наградит и предоставит нашей семье свободу. Мы будем спокойно жить и перестанем беспокоиться о будущем. Ты предлагаешь мне деньги? Но за деньги ничего такого не купишь, ты, глупец из Удачного! Мне нужна только плоть крылатой твари.
— Честное слово, я не знаю, как тебе помочь! Неужели ты думаешь, что, если бы я имел возможность найти для тебя хоть малюсенький кусочек дракона, я бы это скрыл? — пролепетал Гест.
Гест дрожал мелкой дрожью. Не страх, а какое-то гораздо более глубокое чувство сотрясало его. Он стиснул зубы, чтобы они перестали стучать.
— Заткнись, торговец. От тебя нет никакой пользы, но ты — единственное средство достижения цели, которое у меня осталось. Я только что расправился с двумя жалкими глупцами так, как посчитал нужным. Синад Арих и Бегасти Коред не справились с заданием. Я был почти уверен в этом, когда меня отправили сюда проверить, что их задержало. Поэтому я убрал Синада с дороги. А твоим Реддингом мне пришлось пожертвовать: ты ошибся, выбрав его в качестве «доброго» вестника. Беднягу вывернуло, как только Арих открыл свой подарок. Когда я вошел в комнату, он чуть не потерял сознание. А потом он вопил, будто баба, пока я расправлялся с Арихом. И такого слабака ты сделал своим компаньоном?
— Я знал его много лет. — Услышав свой голос, Гест и сам удивился, насколько глухо тот звучит. Он пребывал в странном оцепенении, едва осознавая, что Реддинга уже нет.
Реддинга, который всегда забирался на стол, чтобы провозгласить тост. Реддинга, не так давно примерявшего плащи в мастерской их любимого портного. Реддинга, который выгибал бровь и наклонялся ближе, чтобы поделиться какой-нибудь особо скандальной сплетней. Реддинга с его влажными губами, который становился на колени, чтобы раздразнить Геста. Реддинга, лежащего на животе, с тускнеющими глазами. Они были рядом всю жизнь — а теперь все кончено. Реддинга больше нет.
— Я понятия не имею, как можно раздобыть плоть дракона, — заявил он напрямик.
— Я не удивлен, — ответил калсидиец. — Но ты выяснишь это.
— Каким образом? О чем ты говоришь? Что я вообще могу сделать?
Калсидиец устало покачал головой:
— Неужели ты думаешь, будто я не навел справки насчет тебя? Считаешь, я не узнал всю подноготную про твою супругу? И про твои связи, которые ты имеешь повсюду как представитель уважаемого торгового дома? Я направил тебя сюда, чтобы использовать на полную катушку, приятель. Ты должен выяснить все, что только можно узнать про драконов и твою драгоценную женушку. Нас ждет замечательное плавание…
— Но ни один корабль не повезет нас вверх по реке! — осмелился перебить его Гест.
Калсидиец отрывисто хохотнул:
— Вообще-то, я обо всем договорился еще до отбытия из Удачного. Ты небось счел простым совпадением то, что новые «несокрушимые» суда вдруг стали отправляться в такое удобное для тебя время? А кстати, почему на одном корабле вдруг осталась единственная пассажирская каюта? Ну ты и глупец!
— Значит… ты плыл на том же корабле, что и мы с Реддингом?
— Конечно. Сообразил наконец? Но довольно болтовни. Прежде чем отправиться сегодня на боковую, нам надо завершить кое-какое дельце, а именно — замести следы.
— Какие еще следы?
— Избавиться от трупов. Поэтому первым делом сними с покойников одежду, чтобы их личности было труднее установить. — Калсидиец задумался. — И лучше, если их лица будет сложно сразу опознать. — Он обнажил один из своих мерзких ножей и присел над телом Ариха. — Можешь раздевать своего приятеля, а я пока займусь физиономией этого типа. — Не поворачиваясь, он добавил: — И поспеши. У нас еще куча работы. Гесту Финбоку предстоит написать несколько писем с предложением установить крайне выгодные деловые связи с его семейством, при условии соблюдения полнейшей конфиденциальности. Думаю, так мы сможем выманить наших скрытных друзей из нор и подвести их к краю пропасти. А потом начнется настоящее веселье…

Двадцать шестой день месяца Рыбы, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Роники Вестрит из старинного семейства Удачного — тому неумехе-смотрителю, 
который принимает послания в Кассарике 
Клиент требует, чтобы данное послание 
было вывешено в помещении гильдии Голубиной почты 

Один раз мог быть случайностью, два — совпадением. Но четыре раза — это уже явный шпионаж. Ты вскрывал все письма, отправленные мне из Кассарика. Послания от Малты Хупрус (урожденной Вестрит) регулярно приходили с поврежденными печатями или вообще без них. То же самое относится и к недавнему сообщению, отправленному Янни Хупрус. Нам ясно, что ты умышленно суешь свой нос в переписку между торговыми семействами Хупрус и Вестрит. 
Очевидно и то, что ты считаешь нас глупыми и неосведомленными относительно того, как гильдия ведет отбор голубей и их смотрителей. Заметь, что это сообщение доставит тебе птица из той голубятни, за которую отвечаешь именно ты. Хотя в гильдии и отказались назвать твое имя, мне доподлинно известно, что теперь они знают, кто именно несет ответственность по крайней мере за часть вскрытых писем. Я подала жалобу против тебя лично, сославшись на отметки колец тех голубей, которые прибывали к нам с испорченными посланиями. 
Так что твои дни в качестве смотрителя голубятни сочтены. Ты — позор всех торговцев Дождевых чащоб и семейства, в котором родился. Стыдись — ты вероломно нарушил кодекс гильдии. Торговля не может процветать там, где есть шпионаж и обман. Такие люди, как ты, наносят вред всем нам. 
Роника Вестрит 

Глава 6. Кровь драконов

— Кого ты мне подсунул? Он выглядит больным! — возмутился герцог.
Канцлер Эллик молча потупился. Конечно, унизительно, что монарх публично выразил недовольство его подарком, однако Эллик покорно склонил голову и смирился. А что еще ему оставалось делать?
В зале для частных аудиенций было тепло, а кое-кто из присутствующих, пожалуй, даже счел бы, что там жарко и душно. Однако герцог настолько похудел, что постоянно мерз, даже в этот чудесный весенний день. Огонь трещал в огромных каминах, каменные полы устилали толстые ковры, а стены были завешаны гобеленами. Мягкое одеяние пеленало тощее тело властителя Калсиды, однако его знобило, хотя на лицах шести охранников-гвардейцев выступил пот. Помимо них, в помещении находились только канцлер и то странное существо, которое он с собой приволок.
Скованный цепями человек-дракон — Старший, — стоявший перед герцогом, не потел. Он был худой, с запавшими глазами и прилизанными волосами. Эллик оставил на пленнике лишь набедренную повязку: несомненно, с целью выставить на обозрение его покрытое чешуей тело. Жаль, что ребра слишком сильно выпирали, да и заострившиеся колени и локти раба тоже порядком портили впечатление. Его плечо стягивала тугая повязка. Да уж… перед герцогом было отнюдь не то величественное создание, которое он ожидал увидеть.
— Я и вправду болен.
Когда раб произнес это, герцог изумился до глубины души. И дело было не только в том, что чешуйчатое существо вообще могло говорить: голос у него оказался очень выразительным, да еще вдобавок человек-дракон изъяснялся по-калсидийски. С акцентом, правда, но достаточно понятно.
А Старший потихоньку прочистил горло, словно доказывая, что не солгал. Он соблюдал осторожность: так обычно действуют те, кто боится, что будет слишком больно, если откашляться в полную силу, дабы избавиться от мокроты. Этот недуг был герцогу знаком. Затем существо приложило тыльную сторону ладони ко рту, вздохнуло — и подняло глаза, встретившись взглядом с правителем Калсиды. Когда человек-дракон уронил руку, цепи, сковывавшие его запястья, зазвенели. Глаза у него казались человеческими, однако, когда его привели в зал, они светились, как у кошки, и поблескивали синевой в пламени свечей.
— Молчать! — рыкнул Эллик на пленника. — Немедленно встань перед герцогом на колени!
Он дал волю своей досаде, от души дернув цепь. Раб пошатнулся, рухнул на пол и едва не повалился ничком.
Шлепнувшись, человек-дракон вскрикнул, с трудом выпрямился и застыл, приняв коленопреклоненную позу. При этом он с ненавистью покосился на Эллика.
Канцлер замахнулся было кулаком, но тут вмешался герцог:
— Значит, оно способно разговаривать? Не мешай ему, канцлер. Я хочу развлечься.
Герцог понял, что Эллика это отнюдь не обрадовало. Тем больше оснований выслушать то, что скажет человек-дракон.
Покрытый чешуей пленник снова откашлялся, но голос его все равно звучал хрипло. Он изъяснялся вежливо, однако любезность его была подобна той, что свойственна бедолагам, находящимся на грани безумия. Герцогу были известны эти последние попытки уцепиться за нормальность. Почему отчаявшиеся люди считают, будто логика и правила поведения могут вернуть их к той жизни, которой уже не существует?
— Меня зовут Сельден Вестрит, я происхожу из старинного семейства торговцев Удачного. Но потом я стал приемным сыном Хупрусов, торговцев из Дождевых чащоб, а драконица Тинталья сделала меня своим певцом. Возможно, здесь про нас слышали? — Он с надеждой заглянул в лицо герцога и, не найдя там никаких подтверждений этому, продолжил: — Тинталья избрала меня на служение ей, и я был счастлив. Она дала мне поручение: велела отправиться в путь и постараться найти других драконов или хотя бы разузнать, не слышал ли кто про них. Я охотно согласился. Меня сопровождала группа торговцев. Но если сам я путешествовал из любви к Тинталье, то они надеялись завоевать ее расположение и каким-то образом превратить благосклонность драконицы в звонкую монету. Так или иначе, хотя мы объехали много мест, все наши попытки оказывались бесплодными. Многие пожелали вернуться, но я был уверен, что мне сдаваться нельзя.
Раб еще раз всмотрелся в бесстрастное лицо правителя, надеясь достучаться до слушателя, вызвать у того сочувствие или интерес. Однако герцог ничем не проявил своего любопытства.
— В общем, все закончилось очень печально, — произнес человек-дракон после паузы. — Торговцы рассердились на меня, решив, что я вовлек их в глупое предприятие, из-за которого они лишились собственных денег и прибыли. В следующем порту они подчистую ограбили меня и продали в рабство. Новые владельцы увезли меня далеко на юг и показывали там на ярмарках и базарах. А потом я им наскучил, да и здоровье мое пошатнулось — так что меня опять продали и на этот раз повезли на север. Однако наш корабль захватили пираты, и у меня снова сменились хозяева. В конце концов меня купили, чтобы под видом «человека-дракона» показывать зевакам в балагане. Каким-то образом твой канцлер узнал об этом и доставил меня сюда. И теперь я нахожусь здесь, в полном твоем распоряжении.
Герцог хранил молчание. Он не знал, что и думать: надо же, в его покоях появился человек-дракон! Сперва он хотел было подробно расспросить обо всем канцлера, но затем отверг эту идею. Теперь его вниманием полностью завладел раб, покрытый чешуей. Он говорил убедительно, этот «певец дракона». Голос его, правда, не отличался мелодичностью, однако речь была правильной, как у образованного и благородного человека. Интересно, сколько ему лет? Вполне возможно, что пленник гораздо моложе, чем кажется. Раб заговорил снова, и в словах его было столько тоски и отчаяния, что правитель Калсиды даже слегка нахмурился.
— Люди, называющие себя моими хозяевами, лгали! На самом деле я вовсе не раб. Я никогда не совершал преступлений, наказанием за которые стало бы рабство, да и не был гражданином такой страны, где практикуется подобная кара. Если вы не освободите меня, полагаясь на истинность моих речей, то хотя бы позвольте мне отправить весточку родным. Я уверен, они выкупят меня!
Человек-дракон опять закашлялся — на этот раз сильнее, и при каждом выдохе его лицо искажалось болезненной гримасой. Ему едва удалось избежать падения, а когда он вытер рот, на губах у него блестела мокрота. Это было отвратительно.
Герцог смерил пленника холодным взглядом:
— Теперь я знаю твое имя, но мне это совершенно не важно. Ты оказался здесь из-за того, что собой представляешь. Ты наполовину дракон, и это — единственное, что меня интересует. — Он прикинул, как лучше поступить дальше, и уточнил: — А давно ли ты занедужил?
— Ты ошибаешься, говоря, что я наполовину дракон. Это не так. Моя мать родом из Удачного, а моим отцом был калсидиец, Кайл Хэвен. Он был морским капитаном. Таким же мужчиной, как и ты.
Это жалкое создание посмело сжать кулаки, двигаясь вперед на коленях. Канцлер немедленно рванул поводок, который оставался у него в руках, и Старший издал невнятный крик боли. Эллик небрежно пнул его ногой, заставив завалиться на бок. Существо бешено сверкнуло на него глазами. Канцлер придавил сапогом шею закованного в цепи Старшего, и на мгновение герцог вновь увидел того воина, которым когда-то был Эллик.
— Изволь вспомнить о вежливости, иначе я сам преподам тебе урок хороших манер! — сурово произнес Эллик.
Однако герцог не знал, было ли это данью уважения к нему, или же канцлеру понадобилось заставить удивительное создание замолчать прежде, чем оно заговорит снова. Мелкая чешуя, синий окрас и даже светящиеся глаза доказывали, что перед ними не человек. Это надо же было догадаться — притвориться, будто его отец калсидиец! «Хитроумен, как дракон», — недаром существует такое присловье!
— Как давно ты занедужил? — повторил герцог свой вопрос.
— Не знаю. — Старший прекратил сопротивляться. Отвечая, он даже не поднял взгляда на герцога. — Трудно определить ход времени, находясь в темном корабельном трюме. Но я уже был болен, когда меня продали… болел, когда пираты захватили корабль. Какое-то время они боялись ко мне прикоснуться, и не только из-за моей внешности. — И раб зашелся в приступе кашля, свернувшись в клубок на полу.
— Он плохо выглядит: кожа да кости, — заметил герцог.
— Вроде бы для Старших это нормально, — осторожно предположил Эллик. — Насколько я знаю, они все такие. В старинных свитках есть несколько изображений, на которых они выглядят именно так. Высокие, худые и покрытые чешуей.
— У него жар?
— Возможно, температура у него и выше, чем у обычного человека, но это, опять же, может быть характерным свойством подобных существ.
— Я болен! — опять объявило создание с новой решимостью. — Почему ты спрашиваешь его, а не меня? Я похудел, не могу делать глубокие вдохи, я горю в лихорадке. Позволь мне послать весть тем, кто будет готов заплатить за меня выкуп! Проси все, что пожелаешь, я ручаюсь, что ты получишь это.
— Я не ем мясо больных животных, — холодно проговорил герцог, устремляя взгляд на Эллика. — И я недоволен тем, что столь жалкое создание испускает тут предо мною болезненные миазмы. Полагаю, у тебя были благие намерения, канцлер, но это не соответствует твоей части нашего договора.
— Да, о мой великолепный повелитель. — Канцлер признал свою вину и вынужден был согласиться, но в его голосе появились едва заметные жесткие нотки. — Я прошу прощения за то, что навязал тебе его присутствие. Я немедленно удалю человека-дракона с ваших глаз.
— Нет, погоди.
Герцог тщательно прикидывал, что ему следует предпринять. Крошечный кусочек плоти, который Эллик дал съесть ему несколько недель назад, подействовал благотворно. В течение почти двух дней после этого герцог нормально переваривал пищу и даже мог вставать и делать самостоятельно несколько шагов. Потом ощущение здоровья ушло, а слабость вернулась. Плоть человека-дракона полностью не исцелила его, однако придала силы на некоторое время. Правитель Калсиды прищурился, размышляя. Это создание определенно имеет ценность, а разочаровать Эллика именно теперь значило бы совершить серьезную ошибку. Следует принять Старшего как подарок, дать канцлеру почувствовать, что он сохраняет расположение своего повелителя. Герцог сознавал, что именно Эллик сейчас является опорой трона. Однако нельзя предоставлять канцлеру слишком большую власть и уж тем более отдавать ему в жены свою дочь. Ведь стоит Эллику обрюхатить Кассим — и тесть станет ему не нужен.
Герцог обдумывал все возможности не торопясь. Он не обращал внимания на то, что гвардейцы изнывают от жары, а лицо Эллика потемнело от стыда… и, возможно, от гнева. Он смотрел на Старшего. Если съесть мясо больного животного, есть риск заболеть самому. Однако это существо можно вылечить — и тогда оно снова станет полезным. Жизненные силы Старшего казались немалыми; возможно, его удастся полностью исцелить.
Заботу о пленнике следует поручить Кассим. Она по праву считается весьма искусной целительницей — и к тому же это поможет держать Эллика в подвешенном состоянии. Сейчас его дочь надежно заперта, и ей не позволяют ни с кем общаться. Она ежедневно шлет отцу послания, спрашивая, чем заслужила подобное обращение. Герцог ни на одно из них не ответил. Пусть остается в неведении: тогда эта коварная женщина ничего не сможет предпринять против него. Старшего непременно надо изолировать, чтобы защитить и сохранить только для собственного употребления. Герцог не собирался показывать его своим лекарям. Этим неумехам не удалось вылечить своего повелителя, и здесь от них наверняка толку тоже не будет! Да к тому же они способны отравить человека-дракона из чистой зависти: просто потому, что канцлер смог предоставить правителю то, чего не сумели дать они сами.
Властитель Калсиды удовлетворенно кивнул собственным мыслям: картина складывалась. Он был чрезвычайно доволен своим планом. Итак, Старшего будет выхаживать Кассим. Герцог даст ей знать, что если она его исцелит, то сможет получить свободу. А если ее подопечный умрет… что ж, он предоставит дочери самой воображать последствия такой неудачи. Пока же он не станет пить кровь этого создания. А если Старшего не удастся оздоровить настолько, чтобы он стал источником пищи, тогда останется возможность обменять его на то, что необходимо. Человек-дракон дал понять, что сородичи ценят его. Герцог откинулся на троне, но обнаружил, что его выпирающим костям удобнее не стало, и снова ссутулился. И все это время сбитое с ног жалкое создание строптиво взирало на него, а Эллик внутренне кипел, с трудом сохраняя внешнее спокойствие.
«Ну что же, довольно колебаний. Решение принято, и теперь надо действовать».
— Позвать сюда начальника тюрьмы, — приказал герцог. Гвардейцы дернулись было выполнять распоряжение, но он поднял палец и дал понять, что это будет поручено Эллику. — Когда он придет, я поговорю с ним и объясню, чтобы этого Старшего держали вместе со второй моей особой узницей и обращались с ним так же мягко. Думаю, что со временем человек-дракон восстановит свое здоровье и будет очень полезен. Ты, мой достойный канцлер, сможешь сопроводить раба и удостовериться в том, что его разместят в тепле, со всеми удобствами и будут кормить хорошей едой.
Он подождал мгновение, предоставив Эллику возможность испугаться того, что повелитель просто заберет экзотический подарок и ничем его не вознаградит. Заметив, что в душе канцлера начинают разгораться искры гнева, он заговорил снова:
— И я объявлю начальнику тюрьмы, что ты имеешь право навещать обоих заключенных, когда пожелаешь. Кажется разумным даровать тебе некую привилегию. Доступ к тому, что со временем станет твоим. Как ты считаешь, канцлер: это справедливо?
Эллик встретился с герцогом взглядом, и постепенно в глазах его появилось понимание.
— Это более чем справедливо, о блистательный. Я немедленно приведу сюда начальника тюрьмы. — Он дернул было за цепь своего пленника, но герцог покачал головой.
— Оставь человека-дракона здесь, пока будешь ходить за тюремщиком. Тут охрана, — думаю, мне нечего бояться со стороны этого скелета.
По лицу канцлера промелькнула тень беспокойства, но он только глубоко поклонился и, медленно пятясь, покинул помещение. Герцог продолжил рассматривать свою добычу. Судя по виду Старшего, над ним особо не измывались. Наверное, он немного оголодал, а блекнущие синяки свидетельствовали о побоях. Однако никаких признаков гноящихся ран не заметно.
— Чем ты питаешься, существо? — поинтересовался он.
Старший встретился с ним взглядом:
— Я человек, несмотря на свою внешность. Я ем то же, что и ты. Хлеб, мясо, фрукты, овощи. Пью горячий чай. Не откажусь от хорошего вина. В общем, буду рад любой чистой еде.
Герцог заметил, что в голосе человека-дракона послышалось некоторое облегчение. Он понял, что с ним будут хорошо обращаться и дадут ему время выздороветь. Ни к чему вкладывать ему в голову какие-то другие мысли.
— Если мне дадут бумагу и чернила, — произнесло существо, — я составлю письмо своим родным. Они непременно меня выкупят.
— А твой дракон? Ты ведь, кажется, говорил, что воспевал драконицу? Что она может дать за твое благополучное возвращение?
Старший улыбнулся, но улыбка у него получилась несколько кривая.
— Трудно сказать. Возможно, вообще ничего. Поступки Тинтальи по человеческим меркам предсказать нельзя. В любой день и час ее отношение ко мне может измениться. Думаю, ты заслужишь ее расположение, если я благополучно вернусь туда, где она рано или поздно сможет меня найти.
— Значит, тебе неизвестно, где сейчас твоя Тинталья?
Герцог решил, что это сильно уменьшает возможность использовать Сельдена в качестве приманки, чтобы завлечь дракона туда, где его можно будет убить и разделать на куски. Если только раб вообще говорит правду. Драконы ведь славятся своей лживостью.
— Оказавшись в плену, я был далеко от тех мест, где мог бы рассчитывать на встречу с ней. Возможно, она решила, что я ее покинул. Как бы то ни было, я не видел Тинталью уже несколько лет.
Не самое радостное известие.
— Но ты же родом из Дождевых чащоб? А там ведь много драконов, верно?
Существо растеряло свою решимость и, поколебавшись, ответило:
— Когда драконы вышли из коконов, слухи об этом распространились повсюду. Но я давно не был дома, а потому не могу с уверенностью говорить о том, как там все обстоит сейчас.
Уж не почуял ли этот хитрец возможность заключить выгодную сделку? Ладно, пусть думает что угодно. Но человек-дракон ни в коем случае не должен знать, от чего зависит жизнь его повелителя. За дверью послышались шаги: наверняка это Эллик возвращается вместе с начальником тюрьмы.
И герцог спокойно кивнул созданию:
— Прощай пока, Старший. Хорошенько ешь, отдыхай и набирайся сил. Позднее мы, возможно, еще поговорим. — Он отвел от него взгляд и велел стражникам: — Охрана! Несите меня в Укромный сад! Когда я там окажусь, меня должно ждать горячее вино с пряностями.

Ближе к полудню Тинталья ощутила, что воздух пахнет древесным дымом. Ветер принес запах издалека, но тем не менее это подняло ей настроение. Трехог уже недалеко, а вечер наступит еще не скоро. Мысль о предстоящей встрече со своими Старшими радовала драконицу. Сильнее заработав крыльями, она постаралась не обращать внимания на боль: теперь, когда цель была уже близка, терпеть ее стало легче. Тинталья призовет Малту и Рэйна, и они займутся ее раной, ловкие руки Старших наверняка сумеют найти наконечник стрелы и извлечь его. Ну а потом ей сделают какую-нибудь припарку и немного почистят чешую. Драконица издала тихий горловой стон. Сельден всегда ухаживал за ней лучше, чем остальные двое. Этот маленький певец был ей предан. Тинталья не знала, жив ли он еще и сильно ли состарился. Трудно было понять, насколько быстро стареют люди. Минует всего лишь несколько сезонов, и они вдруг оказываются дряхлыми. Потом пройдет еще немного времени — и они мертвы. Интересно, какими стали Малта и Рэйн?
Бесполезно гадать. Скоро она их увидит. Если ее Старшие слишком стары, чтобы ей помочь, она воспользуется драконьими чарами, чтобы залучить на службу новых людей.
Когда солнце начало опускаться к реке, ощущения Тинтальи обострились. Ветер принес больше запахов дыма и человеческого жилья. Чуткий слух уловил слабые постукивания, перемежающиеся треском: то были звуки нескончаемого переделывания мира. Топоры врезались в дерево, а молотки забивали гвозди. Люди никогда не могут принять вселенную такой, какая она есть. Они постоянно все ломают, а потом прозябают среди руин и развалин.
На реке раскачивающиеся от ветра суденышки боролись с течением. Когда тень Тинтальи накрыла их, люди принялись запрокидывать головы, что-то кричать и указывать пальцами на драконицу. Но она не обратила на это никакого внимания. Впереди виднелись плавучие причалы, которые использовали жители построенного на деревьях города. Тинталья пронеслась над ними, недовольная тем, насколько маленькими эти самые причалы выглядят. Ей уже приходилось на них садиться, когда она только вышла из кокона. Конечно, доски трескались и ломались, да и несколько судов тогда здорово пострадали. Но можно ли винить в этом Тинталью? Разумеется, нет: если люди хотят, чтобы к ним в гости прилетали драконы, им следует строить более надежные сооружения.
Тинталья взвыла от боли, когда ей пришлось скосить крылья, чтобы описать круг. Драконица понимала, что, куда бы она ни села — на сушу или на воду, — ей все равно предстоит испытать боль. Значит, она выберет пристань. Тинталья расправила крылья и замахала ими, опуская когтистые лапы на деревянный настил. Люди тотчас разбежались в разные стороны.
— С ДОРОГИ! — предупредила она, громко трубя свой клич и одновременно вдавливая слова в их жалкие умишки.
Малта! Рэйн! Займитесь мною! 
Внезапно ее вытянутые передние лапы ударились о доски. Плавучий причал под тяжестью драконьего веса погрузился в воду. Привязанные суда резко накренились, куски дерева взлетели в воздух. Серая речная вода взметнулась вверх, обливая Тинталью. Она яростно взревела, недовольная столь холодным и едким прикосновением. Но причал недаром был плавучим: сооружение постепенно поднялось под ней, и теперь вода омывала только ее лапы. Тинталья от отвращения дернула хвостом и почувствовала, как дерево крошится от удара. Она оглянулась через плечо на какой-то баркас, который начал крениться набок.
— Глупо было привязывать его здесь, — заметила она и побрела по пристани, которая раскачивалась и погружалась в реку при каждом ее шаге.
Вскоре Тинталья оказалась на раскисшем и истоптанном берегу. Когда она сошла с причала, бо́льшая его часть снова всплыла на поверхность. Однако уцелело, как выяснилось, всего лишь одно судно.
Очутившись на твердой, хоть и грязной почве, драконица остановилась. Некоторое время она просто дышала. Волны жара прокатывались по ее телу, окрашивая чешую в цвета гнева и муки. Тинталья страдальчески выгнула шею и замерла, дожидаясь, чтобы приступ боли стих. Когда мучения стали терпимыми, в голове у синей королевы просветлело, и она осмотрелась.
Те люди, которые с криками разбежались при ее появлении, начали собираться неподалеку. Они окружали Тинталью, будто стервятники, и трещали, как спугнутая стая дроздов. Их пронзительные голоса раздражали драконицу не меньше, чем невозможность отделить хоть один поток сознания от множества остальных.
«Ужас, ужас, ужас!» — вот и все, что они сообщали друг другу.
— Молчать! — взревела она, и, как ни удивительно, люди мгновенно затихли. Пульсирующая боль в ране опять начала возвращаться. Тинталье не было дела до трескучих обезьян. — Рэйн Хупрус! Малта! Сельден! — Последнее из имен она произнесла с особенной надеждой.
Какой-то мужчина — коренастый тип в заляпанной тунике — осмелился обратиться к ней:
— Никого из них здесь нет! Сельден исчез уже давно, а Рэйн с Малтой отправились в Кассарик, и с тех пор их не видели! Равно как и Тилламон, сестру Рэйна. Они все пропали!
— Что?! — Тинталью охватило негодование. Она хлестнула хвостом и громко взвыла. — Куда же они подевались? Значит, тут нет ни единого Хупруса, чтобы заняться мною? Да это просто оскорбление!
— Не все Хупрусы исчезли, о королева! — прокричала старая женщина и бросилась вперед.
Чешуя на ее щеках говорила о том, что она родилась в Дождевых чащобах. Зачесанные назад и сколотые на затылке волосы отливали белизной, но она быстро шагала по широкой дороге, направляясь к дракону. Местные расступились, пропуская ее. Женщина шла бесстрашно, однако дала знак своей дочери, которая бежала за ней вприпрыжку, чтобы та держалась на расстоянии.
Тинталья сощурилась, разглядывая горожанку. Ей никак не удавалось принять удобную позу, поэтому она оставила оба крыла полуразвернутыми и на миг замерла. Она подождала, когда женщина приблизится, а затем произнесла:
— Я помню тебя. Ты Янни Хупрус, мать Рэйна Хупруса.
— Да, так и есть.
— Где он? Я желаю, чтобы они с Малтой немедленно ко мне пришли.
Тинталья не стала распространяться о своей ране. В сердце этой женщины бушевал гнев, лишь прикрытый пеленой страха. И вдобавок до драконицы со стороны хлипкого причала, на который она приземлилась, до сих пор доносились крики и проклятия. Она надеялась, что его приведут в порядок настолько, чтобы ей можно было безопасно взлететь.
— Рэйн и Малта уехали. Я не видела их и не получала от них вестей уже очень много дней.
Тинталья воззрилась на старуху. Странно…
— Ты говоришь неправду.
Она ощутила молчаливое согласие Янни, но фраза, которую та произнесла вслух, противоречила утверждению Тинтальи:
— Я давно не видела их. Я точно не знаю, где они.
Сейчас проверим. 
Тинталья медленно повращала своими серебряными глазами и сосредоточилась на Янни. Она собралась с силами и навела на ту очарование. Женщина склонила голову к плечу, а на ее губах появилась слабая улыбка. А потом она выпрямилась и устремила на драконицу суровый взгляд. Янни дала Тинталье понять, что разгадала ее намерения и лишь насторожилась еще больше.
Тинталье мгновенно наскучила игра.
— Хватит уже обманывать. Мне нужны мои Старшие. Ну же, старуха, признавайся: куда они отправились? Я вижу, что ты все знаешь.
Янни Хупрус сурово смотрела на драконицу. Ей явно не понравилось, что ее поймали на лжи. Другие люди, стоявшие позади, беспокойно двигались и что-то бормотали.
— Мне половину баркаса разнесло! — раздался вдруг громкий возмущенный голос.
Тинталья медленно повернулась, понимая, что резкие движения могут пробудить боль. Рослый мужчина, решительно шагавший к ней, нес длинный шест с крюком. Это был какой-то инструмент лодочника, но люди могли использовать его и как оружие.
— Вот что, дракон! — проревел он. — Я не намерен это терпеть! Ты должен все исправить!
И замахал этой своей штуковиной так, что стало понятно: он собрался ей угрожать. При обычных обстоятельствах Тинталья бы вообще не встревожилась: вряд ли подобное орудие способно пробить ее толстую чешую. Оно нанесет ущерб только в том случае, если мужчине удастся найти уязвимое место. Такое, как, например, воспалившаяся рана. Драконица неспешно повернулась к возмущенному человеку, надеясь, что он не догадается истолковать ее медлительность как слабость, а сочтет проявлением презрения.
— Исправить? — язвительно переспросила Тинталья. — Если бы ты все сделал правильно с самого начала, твой баркас не развалился бы настолько легко. И я уж совершенно точно не собираюсь ничего исправлять.
Она широко открыла пасть, демонстрируя пазухи с ядом, но горожанину, похоже, показалось, будто драконица собирается его сожрать. Мужчина попятился от Тинтальи, позабыв про импровизированную пику, которую держал в руке.
Отойдя на достаточно безопасное, по его мнению, расстояние, этот наглец заорал:
— Это все ты виновата, Янни Хупрус! Ты и твоя родня, так называемые Старшие! Они додумались привести сюда драконов! И что, много нам было от них пользы?
Тинталья увидела, как гнев приливает к лицу старухи. Янни решительно двинулась на мужчину, не обращая внимания на то, что оба они все-таки находятся в пределах досягаемости дракона.
— Много ли нам было от них пользы? Да, очень много, если вспомнить о том, что именно драконы не пропустили в нашу реку калсидийцев! Мне жаль, Юлден, что твой баркас поврежден, но не смей обвинять меня или насмехаться над моими детьми!
— Виноват дракон, а вовсе не Янни! — выкрикнула из глубины толпы какая-то женщина. — Прогоните дракона! Пусть убирается к своей стае!
И остальные тут же ее поддержали:
— Правильно!
— Ты не получишь от нас мяса, дракон! Проваливай отсюда!
— Мы устали от драконов!
— А ну-ка кыш! Пошел прочь отсюда!
Тинталья потрясенно воззрилась на них. Неужели эти глупцы забыли все, что им было известно о драконах? Ей ведь достаточно лишь дохнуть на них ядом, чтобы растворить плоть на костях.
Вдруг раздался тихий свист, и над головами людей пролетел какой-то длинный и узкий предмет: то ли отполированный ствол молодого деревца, то ли большая ветка, очищенная от отростков и листьев. Кто-то метнул самодельное копье прямо в Тинталью. Оно попало в нее, нанеся слабый удар и отскочив от шкуры. При обычных обстоятельствах это не причинило бы ей боли, но сейчас все было иначе. Тинталья вытянула шею, пытаясь найти нападавшего, и резко дернулась. Она начала уже привставать на задние лапы и распахивать крылья, чтобы испугать этот наглый сброд, а потом выплюнуть на людишек ядовитый туман, который охватит каждого из присутствующих. К счастью, ей удалось вовремя справиться с порывом: ни к чему открывать нежную плоть под крыльями и, что еще важнее, нельзя показывать противникам свою рану. Поэтому Тинталья запрокинула голову и почувствовала, как железы у нее в глотке раздуваются, готовя плевок яда.
— ТИНТАЛЬЯ!
Звук собственного имени заставил ее застыть на месте. Не в первый раз уже она прокляла ту минуту, когда Рэйн Хупрус столь бездумно сообщил жителям Удачного ее имя. С тех пор оно стало известно всем — и люди при любой возможности связывали драконицу, произнося его вслух.
Это, конечно же, крикнула старуха. Янни Хупрус, спотыкаясь, продиралась сквозь толпу к драконице. У нее за спиной кто-то силой удерживал ее дочь, отчаянно вопящую и рвущуюся вслед за матерью. Янни остановилась перед Тинтальей и, пошатываясь, вскинула свои тощие руки, как будто желая заслонить собой остальных.
— Тинталья, именем твоим заклинаю тебя: вспомни наш уговор! Ты поклялась помогать нам, защитить от калсидийских захватчиков, а мы, в свою очередь, заботились об окуклившихся змеях, из которых вылупились драконы! Ты не можешь нам навредить!
— Но вы напали на меня! — Драконица пришла в ярость из-за того, что Янни Хупрус посмела ее укорять.
— Ты сломала мой баркас! — подал голос мужчина с крюком.
— Ты развалила нам половину пристани!
Тинталья медленно развернулась и застыла, потрясенная собственной неосторожностью. Оказывается, позади нее тоже собрались люди: они прибежали сюда с поврежденных судов и разбитых причалов. Многие несли тяжелые предметы, которые хоть и не являлись оружием, но вполне могли быть использованы в качестве такового. Тинталья по-прежнему не сомневалась, что смогла бы убить их в мгновение ока, но понимала, что сейчас собравшиеся представляют собой опасность. Неужели она угодила в такую серьезную передрягу? А ведь здесь были и другие горожане, глазевшие на нее сверху — с многочисленных площадок и переходов. Некоторые уже спускались по лестницам, что вились вокруг огромных стволов деревьев.
— Тинталья! — (Она посмотрела на старуху.) — Тебе лучше улететь отсюда! — воскликнула Янни Хупрус.
Драконица услышала в ее голосе страх, но еще там звучала мольба. Она боится последствий?
— Тебе надо последовать за своими родичами и их хранителями, которые уже начали превращаться в Старших. Лети в Кельсингру! Там твой дом!
— Старшие? В Кельсингре? Но я была там. Город пуст.
— Может, прежде он и пустовал, но теперь все изменилось. Остальные драконы отправились туда, и, по слухам, их хранители стали Старшими. Да, именно такими, каких ты ищешь.
Было что-то особенное в тоне Янни… В ее мыслях! Тинталья сосредоточилась.
Лети в Кельсингру! Малта и Рэйн отправились туда. Улетай скорее, пока не пролилась кровь! Ради всех нас! 
Старуха быстро училась. Она молча взирала на драконицу, посылая ей предостережение.
— Я улетаю, — объявила Тинталья.
Она спокойно и неторопливо направилась к причалам. Мужчины, стоявшие перед ней, возмущенно забормотали и весьма неохотно расступились.
— Пропустите ее! — громко крикнула Янни — и, как это ни удивительно, к ней присоединились другие голоса:
— Пусть дракон убирается! Скатертью дорога!
— Пожалуйста, дайте ей пройти, пока никто не погиб!
— Ну до чего же нам надоели эти драконы!
Теперь Тинталья шагала к развороченной пристани. Мужчины негромко ругались ей вслед и плевали на землю у нее за спиной, но не мешали идти. В душе у драконицы кипели ненависть и презрение: ей страшно хотелось убить их всех. Как они смеют демонстрировать ей, лазурной королеве Тинталье, свой жалкий норов?! Паршивые обезьяны! На ходу она вращала глазами, стараясь держать в поле зрения как можно больше людей. Как драконица и опасалась, толпа снова смыкалась сзади и непреклонно следовала за ней. Если она не будет бдительной, они еще, чего доброго, загонят ее на разбитый причал, а то и спихнут в холодную быструю реку.
Тинталья чуть раздвинула крылья и собралась с духом. Будет больно, но выбора у нее нет: обязательно надо взлететь с первой попытки. Она присмотрелась к длинной деревянной пристани. Расшатавшиеся доски разошлись под странными углами, а два привязанных судна почти затонули, кренясь набок. Тинталья напрягла задние лапы.
Без всякого предупреждения она рванулась вперед в мощном прыжке. Позади нее зазвучали вопли страха и смятения. Тинталья приземлилась на причал, и он погрузился в воду. А потом, как она и надеялась, он вновь обрел плавучесть и начал подниматься. Она справится! Драконица распахнула крылья, яростно затрубила и, делая сильные взмахи, прыгнула.
Этого хватило. Тинталья поймала ветер над быстрым течением реки и постепенно поднялась к небу. Ей хотелось повернуть назад, спикировать вниз и заставить горожан броситься в воду, однако боль была слишком сильной, а нарастающий голод гнал ее вперед. Нет, не теперь. В другой раз. Сейчас она найдет добычу, поест и хорошенько выспится. Завтра она полетит в Кельсингру. Возможно, когда-нибудь она вернется в Трехог и всех накажет. Но сперва ей надо найти Старших, чтобы они ее исцелили. Тинталья наклонила крыло под другим углом, описала полукруг и возобновила свой мучительный полет.

— Уже совсем скоро, — сказал Лефтрин, чувствуя огромное облегчение.
Капитан стоял на крыше рубки. Короткий зимний день клонился к вечеру, но он разглядел в его гаснущем свете первые строения Кельсингры. «Мы почти дома», — подумал Лефтрин и засмеялся. Давно ли Кельсингра стала его домом? Хотя… Его дом там, где Элис: в этом он был уверен.
Плавание оказалось долгим, но отнюдь не таким продолжительным, как их первое путешествие до Кельсингры. Теперь капитану не приходилось намеренно снижать скорость корабля, чтобы не обогнать медленно плетущихся драконов. Не было необходимости останавливаться каждый вечер, давая охотникам возможность добыть мясо, а драконам и хранителям — отдохнуть. Не нужно было также тратить дни в обмелевших и заболоченных рукавах реки, пытаясь добраться до глубокого русла и почти теряя надежду. И все бы хорошо, но пронзительный плач больного младенца растягивал каждый день до бесконечности. Лефтрин не сомневался, что не он один мучился бессонницей, слушая крики Фрона, страдавшего от колик. Глядя на осунувшееся лицо и красные глаза Рэйна, он убеждался в том, что отец младенца тоже разделял его невольное бодрствование.
— Мы добрались до Кельсингры? Вот эти редкие строения и есть город Старших? — недоверчиво спросил Рэйн. — Неужели он такой маленький?
— Нет. Мы находимся у самой окраины. Кельсингра — огромный город, растянувшийся вдоль берега реки и, возможно, уходящий к предгорьям. Деревья сбросили листву, и теперь я вижу, что Кельсингра даже больше, чем мне казалось раньше.
— И что, она просто… брошена? Пуста? Что случилось с ее жителями? Куда все подевались? Они умерли?
Лефтрин покачал головой и сделал очередной глоток из своей кружки. Пар и аромат горячего чая поднимались вверх и соединялись с туманом, висящим над рекой.
— Если бы нам удалось получить ответы на все вопросы, Элис пришла бы в восторг. Но мы ничего толком не знаем. Может, мы выясним это, когда более тщательно осмотрим город. Часть зданий стоят пустые, будто жители собрали свое имущество и спешно уехали. Другие выглядят так, словно люди встали из-за стола, вышли за дверь — и уже не вернулись.
— Надо разбудить Малту. Пусть посмотрит.
— Нет. Твоей жене необходимо поспать, и не только ей, но и Фрону. Когда Малта проснется, Кельсингра никуда не денется. По-моему, лучше дать ей отдохнуть, пока есть такая возможность.
Лефтрину было бы стыдно признаться, что на самом деле он думает не столько о Малте, сколько о своем собственном спокойствии. Вряд ли Рэйн сможет разбудить жену так, чтобы не потревожить младенца, вызвав новый приступ плача. Ребенок замолкал лишь тогда, когда спал или сосал грудь, а в последнее время он, похоже, делал и то и другое очень редко.
— По-моему, к нам летит дракон, — вдруг произнес Рэйн.
Уставившись вверх, Лефтрин ощутил укол интереса, исходивший от живого корабля. Он прищурился, но смог различить в небе лишь серебряный отблеск.
— Когда я отплывал, летать могла только Хеби. Остальные пытались подняться в воздух, но не преуспели. Именно поэтому я так удивился, когда несколько дней назад заметил в небе Синтару. Но все-таки не верится, что…
— Это же Плевок! — крикнул Хеннесси с кормы. — Надо же, с какой скоростью несется этот маленький ублюдок! Ты видишь его, Тилламон? Нет? Это потому, что дракон серебряного цвета и на фоне облаков разглядеть его довольно сложно… Вот, смотри: он только что вырвался из тучи! Плевок всегда был одним из самых мелких и несообразительных драконов. Похоже, теперь он навострился махать крыльями, но, даже если у него хватило смекалки, чтобы оторваться от земли, Плевок наверняка остался таким же подленьким и зловредным существом, как и прежде. Когда мы прибудем в поселок, советую тебе держаться от него подальше. Другое дело — Меркор, вот этот дракон точно тебе понравится.
Закутавшаяся в шаль Тилламон приложила ладонь к глазам и согласно кивала. Ее щеки разрумянились от ледяного ветра и волнения. А может, и от чего-то еще? С некоторых пор Хеннесси стал более общительным и даже болтливым. Лефтрин встревоженно покосился на Рэйна, прикидывая, заметил ли Старший, что его помощник чересчур фамильярен с Тилламон. Рэйн открыл было рот, собираясь что-то сказать, но его слова заглушил пронзительный вопль Фрона.
— Проклятье, как некстати! — прошептал капитан, отходя от Рэйна.
Лефтрин знал, как плач ребенка действует на членов его команды. Он не мог толком определить, в чем тут дело, но живой корабль явно расстраивался из-за страданий малыша. Нервная дрожь, возможно незаметная для кого-то из экипажа, но определенно выбивающая из колеи самого капитана, пробежала по палубе. И, словно в ответ на нее, Плевок опустил крыло, чтобы закружиться в небе, плавно спикировал вниз и завис над Смоляным. Капитан вздохнул. Маленький серебряный дракон нравился ему меньше всех. Хеннесси правильно его охарактеризовал: он был явно туповат на момент начала их экспедиции, а когда в нем пробудилось сознание, стал злым, вредным и непредсказуемым. Лефтрину казалось, что он был самым неуравновешенным из всего драконьего выводка. Когда Плевок пребывал в дурном настроении, даже крупные сородичи старались держаться от него подальше.
Внезапно Плевок прекратил парить над Смоляным и полетел вниз по течению. Лефтрину хотелось надеяться, что дракон увидел добычу, а стало быть, сосредоточится на охоте и еде — и оставит их в покое. Однако уже в следующую секунду капитан услышал вдали крики и понял, что теперь Плевок кружит над кораблем из Удачного, который продолжал упорно их преследовать. Лефтрин мрачно усмехнулся. Он желал Плевку совсем иного улова. Этим людям было интересно узнать, что случилось с драконами, покинувшими Кассарик в разгар прошлого лета? Что ж, пусть теперь полюбуются на Плевка.
А серебряный самец еще немного снизился, сузив круги полета настолько, что уже не осталось никаких сомнений в том, что именно его заинтриговало. Со смехом, к которому примешивалась тревога, Лефтрин смотрел, как на далекую палубу корабля внезапно высыпал народ. Он не мог разобрать, что кричат матросы. С самого начала безумной гонки эти люди не приближались к Смоляному и даже не причаливали по вечерам поблизости. Они сами не желали идти на контакт, а Лефтрин не считал нужным с ними знакомиться.
Теперь, когда Плевок кружил над судном, капитан раскаивался в своем решении. Наверняка на соседнем корабле плыли обычные хитрые торговцы. Сейчас Лефтрин жалел, что не знает, кто именно командует судном из Удачного и как настроены члены его команды. Зря он в свое время не предупредил их о том, насколько опасно провоцировать драконов: это ведь уже не те прикованные к земле увечные попрошайки, какими они были вначале.
Когда младенец заплакал, Тилламон поспешила к Малте, и старпом, вспомнив о своих служебных обязанностях, тоже поднялся на крышу рубки. Капитан задумчиво смотрел на него. Он знал Хеннесси давно, с тех пор, когда тот, совсем еще мальчишкой, только-только начинал ходил по реке. Не появился ли в его глазах особый свет?.. Трудно сказать. Сейчас его помощник был целиком поглощен драматическими событиями, развертывавшимися ниже по течению.
— Я думал, что это судно отстанет. Был уверен, что мы легко от них оторвемся, — сказал капитан в свое оправдание.
— Разумеется, — поддержал его Хеннесси. — Кто же мог предвидеть подобный поворот? Никто.
Так-то оно так, но Лефтрина все равно мучила совесть. Ибо на палубу «несокрушимого» корабля вышел мужчина, который быстро встал в позу лучника. Судно-преследователь находилось слишком далеко, чтобы предупреждающий крик долетел до его экипажа или до кружащего в небе дракона. Так что капитан Смоляного и его помощник могли только наблюдать за надвигающейся катастрофой.
— Ой, нет!.. — простонал Хеннесси. — Надеюсь, у них хватит ума не…
— Поздно.
Лефтрин с трудом различал летящую стрелу, однако все было ясно по реакции Плевка. Дракон сперва легко уклонился от нее, а потом рванулся вверх, мощно взмахивая крыльями, чтобы набрать высоту.
Идиоты из Удачного радостно завопили, решив, что предотвратили нападение дракона. Плевок поднялся так высоко, как только мог, и протрубил призывный клич. Странный трепет прошел по живому кораблю; Лефтрин отметил, что Хеннесси ощутил его столь же ясно, как и он сам. Все произошло молниеносно: никто из людей на том судне не успел даже глазом моргнуть. Спустя долю секунды в поле их зрения уже возникло с полдюжины драконов, включая сверкающего золотом Меркора и сияющую синевой Синтару. Некоторые летели со стороны города, другие просто вдруг появились в небе, вынырнув из-за облаков. Кало, черный, как грозовая туча, и столь же пугающий, метнулся к пронзительно кричащему Плевку.
— Ну, сейчас они им покажут, — заметил Хеннесси.
И оказался прав: уже в следующее мгновение место одинокого дракона заняла вращающаяся воронкой стая мстителей. Лефтрин задохнулся от изумления. Насколько же драконы выросли с тех пор, как он в последний раз их видел! Как их преобразила способность летать! Теперь ему трудно было поверить, что он без страха ходил среди этих созданий, лечил их, кормил и разговаривал с ними. Глядя на драконов, чешуя которых радужно переливалась даже в хмурый зимний день, капитан понял: покалеченные и раненые бедолаги остались в прошлом. В небе парили стремительные хищники, обладавшие невероятной силой и мощью.
А мужчины на корабле оживленно переговаривались, выкрикивая друг другу приказы и предостережения. Их лучник уже наложил на тетиву новую стрелу и застыл в напряжении, готовый выстрелить в того из драконов, кто первым окажется в пределах досягаемости. Лефтрину слышна была перекличка драконов — трубные кличи, рычание и пронзительные вопли.
— Они о чем-то спорят, — догадался Хеннесси.
— Вы не можете их позвать? Кто-нибудь способен вступить с ними в контакт и уговорить хоть одного из стаи прилететь к нам?
К ним присоединилась Малта. Лефтрин повернулся к ней, потрясенный тем, что в тот момент, когда драконы угрожают другому судну, эта женщина по-прежнему думает только о ребенке. Но когда он посмотрел на нее повнимательнее, его сердце преисполнилось жалости.
Королева Старших выглядела просто ужасно. Ее лицо лишилось человеческих красок, так что из-за слоя голубой чешуи она казалась серой и напоминала каменную статую. Возле губ и под глазами пролегли морщины. Волосы были расчесаны, заплетены в косы и сколоты, но утратили прежний блеск. Из Малты утекала жизнь.
— Боюсь, что я не могу окликнуть драконов. Но Кельсингра уже совсем близко, Малта. Когда мы доберемся до нее, хранители призовут драконов. Даже если бы мы и сумели достучаться до одного, он не смог бы сесть на палубу Смоляного. Однако как только…
— Смотрите, драконы дерутся! — перебил его Хеннесси.
На палубе Смоляного раздались изумленные возгласы. Лефтрин успел увидеть, что Плевок пикирует на далекий корабль. Он был великолепен и сверкал, как огромная серебряная монета, летящая с невероятной скоростью. Поведение дракона подсказало капитану, что ядовитые железы Плевка набухли и пришли в боевую готовность. Его движение повторил Меркор: когда Плевок оказался над кораблем, золотой гигант внезапно подлетел под сородича и сбил его с курса. Меркор мощно работал крыльями, увлекая меньшего дракона вверх и в сторону. Потом Меркор накренился и ушел вбок, оставив Плевка отчаянно бить крыльями, пытаясь предотвратить падение. По мере того как он снижался, в воздухе рассеивалось светлое облако яда. У самой воды серебряный дракон выровнялся, хотя и не до конца. Он пролетел над рекой, взбивая кончиками крыльев фонтанчики воды, и неловко приземлился. Яд распространился под легким ветром: он опустился на речную поверхность без всяких последствий для людей. С берега летели вопли Плевка, злобные и протестующие.
Команда корабля из Удачного навалилась на весла. Судно на предельной скорости уходило вниз по течению. Драконы, кружившие в небе, стали по очереди изображать, будто пытаются напасть на беглецов. Лефтрин сразу истолковал их трубные кличи как веселье и насмешки. А спустя некоторое время капитан заметил, что корабль их вовсе не интересует: похоже, они просто развлекались — соревновались друг с другом в том, кто спикирует быстрее и пронесется ближе к палубе, прежде чем снова набрать высоту и присоединиться к остальным. Плевку удалось взлететь, но он не присоединился к игре сородичей, а тяжело махал крыльями: видимо, столкновение с Меркором не прошло бесследно. Теперь серебряный дракон изменил курс: он явно направлялся к центру Кельсингры. Лефтрин продолжал наблюдать за судном из Удачного, которое драконы гнали вниз по реке. Он немного подождал, но даже после того как корабль скрылся из виду, драконы не вернулись.
— А они здорово изменились, — заметил Хеннесси.
— Это точно, — согласился Лефтрин.
— Теперь они настоящие, — добавил старпом и шепотом признался: — Они меня пугают.

Двадцать седьмой день месяца Рыбы, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Кефрии Вестрит, торговца из Удачного, — 
Янни Хупрус, торговцу из Дождевых чащоб в Трехоге 

Янни, как нам обеим прекрасно известно, содержание посланий, отправляемых голубиной почтой, более уже невозможно сохранить в тайне. Так что, если тебе вдруг понадобится сообщить нечто, не подлежащее огласке, пожалуйста, пошли мне пакет с любым живым кораблем, курсирующим по реке. Я доверяю им больше, чем так называемой гильдии Голубиной почты и ее смотрителям. Сама я буду действовать так же, за исключением тех новостей, которые тебе следует узнавать срочно и которые, к сожалению, могут стать предметом досужих сплетен, поскольку их прочтут посторонние. 
Я пишу тебе в первую очередь потому, что мои письма Малте остаются без ответа. Признаться, это очень меня огорчает, тем более что у нее приближается срок родов. И я буду очень рада, если ты сможешь сообщить мне хоть какие-то утешительные известия. 
Кроме того, есть и другие поводы для беспокойства. Я наконец-то получила весточку от Уинтроу с Пиратских островов. Если ты помнишь, я написала ему пару месяцев назад, чтобы спросить, не знает ли он чего-нибудь про Сельдена. Как это часто бывает с посланиями, отправленными в такую даль, оба письма — и мое, и его ответ — сильно задержались в пути. Так вот, Уинтроу ничего не слышал про Старших, но встревожен слухами о «мальчике-драконе», которого показывали среди уродов и диковинок в бродячем балагане, побывавшем в его краях. Уинтроу опасается, что те, кому он задавал вопросы, отвечали не слишком откровенно, не желая навлечь на себя гнев королевы пиратов и ее супруга. Умоляю тебя: воспользуйся своими связями и разведай, не слышал ли кто-нибудь о таком балагане, и если да, то где его в последний раз видели. 
Глубоко встревоженная, 
Кефрия 

Глава 7. Переселение в Кельсингру

Тимара решила, что хранителям будет гораздо труднее освоиться в городе, чем драконам. Широкие улицы, массивные фонтаны и поражающие воображение размеры общественных зданий ясно говорили, что прежде здесь обитали крылатые создания. Дверные проемы были очень высокими, ступени явно возводились в расчете на гигантские шаги, а просторные помещения внушали трепет. Все здесь было построено с невероятным размахом. Для хранителей, выросших в крошечных лачугах на деревьях Трехога и Кассарика, контраст оказался просто ошеломляющим.
— У меня нет ощущения, что я внутри дома, — признался Харрикин, когда в первый раз вошел в городские купальни.
Все хранители, сбившись в плотную группу, с изумлением разглядывали громадные фрески на немыслимо высоком потолке. Одна из опорных колонн была такая огромная, что Сильве, Тимаре, Алуму и Бокстеру пришлось взяться за руки, чтобы обхватить ее. Когда они добрались до Кельсингры, то решили выбрать первый попавшийся дом и заночевать в углу громадной комнаты. Здания Старших с непривычки пугали их и казались дебрями, где в ожидании неизвестных опасностей необходимо держаться поближе друг к другу.
А вот у драконов все обстояло иначе. Они благоденствовали, получив доступ к желанному теплу. Полежав в купальнях, они вспомнили другие места, созданные для того, чтобы ублажать им подобных, и стали их посещать. На вершине одного из холмов возвышалось строение с куполом и каменными стенами, которые чередовались со стеклянными. Потолок также представлял собой странную мозаику из камня и стекла, а на подогреваемом полу имелись неглубокие впадины с песком разной степени зернистости.
Несколько лет назад такое сооружение вызвало бы у Тимары недоумение. Сейчас же она сразу сообразила, что здесь драконы могли растянуться на мягком песке, наблюдая за жизнью, кипящей внизу, или любуясь медленным хороводом звезд в небе. Впервые девушка попала сюда, когда ее позвала Синтара. Синяя королева приказала ей поискать старинные инструменты для ухода за драконами, которые могли храниться на полках. Пока Тимара рылась в шкафах, Синтара извивалась и крутилась в песке, почти полностью зарывшись в него. А потом вынырнула оттуда, сверкая, как расплавленный синий металл, только что выплеснувшийся из печи.
Время превратило большинство древних приспособлений в ржавчину и пыль, но кое-что сохранилось. Тимара обнаружила дюжину орудий с зубцами из какого-то твердого материала, не подвластного коррозии, и каменные щетки с пучками жесткой щетины. Здесь же имелись металлические скребки, у которых давно сгнили деревянные ручки, стеклянные фляги с загустевшими лужицами масла и черный ящичек с набором острых игл причудливой формы. Наверное, это и были специальные средства для ухода за драконами. Интересно, наступит ли день, когда все тонкости этого утерянного ремесла будут восстановлены?
С помощью самой маленькой щетки Тимара осторожно почистила Синтаре чешую возле глаз, ноздрей и ушных отверстий, удаляя остатки неаккуратных трапез. Они почти не разговаривали, но Тимара подметила у своей драконицы множество изменений. Ее когти, когда-то затупившиеся от ходьбы и растрескавшиеся от постоянного контакта с водой и илом, стали более прочными и острыми. Расцветка обрела яркость, а глаза — ясность. Вдобавок Синтара увеличилась в размерах: она не только нарастила плоть и мускулы, но у нее также значительно удлинился хвост. Форма тела драконицы совершенствовалась по мере того, как ее мышцы тренировались во время полетов. Теперь Синтара забыла о долгих годах жизни на суше, когда ей приходилось топать по грязи. Так что сейчас Тимара ухаживала не за огромной ящерицей, а за крылатым хищником, одновременно прекрасным, как экзотическая птица, и опасным, словно живой клинок. Девушка и сама в глубине души удивлялась тому, что осмеливается прикасаться к такому созданию. И только заметив, что глаза у Синтары вращаются от удовольствия, хранительница спохватилась, сообразив, что драконица читает ее мысли и наслаждается ее изумлением.
А Синтара подтвердила эту догадку:
— Ты благоговеешь передо мной. Пусть ты и не можешь петь мне хвалу во весь голос, но, отражаясь в тебе, я вижу, что я — самый великолепный дракон из всех, кого ты видела.
— Отражаясь во мне?
Драконы не улыбаются, но Тимара ощутила, что Синтару ее реакция позабавила.
— Напрашиваешься на комплименты?
— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — честно ответила Тимара.
Вообще-то, слова Синтары слегка возмутили девушку, поскольку подразумевали, что она гордится собой. А чем, спрашивается, Тимаре гордиться? Тем, что ее Синтара — прекрасная синяя королева — то игнорирует свою хранительницу, то насмехается над нею, а то и напрямую оскорбляет?
— Я не только самая красивая из драконов, — уточнила Синтара, — но также превосхожу всех прочих умом и талантами. Ведь это же очевидно, поскольку именно я создала самую ослепительную Старшую, то есть тебя!
Тимара уставилась на нее, лишившись дара речи и растерянно сжимая в руке щетку.
Синтара издала тихий рык, показывавший, что ей смешно. И пояснила:
— Увидев тебя, я с самого начала поняла: из этой девушки будет толк. Именно поэтому я и выбрала тебя.
— А мне казалось, что это я тебя выбрала, — пролепетала Тимара.
У нее отчаянно стучало сердце. Драконица считает ее красивой и способной! Она сразу оценила Тимару! Девушка испытала необычайный душевный подъем, но затем насторожилась: а что, если Синтара просто в очередной раз навела на хранительницу чары? Тимара попыталась взять себя в руки и рассуждать трезво, но почему-то была уверена, что драконица не обманывает ее. Неужели Синтара и впрямь высокого мнения о ней? Удивительно!
— О, тебе, без сомнения, казалось, что это ты меня выбрала, — продолжила тем временем Синтара с небрежным высокомерием. — Но все обстоит наоборот: это я притянула тебя к себе. И, как видишь, тебе невероятно повезло: я сделала тебя самой красивой и необычной из всех ныне живущих Старших. Точно так же, как и я сама превосхожу великолепием всех прочих драконов.
Тимара молчала. Ей хотелось бы хоть немного осадить вовсю расхваливающую себя драконицу, но она понимала, что это будет полным безрассудством. И тем не менее девушка отважилась на робкое замечание:
— А как же Меркор? Он ведь сверкает, как золото…
Синтара презрительно фыркнула:
— Самцы! У них есть яркие цвета и мышцы, но, когда дело доходит до подлинной красоты, им не хватает внимания к деталям. Присмотрись к чешуе Сильве, а потом сравни ее со своей собственной. У этой девчонки она примитивная, как трава. Даже в окраске чешуи остальные драконы от меня отстают. — Она встряхнулась, резко вскочила на лапы, вырываясь из горячего песка и одновременно распахивая крылья. — Смотри! — гордо провозгласила Синтара, потрясая крыльями так, что Тимаре в лицо полетели песчинки. — Ты где-нибудь видела такое изящество и настолько бесподобный узор?
Тимара прищурилась, а потом молча стащила с себя тунику, чтобы расправить собственные крылья. Один взгляд через плечо — и девушка убедилась в том, что ей не показалось. Разница была только в размере, а расцветка и узор полностью копировали великолепие Синтары. Драконица опять издала непривычный для человеческого уха звук, ясно свидетельствовавший о том, что ей смешно.
Она снова устроилась на песке, раскинувшись на нагретом ложе. И заключила:
— Вот так-то. Когда в следующий раз вновь надумаешь ныть и стонать из-за того, что твоей драконице якобы нет до тебя дела, посмотри себе за спину и убедись, что ты тоже носишь мои цвета. Разве можно желать чего-то другого?
Тимара любовалась своей нежащейся в песке синей королевой, разрываясь от противоречивых чувств. Синтара сегодня пребывает в добром расположении духа и сказала хранительнице много приятного. Но вот можно ли ей верить?
— Кажется, ты стала другой, — неуверенно пробормотала девушка, гадая, какое из ее чувств драконице легче уловить: подозрительность или надежду?
Она уже приготовилась к очередным насмешкам. Однако их не было.
— Конечно, я теперь другая. Я не страдаю от вечного голода и холода. Я перестала быть увечной жалкой тварью. Я более не нуждаюсь в тебе, Тимара.
Синтара встряхнулась, и песок, попавший драконице под чешую, ручейками стек с ее боков. Не дожидаясь просьб, Тимара выбрала щетку на длинной ручке, сделанную из странного легкого материала. Девушка внимательно рассмотрела щетинки: они отливали металлическим блеском, но были мягкими и легко сгибались. Тимара решила, что здесь наверняка не обошлось без магии Старших. Она принялась обрабатывать щеткой Синтару, начиная с затылка и осторожно двигаясь вниз. Драконица зажмурилась от удовольствия. Когда хранительница добралась до кончика ее хвоста, она решилась задать вопрос:
— Я не нравилась тебе из-за того, что ты во мне нуждалась?
— Никому из драконов не по душе зависимость. Даже Старшие в конце концов это поняли.
— Драконы зависели от Старших? — Тимара почувствовала, что вступает на опасную территорию, но все-таки уточнила: — А почему?
Синтара сурово уставилась на нее. И Тимара тут же пожалела о своей дерзости: было заметно, что драконице крайне неприятно обсуждать эту тему.
— Из-за Серебра, — проворчала она наконец и воззрилась на Тимару, вращая глазами, словно ожидала, что девушка начнет с ней спорить. Но хранительница терпеливо ждала дальнейших объяснений. — Раньше Серебро текло здесь рекой и его было легко найти. Потом произошло землетрясение, и все стало гораздо сложнее. Какое-то время Серебро текло слабо. Порой драконам удавалось его отыскать, ныряя в неглубокое место или откапывая источник. Иногда оно вдруг начинало бить сильнее и проявлялось, как яркая полоса в реке. Но чаще всего его не было. Тогда мы могли получить Серебро только от Старших.
— Не понимаю. — Тимара постаралась говорить мягко и спокойно. — Серебро? Это какое-то сокровище?
— Я тоже не понимаю! — Драконица в ярости вырвалась из песка. — Это не сокровище — по крайней мере, не в человеческом понимании. Не металл, из которого делают маленькие кругляшки, чтобы обменивать их на еду, и не украшения для тела. Однако это Серебро бесценно для драконов. Оно издавна находилось здесь: сначала в реке рядом с Кельсингрой, а потом, пока были живы Старшие, в самом городе… Все остальное у нас уже есть. Мы можем наслаждаться ваннами с горячей водой, отдыхать в зимних укрытиях, беззаботно нежиться в песчаных ямах и полировать чешую… В общем, Серебро тоже должно быть где-то здесь. Но никто из нас не может его обнаружить. В городе есть особые места, где Старшие помогали нам получить Серебро. Только никто из нас толком не помнит, где именно они находились. И это кажется очень странным: словно бы у нас преднамеренно отняли четкое воспоминание. — Синтара раздраженно хлестнула хвостом. — По нашему мнению, один из участков пропал вместе с обрушившейся улицей у берега. Второй мог находиться там, где земля треснула и куда потекла река. Но все это уже потеряно. Балипер попробовал там нырнуть, но впадина слишком глубокая, а вода ледяная. Так что Серебра он не нашел. Но мы верим, что были и другие места, и они могли сохраниться. Однако повторяю: воспоминания о Серебре для нас потеряны — мы вышли из коконов, лишенные их, как и других сведений, о которых мы не можем даже догадываться. Нам не стать настоящими драконами, а вам — Старшими, пока мы не отыщем источники Серебра. Но вы не желаете ничего делать! Ни один из хранителей не грезит Серебряными колодцами. И, как я ни стараюсь, я не могу даже заставить тебя подумать о них!
Синтара содрогнулась и еще раз дернула хвостом. Тимара отскочила назад и смотрела, как драконица выбирается из песчаной ямы, а затем шагает к дверям. Створки распахнулись перед нею, а потом закрылись, оставив девушку растерянно взирать ей вслед.
На протяжении нескольких следующих дней Тимара обдумывала слова драконицы. Синтара сказала правду. Ей часто попадались драконы, бродившие по улицам: они принюхивались и замирали в нерешительности. Девушке стало любопытно. Она спросила Элис, не известно ли ей что-нибудь о Серебряных колодцах в Кельсингре, но Элис уставилась на нее с недоумением.
— Нет, про них не упоминается ни в одном источнике. Здесь есть фонтан Золотого дракона. Я как-то читала про него в древней рукописи. Может, он и сохранился, но мне пока что не попадался. — Она улыбнулась и задумчиво добавила: — Но знаешь, Тимара, несколько ночей назад мне приснилось, что я ищу Серебряный колодец. Такой удивительный сон!
Элис склонила голову к плечу и нахмурила лоб с рассеянным видом человека, нащупавшего кусочки мозаики. Тимара ощутила странное волнение. Именно так частенько выглядела Элис во время их экспедиции по реке Дождевых чащоб, когда она складывала вместе обрывочные сведения, чтобы понять нечто новое про Старших или драконов. Такого выражения Тимара не видела у нее уже довольно давно.
А рыжеволосая исследовательница принялась размышлять вслух:
— В древних рукописях есть странные упоминания: кое-что я так и не смогла разгадать. Например, намеки на то, что Кельсингру не случайно построили именно в этом месте, что это связано с некой тайной, которую необходимо строго охранять… — Она замолчала и, обращаясь скорее к самой себе, чем к Тимаре, пробормотала: — Определенно, здесь что-то кроется. Эх, знать бы, что на самом деле имеется в виду.
Элис погрузилась в размышления и словно бы выпала из реальности. Тимара по предыдущему опыту знала, что любые попытки заговорить с ней сегодня окажутся бесполезными: Элис все равно будет отвечать невпопад. Поэтому она поблагодарила подругу и выкинула Серебряные колодцы из головы, рассудив, что теперь разгадкой этой тайны займется по-настоящему умный и образованный человек.
А вот слова Синтары относительно зависимости драконов от людей Тимара никак забыть не могла. Она наблюдала за тем, как другие драконы растут и меняются на глазах у своих хранителей. Некоторые становились более приветливыми, а другие — более высокомерными. Однако связи между хранителями и их подопечными постепенно ослабевали. Хранители приспосабливались к этому по-разному. Кое-кто откровенно радовался появлению свободного времени и возможности исследовать прекрасный город. Теперь молодые люди могли наконец-то подумать о собственном благополучии. Тимару позабавило, что, хотя в Кельсингре было великое множество пустых сооружений, она и ее товарищи обосновались в трех соседних зданиях. Эти дома выходили на площадь, которую они незамедлительно окрестили площадью Драконов — поскольку в самом ее центре красовалась скульптурная композиция, изображавшая этих крылатых существ. Хранители могли поселиться в домах, которые Элис называла виллами и особняками, — в просторных строениях, которые были куда больше, чем Зал Торговцев в Трехоге. Но они предпочли не слишком роскошные апартаменты над купальнями — жилищами тех Старших, кто давным-давно занимался уходом за драконами. Тимаре казалось чудом, что у нее теперь есть собственная комната — помещение, значительно превосходящее размерами дом, в котором ютилась ее семья в Трехоге. Как прекрасно иметь мягкую кровать, зеркало, комод и платяной шкаф с множеством полок! Она могла принимать горячую ванну сколь угодно часто, а потом уходить в спальню, где было так тепло, что ей вообще не требовались одеяла или домашняя одежда. Теперь Тимара могла преспокойно рассматривать себя в зеркале, заплетать и закалывать волосы, пытаться понять, кем она становится.
Однако все эти удобства не означали, что хранителям следует расслабиться. В Кельсингре не водилось дичи, почти ничего не росло, да и дрова для печей тоже взять было негде. Поэтому они каждый день покидали центр, в котором уже успели более или менее освоиться, и бродили по окраинам широко раскинувшегося древнего города. Карсон подсказал, что им надо построить причал для «Смоляного». Когда живой корабль вернется, ему потребуется надежная пристань, чтобы пришвартоваться. А еще им нужно предусмотреть место для разгрузки припасов, которые, как они надеялись, доставит Лефтрин.
— Ну и конечно, со временем придется возвести полноценный порт. Лет через пятнадцать-двадцать Кельсингру будет не узнать, — заявил охотник.
Заметив, что при этих его словах собравшиеся на всеобщий совет хранители начали удивленно переглядываться, Карсон ухмыльнулся:
— Что? Вы решили, что мы устраиваемся тут ненадолго? Поговорите с Элис, друзья мои. Вы вполне можете прожить лет сто или даже больше. В общем, все, что мы сейчас начнем строить, следует делать хорошо, на века.
И Карсон начал перечислять стоящие перед ними практические задачи. Охота и собирательство для пропитания, постройка городского причала и — к немалому изумлению Тимары — изучение воспоминаний, хранящихся в камне, чтобы попытаться понять, как устроен город Старших.
Тимара вызвалась добывать еду и охотилась почти ежедневно. По мере того как ранняя весна оживляла землю, на лесистых холмах появлялись зелень и коренья, но основу их рациона по-прежнему составляло мясо. Откровенно говоря, Тимаре все это порядком надоело. Ее не радовали долгие переходы до городской черты и обратный путь с грузом дров или окровавленной дичи. Однако теперь часы, проведенные в лесу с луком и стрелами или плетеной корзиной, стали единственными моментами, когда в ее жизни все было просто.
Ведь когда Тимара оставалась в городе, ей неизбежно приходилось сталкиваться с Татсом и Рапскалем. Поскольку молодые люди постоянно соперничали друг с другом в попытке добиться ее благосклонности, от их прежней дружбы не осталось и следа. До драки, правда, дело не доходило, но, если у них не получалось избежать встречи, возникшее напряжение полностью исключало возможность нормального разговора. Пару раз Тимара оказывалась между ними и горько об этом жалела. В такие моменты Рапскаль осаждал ее нескончаемой болтовней, а Татс пытался привлечь внимание, демонстрируя девушке мелкие вещицы, которые он для нее изготовил, или докучал историями о новых открытиях в городе. Тимара с ужасом думала о том, как все это выглядит со стороны: остальные наверняка думали, что она намеренно провоцирует их соперничество. Эти двое были просто невыносимы. Если Татс подмечал в Кельсингре нечто, казавшееся ему любопытным, Рапскаль обязательно заявлял, будто знает, что это такое, и пускался в бесконечные нудные объяснения. Татсу оставалось только возмущенно хмуриться в ответ. Поскольку хранители по-прежнему собирались вместе почти на каждую трапезу, поведение парней невольно привело к расколу внутри группы. Сильве поддерживала подругу, неизменно садясь рядом с нею, хотя ухажерам Тимары это и не слишком нравилось. Харрикин даже не пытался скрыть того, что принял сторону Татса, а вот Кейз и Бокстер явно были в лагере Рапскаля. Кое-кто не выражал особых предпочтений, а некоторые — например, Нортель и Джерд — либо вообще не обращали на происходящее внимания, либо отпускали ехидные комментарии.
Если один из юношей был занят на работе, второй пытался воспользоваться его отсутствием, чтобы добиться расположения Тимары. Когда, скажем, Татс трудился над возведением причала, Рапскаль настаивал на том, что пойдет вместе с ней на охоту, даже если ее напарником в тот день и назначали Харрикина. Но хуже всего были те часы, когда свободными оказывались и Рапскаль, и сама Тимара. Тогда он караулил девушку у двери комнаты и умолять ее снова прогуляться вместе с ним: побродить возле виллы и у колонн памяти, чтобы узнать что-нибудь новое о своих предшественниках-Старших.
Тимара немного стыдилась того, что она очень часто сдавалась под напором Рапскаля и принимала его приглашение. Это было бегство в ослепительно утонченные времена. В том мире грез она изящно танцевала, вкушала потрясающие яства, смотрела увлекательные представления — и вообще жила той жизнью, которую прежде даже представить себе не могла. Однако небрежные наблюдения, сделанные Амариндой, помогали Тимаре понять, чем являлась Кельсингра в былые времена. В этом удивительном городе в оранжереях круглый год выращивали фрукты и зелень, а обычные люди из поселений на противоположном берегу реки обменивали урожай или добычу на магические изделия Старших. Вместе с Карсоном и Элис Тимара осмотрела несколько громадных теплиц. Там вполне могли разместиться и драконы. Грядки были подняты на высоту груди, а деревья росли в огромных кадках. Однако все уже давным-давно погибло, оставив лишь едва заметные следы листьев на полу и прогнившие пни в почве. Тем не менее земля в емкостях казалась пригодной для использования, а вода до сих пор вытекала из прохудившейся системы труб, которые прежде обогревали и поливали грядки.
— Но поскольку у нас нет ни семян, ни саженцев, все это пока абсолютно бесполезно, — печально заметила Элис.
— Надо дождаться весны, — отозвался Карсон. — Можно будет пересадить сюда дикие растения и выращивать их.
Элис медленно кивнула:
— Если нам удастся собрать семена или взять отростки от знакомых растений, то Старшие смогут заняться фермерством. А может, Лефтрину удастся привезти нам рассаду.
Во время других прогулок по воспоминаниям Тимара видела работающих в перчатках Старших. Они создавали скульптуры из камней, придавали деревьям дополнительную гибкость, заставляли металл сиять, петь и нагревать или охлаждать воду. Их мастерские выходили на узкие улицы, и они приветливо здоровались с проходящей мимо Амариндой. Тимара ощущала странное родство с ними, почти осознавая, что они делают, но не понимая, как именно это у них получается. Амаринда же неспешно шагала мимо, почти не обращая на них внимания, принимая все эти поразительные деяния как часть повседневного быта. Но так бывало далеко не всегда. Иной раз Амаринда вдруг сосредотачивалась, решительно и безжалостно, заставляя Тимару тонуть в ее чувствах. Влюбленность Старшей в Теллатора не закончилась: она стала глубже, превращаясь в подлинную страсть. Погрузившись в воспоминания на пару часов, Тимара пережила несколько месяцев жизни Амаринды. Она выныривала из чужой памяти с помутневшим взглядом, стискивая руку Рапскаля, лежащего на ступенях рядом. Повернув голову, она видела на его лице улыбку Теллатора, да и большой палец, гладивший ее ладонь, принадлежал вовсе не Рапскалю. Только постепенно его взгляд снова становился взглядом Рапскаля. Тимара гадала, о ком он думает сейчас и что именно остается у него в памяти, когда они поднимаются на ноги, одеревенев и замерзнув. Потом Рапскалю неизменно хотелось поговорить об этих общих видениях, но она всегда решительно отказывалась. В конце концов, это ведь просто грезы.
Имеет ли значение то, что она испытывает в подобные моменты? Если съеденная там пища не приносит Тимаре сытости, то важна ли в нынешней жизни плотская близость, которой она наслаждается, погрузившись в прошлое? Тимара не могла ответить на этот вопрос. Конечно, такие прогулки во многом изменили ее отношение к тому, что может произойти между мужчиной и женщиной в уютной постели зимним вечером или на лугу под летним небом. Но может ли она утверждать, будто не близка с Рапскалем, зная, что он облачен в кожу Теллатора? Она уверяла себя, что да. Он ведь не был властен над поступками или чувствами Теллатора — точно так же, как и она сама над Амариндой. Она не могла предотвратить их ссоры, не имела возможности прервать их бурные примирения. Тимара и Рапскаль словно бы смотрели пьесу или слушали историю, которую рассказывал сказитель. Вот и все.
Иногда ей удавалось убедить себя в этом. И действительно, подобная марионеточная близость, похоже, не приносила Рапскалю удовлетворения. Часто, возвращаясь обратно к дому, он начинал делать намеки или открыто умолять Тимару, чтобы она пошла с ним в какой-нибудь укромный уголок. Тогда бы они заново повторили то, что только что пережили. Но девушка всякий раз решительно отказывалась. Она повторяла ему, что боится забеременеть. Но, положа руку на сердце, Тимара не могла отрицать того, что ей хочется вновь испытать радостное возбуждение и почувствовать себя любимой и желанной женщиной.
И сегодня, когда она брела с Татсом вдоль берега, чтобы посмотреть, как продвигается постройка причала, ее занимали те же мысли. Каково было бы сделать Татса своим любовником? Она много раз бывала близка с Теллатором и разделила одну долгую ночь с Рапскалем. Интересно, будет ли Татс отличаться от них обоих, как, например, Рапскаль отличается от Теллатора? Собственное любопытство смущало Тимару, и она попыталась избавиться от назойливых мыслей. Она покосилась на юношу. Вопрос вырвался у нее раньше, чем она задумалась, стоит ли вообще его задавать.
— Ты уже путешествовал по грезам камней памяти?
Татс прищурился, словно вопрос этот показался ему странным:
— Да, конечно. Как и остальные. Бокстер и Кейз, например, постоянно посещают бордель и надолго задерживаются там. Кое-кто из ребят иногда тоже к ним присоединяется. Не надо так на меня смотреть! А что еще им, по-твоему, делать? Ни у Кейза, ни у Бокстера нет надежды на то, что они найдут себе пару — если только в Кельсингру не переселятся еще какие-то женщины, а это определенно произойдет не слишком скоро. Алум, Харрикин и Сильве обнаружили место, где знаменитые Старшие-менестрели обессмертили свои творения. И ты сама была с нами, когда мы смотрели выступление кукольников, а потом еще и представление с участием жонглеров и акробатов. Ты ведь не забыла тот вечер, когда Длинная улица вспоминала этот праздник? В общем, мы все уже не раз обращались к этим камням. Такого трудно избежать, когда живешь здесь.
Вообще-то, Тимара имела в виду другое, но обрадовалась, что Татс истолковал ее вопрос именно таким образом.
— Знаю. Как можно пройти по одной из широких улиц после наступления темноты и не поймать грезы? — Она фыркнула. — Сильве мне рассказывала, что когда Джерд находит воспоминание о празднике, то обычно следует за любой богато одетой женщиной из прошлого. Она добирается до ее дома, а затем обшаривает ее жилище, чтобы отыскать сохранившиеся драгоценности и одежду. Она уже собрала роскошный гардероб. — Тимара осуждающе покачала головой, хотя отчасти восхищалась ловкостью Джерд. Чуть понизив голос, она призналась: — Но, честно говоря, я подразумевала не это…
Татс пристально посмотрел на нее:
— Думаешь, я ни о чем не догадался?
Она отвела взгляд. Выждав мгновение и не услышав ответа, юноша произнес:
— Хождение по камням вовсе не обязательно связано с сексом, едой или прослушиванием музыки. Есть множество других причин, чтобы погрузиться в воспоминания. Карсон, например, пытается понять, как устроен город. Он попросил меня попробовать узнать что-нибудь о порте, который прежде существовал в Кельсингре. Естественно, мы не можем построить точно такой же: у нас и в помине нет магии, которой обладали древние Старшие. Однако важно посмотреть, что они учитывали, когда его возводили, — они ведь были хорошо знакомы с этим участком реки. — Татс вздохнул. — Я бывал в тех местах, где, как мне казалось, Старшие должны были хранить записи, которые могли нам понадобиться. Я заглядывал в громадное здание с башней и еще туда, где над дверями вырезаны лица. Мы предположили, что там можно обнаружить полезные бумаги и карты. Но не нашли там ничего. Или, вернее, обнаружили слишком много всего. Я увидел совершенно поразительные вещи. А как ты считаешь, по какой причине город в основном сохранился? Почему улицы не заросли травой, а в фонтанах даже не появились трещины? Дело в том, что здесь камень помнит. Он помнит, что он — фасад здания, или тротуар, или чаша фонтана. Он способен сам себя починить. Он не может восстановиться, если из-за землетрясения появится расселина. Но зато маленьких трещин или обрушений в Кельсингре нет. Камень держится, поскольку он все помнит.
Татс сделал паузу и добавил:
— Но, похоже, Старшие могли проделывать и не такие вещи. Ты ведь слышала, как некоторые хранители клянутся, будто видели, что статуя шевелится? Старшие вдыхали в камень жизнь — и тот сохранил их частицу. Поэтому иногда он способен двигаться. В исключительных случаях. Когда его пробуждает… что-то. Вот это для меня загадка, и я ничего толком не понял, хотя был один старик, который помнил все предельно ясно. А ведь Элис права… Нам нужно проверить сведения, до которых она докопалась, а потом применить знания на деле. Представляешь, в чем она призналась мне вчера? Что в тот день, когда Рапскаль схлестнулся с ней и заявил, что она не Старшая и город ей не принадлежит, Элис настолько упала духом, что чуть было не сожгла все свои труды! Ужас, правда? Я тогда тоже разозлился на нее, но даже не подозревал, что Рапскаль так глубоко оскорбил нашу исследовательницу.
Татс замолчал, и Тимара почувствовала: он надеется, что она разделит его гнев. Он отчаянно ждал от нее слов утешения или одобрения. Но девушка знала, что если сейчас она осмелится на такое, то ситуация сразу изменится. Это же не просто согласие с тем, что Рапскаль проявил бездумную жестокость по отношению к Элис. Татс наблюдал за тем, как Тимара застыла, а она не могла найти выход из положения. Рапскаль вовсе не желал причинить Элис боль: он просто хотел заявить свои права на Кельсингру! Глупая мысль начала крутиться у нее в голове: «Элис взрослая. Разве чувства взрослых можно ранить настолько сильно, чтобы они решили сжечь свои труды или убить себя?» Тимара и сама удивилась, насколько ребяческой оказалась ее реакция.
А Татс, так и не дождавшись от нее поддержки, разочарованно покачал головой и продолжил:
— Нам надо составить карту города. И нанести на нее не только улицы и основные здания, но и места, где расположены источники воды и стоки. И еще отдельно сделать пометки насчет того, где хранятся всякие древние рукописи. Сейчас Кельсингра похожа на огромную сокровищницу, полную тысяч сундуков, а у нас есть тысячи разных ключей. Богатства лежат прямо у нас под ногами, но мы не можем с ними разобраться. Как с тем Серебряным колодцем, о котором на днях трещала Сильве.
Тимара изумленно посмотрела на него:
— Да ну? А я не слышала.
Он пожал плечами:
— Наверное, ты думала о чем-то другом. Сильве сказала, что ей постоянно снятся сны о Серебряном колодце. Она ходила по городу, пытаясь его найти, но не увидела ничего похожего. Сильве решила, что вспоминает что-то древнее, о чем знает Меркор. По ее словам, он рассказывал что-то о серебряных источниках Кельсингры — но это было давно, когда мы еще только отправились сюда. И Сильве добавила, что у нее появилось странное ощущение: золотой дракон вроде бы избегает этой темы, как будто она ему неприятна.
— Синтара тоже недавно твердила про колодец. По-моему, он для нее безумно важен. Но она заявила, что ее воспоминания очень неполные.
— На самом деле он вовсе не серебряный, — медленно проговорил Татс. И бросил на нее быстрый взгляд, словно опасаясь, что собеседница поднимет его на смех. — Прошлой ночью он мне приснился. Постройка над колодцем была старинной и очень вычурной, сделанной не только из камня, но и из дерева. Наверное, ее соорудили, когда город еще лишь начали возводить. А внутри оказался механизм… но я плохо его разглядел. Когда ведро поднималось из глубины на вороте, оно было наполнено чем-то серебристым. Более густым, чем вода. Драконы это любят. Но я подумал, что это вещество опасно для людей.
— Для людей? Или для Старших?
Татс прикусил губу:
— Понятия не имею. Во сне я точно знал, что с ним надо обращаться крайне осторожно. Но вот был ли я тогда человеком или Старшим?
Теперь наступила ее очередь тяжело вздыхать. А юноша продолжил:
— Иногда мне совсем не нравится то, во что меня превращает Кельсингра. Даже не прикасаясь к камням памяти, я вижу чужие сны. Я заворачиваю за угол, и на секунду мне кажется, что я — это кто-то другой, с целой жизнью воспоминаний, друзей и планов на ближайший день. Я прохожу мимо дома и хочу навестить приятеля, которого у меня никогда не было. — Татс энергично кивал, рассказывая это. — А большие камни, которые стоят в кругу на площади… когда я вижу их, они напоминают мне про другие города Старших… С тобой такого не бывало?
Тимара нахмурилась:
— Нет. Но однажды я попала на древний рынок, и мне вдруг захотелось съесть рыбную котлету, приправленную острым красным соусом. А потом я быстро очнулась и поняла, что рыба надоела мне до тошноты, с соусом или без него.
— Мне тоже постоянно досаждают воспоминания. Что здесь творится? — спросил Татс, внезапно остановился и схватил Тимару за руку.
На берегу под руководством Карсона кипела работа. Примитивный деревянный причал из бревен уже притянули толстыми веревками к старым опорным столбам. Река дергала его, серая вода вздымалась и заливала дощатый край. Харрикин, раздевшийся до штанов и надежно привязанный, чтобы его не унесло течением, забрался в воду. Он пытался повернуть одно бревно так, чтобы оно лежало параллельно другому. Карсон выкрикивал указания и крепко держал веревку, привязанную ко второму концу бревна. Лектер с бугрящимися от напряжения мышцами склонился над бревном, валявшимся на берегу. Он медленно вращал сверло, чтобы проделать в нем отверстие. Неподалеку Алум остругивал прямые куски тонкого стволика, превращая их в шпонки. Весенний ветер подхватывал голоса хранителей и разносил их по окрестностям. Нортель с повязкой на ребрах — он поранился на стройке несколькими днями раньше — устроился на причале на корточках. Парень ловко орудовал колотушкой и деревянными гвоздями, дожидаясь момента, чтобы закрепить очередное бревно. Трудиться приходилось на холоде и в сырости, да и в целом занятие было рискованным. Татсу тоже предстояло вскоре включиться в работу. Он потянул Тимару за собой, и она встретилась с ним взглядом.
— Рапскаль говорил, что нам надо погрузиться в воспоминания города, а иначе мы не научимся быть Старшими. Но я не забыл о предостережениях, которые слышал в Трехоге, и о словах Лефтрина. Капитан утверждал, что, слишком долго пребывая рядом с камнем, рискуешь утонуть в воспоминаниях. Ты можешь потерять собственную жизнь, полностью растворившись в каком-нибудь человеке из прошлого.
Тимара опустила голову. Татс очень точно определил ее собственные страхи, в которых ей никому не хотелось признаваться.
— Но мы ведь Старшие. Для нас все обстоит иначе.
— Да, Рапскаль в этом уверен, но… А если он вдруг ошибается? Ценили ли Старшие свою собственную жизнь? Или же Старшие росли насквозь пропитанными чужими воспоминаниями и даже не сознавали, что и впрямь принадлежит им, а что они получили со стороны? Мне хочется быть самим собой, Тимара. Я останусь Татсом, сколько бы я ни прожил, и буду ухаживать за своим драконом. И мне хочется разделить эти годы с Тимарой. Мне не нужно окунать тебя в чужие грезы, когда я рядом с тобой. — При этих его словах девушка невольно ощутила болезненный укол. А он помолчал немного, давая ей время все осознать, и произнес: — Теперь моя очередь спрашивать. Скажи, Тимара, ты живешь своей жизнью или избегаешь ее?
Как он догадался?! Неужели Татс настолько проницателен? Она ведь не рассказывала ему о том, что регулярно ходила вместе с Рапскалем к колоннам памяти — но он откуда-то все узнал. К ее щекам прилила жаркая кровь.
Когда молчание затянулось, обида во взгляде Татса усилилась. Тимара попыталась убедить себя, что не делала ничего плохого. Она ведь ни в чем не виновата! Но пока она мялась, не зная, что ответить, он заговорил снова.
— Это самообман, Тимара, — негромко и жестко произнес Татс. — Ты не погружаешься в жизнь Кельсингры. Ты отказываешься от настоящего и уходишь в воспоминания, которые никогда не вернутся. И там нет ничего настоящего. Ты не принимаешь решений, а если последствия оказываются чересчур серьезными, то просто сбегаешь. Ты усваиваешь некий образ мыслей, а когда возвращаешься обратно, то чувствуешь себя потерянной. Зачем ты плаваешь в грезах? Почему ничего не делаешь здесь и сейчас? Только задумайся: какой опыт ты упускаешь, какие возможности проходят мимо тебя? Что ты скажешь год спустя об этих временах, когда тебе посчастливилось попасть в Кельсингру?
Смущение Тимары превратилось в злость. Татс не имеет никакого права ее упрекать! И даже если ему кажется, что она совершает глупость, то это ее личное дело: она, между прочим, никому не вредит. Ну… пожалуй, только ему, и притом она задевает исключительно его чувства. И отчасти в этом виноват он сам. Что, разве не правда?
Татс понял, что Тимара рассердилась. Девушка заметила, как плечи его вдруг напряглись, да и голос тоже изменился.
— Я хочу, чтобы ты кое-что знала, Тимара… Если ты когда-нибудь решишь быть со мной, то я не буду думать ни о ком, кроме тебя. Я не стану называть тебя чужим именем или делать с тобой что-то лишь потому, что когда-то очень давно это нравилось другому человеку. Когда ты наконец позволишь мне дотронуться до себя, я буду прикасаться к тебе. И только к тебе. А Рапскаль может тебе это пообещать?
От противоречивых чувств у Тимары путались мысли, но неожиданно на помощь ей пришел Карсон.
— Драконы дерутся! — громко завопил он. — Эй, хранители, быстро все сюда!
Тимара резко развернулась и побежала к берегу — навстречу опасности и прочь от Татса.

— За что ты ненавидишь меня?
Женщина по имени Кассим еще пару раз щелкнула ножницами, а потом провела тонкими пальцами по волосам Сельдена, расправляя их и высматривая, не остались ли где-нибудь колтуны. От этого прикосновения у него мороз прошел по коже, и он по-детски содрогнулся. Другая женщина могла бы улыбнуться в ответ. Но взгляд Кассим был холодным и отчужденным.
Она задала ему встречный вопрос:
— А почему ты решил, что я ненавижу тебя, человек-дракон? Разве я неуважительно с тобой обращалась? Была невнимательна или чем-то тебя обидела?
— Ненависть окружает тебя маревом, словно жар костра, — признался Сельден.
Кассим отодвинулась, чтобы выбросить горсти влажных волос через зарешеченное окно. Покончив с этим, она захлопнула створку и опустила изящные деревянные жалюзи. Хотя они были покрыты белой краской и расписаны птицами и цветами, в комнате царил полумрак. Сельден вздохнул, огорченный расставанием с солнцем. Бедняга замерз и никак не мог согреться: долгие месяцы скитаний совершенно измучили его.
Женщина приложила ладонь к защитному экрану:
— Я вызвала твое неудовольствие, и теперь ты пожалуешься моему отцу. — Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.
Сельден был поражен:
— Нет, что ты. Мне просто не хватает дневного света. Меня постоянно держали в плотном шатре, а по дороге сюда — в трюме корабля. Я тосковал по свежему воздуху.
Кассим отошла от окна, не подняв завесы.
— Зачем смотреть на то, чего не можешь иметь?
Он подумал, что, видимо, именно по этой причине она с головы до пят закуталась в бесформенное белое одеяние. Открытым оставался только овал ее лица. Он никогда раньше не видел женщин в подобных облачениях и заподозрил, что такой наряд является ее собственным изобретением. Посещая чужие края, все жители Дождевых чащоб закрывали лица вуалями. Даже когда они добирались до Удачного, где люди, кажется, должны были бы понимать, что к чему, их чешуя и бородавки привлекали нездоровый интерес зевак и вызывали испуг и насмешки. Уроженка Дождевых чащоб закрыла бы не только лицо: длинные перчатки, богатая вышивка и бусины довершили бы ее облик. Такая одежда демонстрировала бы богатство и статус ее владелицы. А эта женщина одета аскетично, как будто ее тело приготовили к погребению в могиле для нищих. А на ее красивом лице ясно отражались царившие в душе злость и возмущение. Пожалуй, Сельден предпочел бы, чтобы она опустила глаза.
Однако, хотя взгляд женщины и был полон ярости, она прикасалась к пленнику очень осторожно. Он поднял руки и провел пальцами по волосам. Кассим укоротила их до плеч. Они казались легкими и мягкими, его пальцы в них даже не запутывались. Такое чудо — ощущать себя чистым и согревшимся! Она подстригла ему ногти и тщательно вымыла тело. Она терла его спину мягкой щеткой, пока кожа у него не порозовела, а чешуя не заблестела. Все раны Сельдена были тщательно промыты, обработаны целебными мазями и забинтованы. Он чувствовал себя странно и неловко: ведь за ним ухаживают, как за породистым животным! Тем не менее у него не было ни сил, ни решимости сопротивляться. А сейчас, когда его завернули в мягкие одеяла и усадили у огня, Сельден понимал, что у него едва хватает сил держать голову прямо. Он сдался и позволил себе откинуться на подушки. Юноша ощущал, что его веки тяжелеют. Но боролся с желанием заснуть: ему необходимо подумать, сложить воедино те обрывки сведений, которые ему сообщили.
Канцлер Калсиды купил его и привез сюда — это явно обошлось недешево, — а затем подарил герцогу. Герцог разговаривал с ним доброжелательно, отправил его к сиделке, которая помогала ему — бережно и презрительно одновременно. Что им всем надо от Сельдена? Почему его так торжественно и гордо демонстрировали герцогу? Сплошные вопросы… и никаких ответов. Течение жизни замерло, и его существование зависит от прихотей других людей. Ему необходимо разгадать тайну. Благодаря заботе окружающих у него появилась возможность поправить здоровье. Нельзя ли, воспользовавшись случаем, попытаться вновь обрести свободу? Есть ли у него шанс?
«Не спи. Задавай вопросы. Строй планы». Он заставил себя улыбнуться и как бы небрежно осведомился:
— Так, значит, канцлер Эллик — твой отец?
Кассим повернулась обратно к нему, явно изумленная. Ее верхняя губа приподнялась, как у кошки, которая унюхала нечто гадкое. Сельден никак не мог понять, сколько ей лет. Он разглядел лишь светло-голубые глаза и белесые ресницы, усыпанные выцветшими веснушками щеки, узкий рот и заостренный подбородок. Все остальное было скрыто тканью.
— Мой отец? Нет. Канцлер Эллик хочет жениться на мне и стать влиятельным господином. Когда мой отец окончательно потеряет силы, он возьмет власть в свои руки.
— Ваш отец болен?
— Он умирает, причем очень давно. Хотела бы я, чтобы он смирился и покорно ушел! Мой отец — герцог Калсиды. Антоник Кент.
Сельден был потрясен:
— Антоник Кент? Я никогда не слышал этого имени!
Она отвернулась от собеседника, прячась от его пронзительного взгляда.
— Это имя давно уже никто не произносит. Когда отец захватил трон — это было много лет назад, задолго до моего рождения, — он объявил, что будет герцогом Калсиды до конца жизни. Даже в детстве мне не дозволялось называть его отцом или папой. Нет, он всегда был только герцогом.
Сельден вздохнул: его надежды установить с сиделкой дружеские отношения разом испарились.
— Ясно… Значит, я пленник твоего отца, герцога Калсиды.
Женщина посмотрела на него с подозрением:
— Хм, пленник… Весьма мягкое обозначение для того, кого собираются сожрать в надежде продлить собственную жизнь.
Он непонимающе уставился на нее. Теперь Кассим не отвела взгляд. Возможно, она хотела уколоть Сельдена своими речами, но постепенно ее лицо приняло более мягкое выражение.
Наконец она произнесла:
— Так ты и правда ничего не знаешь?
У Сельдена пересохло во рту. Он явно не нравится этой женщине. Но тогда почему она испытывает ужас и жалость при мысли о его судьбе?
Он прерывисто вздохнул и попросил:
— Пожалуйста, расскажи мне, в чем дело.
Пару мгновений она молча кусала нижнюю губу, а потом пожала плечами:
— Мой отец тяжело болен. По крайней мере, он так утверждает. Думаю, многие приняли бы подобное состояние за обычную старость и смирились. Но он делал все возможное, чтобы избежать смерти. Он часто приглашал сюда ученых и целителей, постоянно принимал какие-то загадочные снадобья… Однако в последние годы все усилия лекарей стали напрасными. Смерть зовет его, но он не желает откликнуться и принять все как должное. Когда герцог пригрозил целителям, что казнит их, они, боясь признаться в собственном бессилии, заявили, что, дескать, смогут ему помочь, если он добудет редчайшие ингредиенты для их лекарств. Порошок из драконьей печени, чтобы очистить кровь. А еще — драконью кровь, смешанную с истолченными драконьими зубами, чтобы его кости перестали ныть. И жидкость из драконьего глаза, чтобы его зрение вновь стало острым. Только дракон вдохнет в него жизнь и прежний юношеский жар.
Сельден покачал головой:
— Но я даже не представляю, где сейчас находится моя драконица. За три года я лишь дважды ощутил прикосновение ее разума к моему, и мне никак не удавалось до нее дотянуться. Тинталья не приходит на мой зов, но даже если бы она это и сделала, то, полагаю, не отдала бы ни капли крови ради моего спасения. Я уверен, что Тинталья бы рассвирепела при мысли о том, что герцог пожелал выпить ее кровь или сделать лекарство из ее печени. — Он помолчал и добавил: — Так что от меня вашему отцу проку не будет! А целителям придется искать для него другие лекарства. Однако герцог может получить за меня неплохой выкуп.
Кассим наклонилась и с жалостью посмотрела на Сельдена:
— Ты недослушал меня. Герцог не смог получить драконьей крови, но то, что дал ему канцлер Эллик, пробудило его любопытство. Крошечный кусочек покрытой чешуей плоти. Ее отрезали от твоего плеча, если я не ошибаюсь. Отец съел ее. И сразу же почувствовал себя гораздо лучше — так, как не чувствовал вот уже многие месяцы. Однако это длилось недолго.
Сельден резко выпрямился. Комната начала кружиться, медленно и тошнотворно вращаться вокруг него. Он крепко зажмурился, но от этого стало только хуже. Тогда он открыл глаза и сглотнул, борясь с головокружением.
— Ты уверена? — хрипло прошептал он. — Герцог сам сказал тебе, что съел мою плоть?
— Нет, отец мне ничего не говорил. Но мой жених… канцлер Эллик… хвастался этим. Когда он… пришел… сообщить мне, что тебя поручают моим заботам… — Внезапно ее речь перестала быть гладкой. Кассим запиналась, и Сельден почувствовал, что за ее словами кроется какая-то история.
Внезапно она стала отчужденной и помрачнела. Он протянул руку и осторожно коснулся ее локтя. Женщина тихо вскрикнула и отпрянула в сторону, бросив на него дикий взгляд.
— Что еще? — спросил Сельден. — Пожалуйста, расскажи мне, что тебе известно.
Она подошла к закрытому окну и замерла. Он испугался, что сейчас Кассим откроет жалюзи и выбросится наружу. Однако она повернулась к нему лицом — зверек, загнанный в угол, — и бросила в него слова так, словно бы швыряла камни в свору бешеных псов:
— Герцог не может достать драконью кровь и поэтому возьмет твою! Он сожрет тебя, как пожирает все живое, что оказывается рядом. Как уничтожает и губит все ради осуществления своих черных замыслов!
Леденящий холод медленно наполнил душу Сельдена, вытекая из костей. Однако с этим нахлынувшим на него ужасом необходимо было бороться. Когда юноша наконец заговорил, его голос звучал выше, чем обычно, будто воздух не до конца заполнял легкие.
— Ничего не получится, — выдавил он с отчаянием. — Несмотря на внешность, я самый обычный человек. Да, Тинталья изменила меня, но я не дракон. И если даже твой отец выпьет мою кровь или съест плоть — это все равно не поможет: герцог неминуемо умрет.
До него наконец полностью дошло, что за судьбу ему уготовили. Поначалу Сельден не понимал, зачем покупателю понадобилось брать у него образец мяса и кожи. Тогда он подумал, что это банальное доказательство того, что пленник покрыт чешуей. Рана на плече до сих пор кровоточила, и чистый бинт, которым его перевязала дочь герцога, успел промокнуть. Он-то считал, что болячка заживает, и не обращал на нее внимания, но эта особа сорвала толстую корку, под которой обнаружилось гнойное воспаление. Юноша поморщился, вспомнив, как отвратительно пахло от раны.
Туманные намеки герцога прежде ускользали от понимания Сельдена. Но теперь он узнал правду. Молодая женщина, которой доверили заботиться о нем, была твердо намерена просветить пленника относительно его трагической участи. Некоторое время она внимательно смотрела на него издали, а потом вдруг успокоилась — так же неожиданно, как перед этим испугалась и обратилась в бегство. Кассим вернулась обратно, уселась на табуретку рядом с диваном, где устроился Сельден, и тихо произнесла:
— Герцогу известно, что твои плоть и кровь не будут ему настолько полезны, как драконьи. Но его это совершенно не беспокоит. Он безжалостно растратит тебя, использует как временное средство, чтобы поддерживать в себе жизнь, пока не достанет полноценное лекарство. — Она поджала губы и расправила на Сельдене одеяло, а потом безнадежно махнула рукой. — И поэтому я должна вылечить твои раны, отмыть тебя и давать тебе побольше еды и питья, как будто ты теленок, предназначенный на заклание. Видишь ли, мы оба — его скотина. Невольники, которых можно использовать, как ему захочется.
Сельден всмотрелся в лицо собеседницы, ожидая увидеть на нем гнев или хотя бы слезы. Однако оно превратилось в деревянную маску, застывшую перед кошмаром безнадежного будущего.
— Но это же чудовищно! Как ты можешь смиряться с тем, что герцог творит со мной? И с тобой?
Издав горький смешок, Кассим съежилась на деревянной табуретке и обвела взглядом маленькую комнатушку. Помещение было уютно обставлено, но решетка на окне и массивная дверь говорили о том, что Сельден угодил в позолоченную клетку.
— Я такая же пленница и такой же человек, как и ты сам, — если ты, конечно, говоришь правду. Но для отца это совершенно не важно. Он сожрет нас обоих. Я — взятка, которую он обещает Эллику в уплату за его мерзкие услуги. Канцлер делает все возможное, чтобы сохранить жалкую жизнь герцога. Меня мало утешают твои заверения, что если даже отец тебя и съест, то он долго не задержится на этом свете. — Кассим посмотрела вниз и уныло призналась: — Когда-то я надеялась пережить герцога, а потом объявить себя его законной наследницей. Все мои братья погибли — либо от руки отца, либо от кровавой лихорадки. А я — старшая из сестер и единственная, кого не выдали замуж в обмен на что-либо ценное. После смерти отца трон должен принадлежать мне.
Сельден недоверчиво покосился на нее:
— Думаешь, знать и войска поддержали бы твои притязания?
— Это была глупая мечта, — ответила Кассим. — Те, кого я пыталась привлечь на свою сторону, оказались абсолютно бессильны. Я просто фантазировала, чтобы придать хоть какой-то смысл своему существованию. Теперь я всего лишилась. У меня нет даже возможности связаться с теми, кто разделял мои амбиции. И мне остается только утешать себя мыслью о том, что отец ненамного меня переживет… если переживет вообще.
Сельден нахмурил лоб.
— Но ты же совсем молодая женщина! — воскликнул он. — Тебе еще жить и жить!
— Ты забываешь, что мне предстоит стать женой Эллика. Его предыдущая супруга происходила из очень благородного рода и подарила ему парочку наследников. Он был доволен, поскольку она выполнила свое предназначение, а затем ее жизнь внезапно оборвалась. Эллику понадобится от меня один-единственный сын, чтобы установить регентство, против которого не будут возражать остальные аристократы. Я уверена, что именно из-за этого его первая жена умерла столь неожиданно: надо было освободить место для меня. — Дочь герцога внимательно посмотрела на Сельдена. — Я не была знакома с этой женщиной, но искренне оплакиваю ее. Ее труп едва начал разлагаться в могиле, а Эллик уже готов взяться за меня. Нет, я не проживу долго. Меня сожрут точно так же, как и тебя. Но, как мне сказали, лишь после того, как я восстановлю твое здоровье. Итак, дорогой, тебе следует хорошо питаться и набираться сил. — Тон Кассим стал неестественно веселым, а в ее взгляде появились насмешливые искорки: она горько иронизировала над их общей трагедией.
С этими словами Кассим поднялась и принесла к дивану изящный столик. На нем оказался поднос с большой закрытой миской и двумя емкостями поменьше. Женщина подняла крышку, и Сельден изумленно воззрился на гору сырого мяса, нарезанного на крупные куски. У него вырвался невольный возглас отвращения.
— Разве ты не голоден? — удивилась она. — Не хочешь перекусить?
— Я бы поел мяса, если бы оно было надлежащим образом приготовлено, — с трудом проговорил юноша.
При мысли о еде его рот наполнился слюной, но кроваво-красные куски были напоминанием того, что ждет его самого. Сельден отвернулся, судорожно сглатывая. Пробуждающийся голод резко сменился тошнотой.
— Ничего, это легко исправить, — промолвила Кассим, и впервые за все время беседы в ее голосе не звучала затаенная горечь. — Я поджарю его прямо здесь, на огне, и буду рада доесть то, что ты оставишь. Мой отец считает, что женщинам не подобает употреблять в пищу мясо. Вот моя еда. — Она сняла крышки с двух других мисочек. В первой оказалась каша, в центре которой еще не до конца растаял большой кусок сливочного масла, а во второй — груда вареных овощей, оранжевых, желтых и зеленых. Когда Сельден их увидел, у него в животе громко забурчало. С детства знакомые запахи вареной репы, моркови и капусты навеяли воспоминания о доме, и он чуть не расплакался.
Кассим некоторое время помолчала, а потом предложила:
— Если мы разделим еду, то оба сможем хорошо поужинать. — Она говорила неуверенно, потупившись. — Ты согласен?
— Да! — воскликнул он так горячо, что женщина не смогла сдержать улыбку. — Если ты не против!
— Ну конечно же не против, — изумленно ответила Кассим и вскинула на Сельдена глаза. — Я ведь сама это предложила.

Двадцать восьмой день месяца Рыбы, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Силии Финбок, супруги торговца Финбока, — 
Гесту Финбоку, ее возлюбленному сыну 
Сие послание следует оставить для получателя 
в помещении Совета торговцев в Трехоге 

Мой милый мальчик! Ты так поспешно уехал из Удачного, практически не сказав нам ни слова! Мне даже неизвестно, где именно ты остановился в Трехоге. Однако мне необходимо сообщить тебе, что отец очень рассердился, узнав, что тебя сопровождал сын торговца Реддинга. Он говорит, что строго-настрого запретил тебе брать с собой сопровождающего. По-моему, так это совершенно нелепо. Как можно в полном одиночестве вынести длительное путешествие в такую глушь? Всем известно, что Дождевые чащобы — место дикое и опасное! А Реддинг — весьма образованный и остроумный молодой человек, и он, конечно, поможет тебе разогнать дорожную скуку. Чтобы умерить гнев твоего батюшки, пришлось наплести ему, будто это я во всем виновата: дескать, именно я настояла, чтобы ты взял с собой Реддинга, поскольку сильно беспокоилась о тебе и не могла помыслить, что ты окажешься в столь далеких краях без подходящего спутника. Поэтому по возвращении тебе надо будет непременно подтвердить мои слова, а твой отец, разумеется, будет тебя обо всем подробно расспрашивать. 
ОЧЕНЬ ВАЖНАЯ НОВОСТЬ! Лисси Себастиан разорвала помолвку с Исмусом, сыном торговца Порти! Она обнаружила, что у него есть незаконнорожденная дочь от какой-то девицы с Трех Кораблей. И теперь весь город гудит: ведь их свадьба должна была стать событием года. Мне безумно жаль бедняжку Лисси, но в то же время признаюсь, что вижу в этом чудесный шанс для тебя! Не сомневаюсь, что ты понял мой материнский намек. 
Пожалуйста, не трать слишком много времени на дело, которое я считаю абсолютно бесполезным. Возвращайся домой, аннулируй свой брачный контракт, забудь навсегда эту эксцентричную и неблагодарную особу и позволь мне найти тебе верную и подобающую твоему положению спутницу жизни. 
Если во время путешествия у тебя будет возможность заняться торговлей, то прими во внимание: ходят упорные слухи, что недавно в тех краях были добыты совершенно потрясающие кристаллы огня темно-пурпурного цвета. Если это правда, не стесняйся использовать кредит нашей семьи: самоцветы наверняка окажутся достойным приобретением. 
На этом я прощаюсь с тобой, милый сыночек, и от всей души желаю тебе с толком провести время, излечить свою бедную израненную душу и вернуть прежнюю радость жизни. 
Твоя любящая мать 

Глава 8. Город Старших

— Элис! Элис! Ты здесь?
Элис, склонившаяся над столешницей, инкрустация на которой являла собой очень подробное изображение дракона — ну просто пособие по анатомии, — медленно выпрямилась. И вдруг поняла, что до нее уже какое-то время доносились далекие крики, однако она не обратила на них внимания, решив, что это просто иллюзия. Наверное, воспоминания города просто пытались вторгнуться в ее сознание. Чаще всего подобные звуки мешали ей сосредоточиться. Сегодня, когда она расчищала тут все и изучала схемы, шепот Кельсингры был полон полезной информации. Элис от души надеялась, что ей никогда не придется удалять из челюсти дракона сломанный зуб, но тем не менее сочла полученные сведения весьма ценными.
— Элис! Да где же ты?
— Я тут! — отозвалась молодая женщина, недоумевая, кому она могла понадобиться.
Казалось, ей неизменно мешали именно тогда, когда она погружалась в нечто по-настоящему интересное. И главное, ради чего ее дергали? Чтобы она смогла идентифицировать какую-нибудь деталь от печки или чью-то нелепую находку. А недавно ее отвлек Рапскаль, приволокший целую охапку крупных пряжек, украшенных сверкающими камнями.
— Я тут обнаружил кое-что, — заявил он без всяких предисловий. — Но почему-то, когда я пытаюсь ухватиться за воспоминание, оно ускользает. Вроде как сам я напрямую с этим дела не имел, но подобные вещи были важны для меня и моего дракона, и кто-то изготовил их для нас. — Он перевел дух и печально добавил: — Я отыскал это в куче мусора позади своего дома. Готов поспорить: там произошло что-то нехорошее.
Элис бесстрастно посмотрела на Рапскаля. Вряд ли она теперь когда-нибудь будет относиться к нему с симпатией, но, похоже, парень в простоте душевной даже не понимал, как сильно ее оскорбил. Насколько глубоко ранил, указав Элис ее место: дескать, она не Старшая и никогда ею не станет. Да еще вдобавок заявил, что она не имеет права голоса относительно того, что они будут делать с Кельсингрой, поскольку город принадлежит новым Старшим. Хотя здесь таилась правда, речи юноши сильно задели и обидели рыжеволосую исследовательницу, буквально перевернули всю ее жизнь. Ей пришлось коренным образом изменить свое мироощущение и по-новому взглянуть на себя. И хотя в конце концов Элис осознала, что упреки Рапскаля, пожалуй, даже принесли ей пользу, вспоминать о той стычке было по-прежнему неприятно.
— Но ведь сегодня ты сам впервые дотронулся до них, — произнесла Элис и терпеливо добавила: — Возможно, ты прочитал память кого-то, кто выковал эти вещицы.
Все в поселке знали, насколько Рапскаль одержим воспоминаниями своего второго «я». Элис взяла у него одну пряжку и покрутила ее в пальцах.
— Она с драконьей сбруи. Но не от боевого доспеха, а от праздничного убранства. Полагаю, что ее сделали для парада в честь победы или иного торжества…
— Боевая сбруя? — перебил ее Рапскаль. — Ага!!! Да, конечно! Но… но… — Рот у него приоткрылся, взгляд стал отсутствующим, а лицо осунулось. — Я помню не все. От меня ускользают детали…
— Иди в Палату Записей — в том здании, где наверху башня с объемной картой. Поднимись… э-э-э… кажется, на третий этаж. Там куча настенных украшений, которые ты можешь изучить, чтобы понять, как Старшие изготавливали и надевали сбрую.
— Да, теперь я вспомнил. Там чествовали героев. Отважных людей и драконов, отличившихся в битве…
Рапскаль рассеянно взял у нее из рук пряжку и, даже не поблагодарив исследовательницу, бросился вон — он хотел поскорее вернуть себе частицу той личности, которой никогда даже не был. Элис вздохнула. Лефтрин предостерегал их, но она не могла остановить юношу.
Чересчур долго задерживаться у камня памяти было опасно. И захватывающе. Элис знала это по себе.
Пусть Элис и не стала Старшей, но в душе она была уверена, что больше других подходит для того, чтобы разгадывать тайны Кельсингры. Знания, которые молодая женщина получила, подготовили ее ко всему: они одновременно служили ей якорем и путеводным маяком. Те сведения, которые можно было почерпнуть из воспоминаний, хранящихся в камне, были для нее чуждыми, но необычайно притягательными. Они манили Элис за собой, и поэтому ей приходилось крепко держаться за собственную личность и не слишком увлекаться прошлым. Но она боялась допустить даже мысль о том, чтобы ее жизнь уносило прочь потоком воспоминаний. В Кельсингре Элис научилась всегда быть начеку. Когда она решалась окунуться в грезы, то ставила перед собой конкретную цель и сосредотачивалась только на одном вопросе. Она решительно отторгала все остальное, что пыталось зацепить ее внимание. В такие моменты она как будто ныряла в прозрачную холодную воду, чтобы найти и вынести на поверхность сверкающий камень.
— Элис!
Оклик прозвучал снова, и она узнала голос Сильве. Не успела она отозваться, как хранительница крикнула еще раз:
— Элис! Да где же ты? «Смоляной» подплывает к берегу! Они вернулись!
— Бегу, Сильве!
Смысл слов девушки дошел до Элис с запозданием. Лефтрин вернулся! А она тут, на противоположном берегу реки… Капитан ведь ничего не знает о переселении в Кельсингру, он рассчитывает найти всех в поселке, а не в городе. Элис вскочила, мгновенно позабыв о драконьих зубах. Лефтрин скоро будет здесь, надо срочно привести себя в порядок! Она кинулась к двери и выглянула в широкий коридор с высоким потолком.
— Где Хеби? — спросила она у Сильве, которая бежала ей навстречу.
За спиной девушки виднелись высокие двустворчатые двери, распахнутые навстречу порывистому весеннему ветру. Элис надеялась, что маленькая алая драконица и ее хранитель согласятся отнести на корабль ее послание.
— Они с Рапскалем ведут Смоляного к городу. Карсон сказал, что, по его мнению, причал выдержит корабль, но для разгрузки он пока не очень приспособлен. Карсон беспокоится, как все пройдет, а я считаю, что это станет для пристани хорошей проверкой.
— Так, значит, Смоляной плывет прямо сюда?
Оказывается, у нее еще меньше времени, чтобы приготовиться к встрече.
— Да! Мы увидели их с берега вскоре после того, как драконы подрались…
— Драконы устроили драку? — нетерпеливо перебила ее Элис. — Надеюсь, никто не пострадал?
Как же она увлеклась изучением Кельсингры, что не заметила такого происшествия!
— Нет, никого из хранителей, к счастью, не задели. А драконы сцепились в воздухе, ниже по течению. Мы мало что смогли разглядеть, но Меркор заставил Плевка сильно завалиться набок. Правда, потом Плевок сумел вновь набрать высоту. А затем стая понеслась дальше и исчезла. Мы до сих пор не знаем, что там у них произошло. Но вскоре после драконьей стычки вдруг увидели Смоляного.
Руки Элис невольно рванулись к волосам — и она тотчас посмеялась над собой: сказывается выучка жительницы Удачного. Ну не глупо ли сейчас возиться с прической? Лефтрин прекрасно знает, в каких условиях она живет! Правда, за время отсутствия капитана их быт изменился к лучшему. После того как хранители перебрались на другой берег реки, в Кельсингру, они стали относительно чистыми и ухоженными.
Однако Элис поймала себя на том, что все равно вынимает из прически все немногочисленные бесценные шпильки и распускает волосы. Встряхнув головой и расправляя пряди, она побежала за Сильве. На ходу ее пальцы ловко приглаживали упрямые рыжие локоны, переплетая их и снова закалывая косы. Она задумалась о том, как выглядит со стороны, и вдруг поняла, что это ее совершенно не беспокоит. А если Лефтрина волнует ее облик, значит он не тот мужчина, каким она его себе представляла. Элис улыбнулась: она была уверена, что капитан любит ее, невзирая ни на что.
— Кстати, что спровоцировало драконов? — спросила она у Сильве. — Может, драка была началом брачных поединков?
— По-моему, нет. А разве вы сами ничего не слышали? Плевок громко затрубил, и стая полетела посмотреть, чего он хочет. Карсон насторожился и заметил, как драконы кружат в небе. Не меньше дюжины помчались к Плевку и взяли его в кольцо. А потом Меркор с ним схватился! Мы не представляем, что там у них стряслось, а они не обращали на наши крики никакого внимания. Меркор подлетел под Плевка, когда тот пикировал вниз, и просто откинул его в сторону. Серебряный дракон стал падать, но деревья закрыли нам обзор. В общем, хранители ужасно перепугались, что он рухнет в реку. Хотя, между нами говоря, я была бы только рада, если бы этот мелкий паршивец хорошенько окунулся в ледяную воду. Но в конце концов Плевок снова поднялся. Я даже не поняла, что случилось.
Последние слова Сильве произнесла упавшим голосом, в котором сквозила обида из-за того, что Меркор даже не счел нужным ничего объяснить своей хранительнице. С тех пор как драконы обрели способность самостоятельно добывать себе пропитание, они почти перестали интересоваться людьми. Конечно, любой питомец мог по-прежнему неожиданно вызвать хранителя, чтобы тот обеспечил ему особый уход, но мало кто ежедневно общался с юными Старшими. Некоторые из них, похоже, были оскорблены и чувствовали себя словно отвергнутые возлюбленные. Другие, как Сильве, грустили, но смирились с одиночеством. Наверное, забвение больнее всего ударило по ней и по Бокстеру. А вот Джерд и Дэвви, напротив, были только счастливы избавиться от своих требовательных драконов. Накануне вечером, за скромным ужином в одной из комнат в глубине здания с купальнями, Сильве отважно высказала то, что остальные хранители предпочитали не обсуждать.
— В принципе ничего не изменилось, — заявила она. — Драконы относятся к нам точно так же, как и раньше. Они всегда были честными. Они хотели покинуть Кассарик и стать полноценными драконами. И связались с нами лишь потому, что нуждались в людях.
Хранители, собравшиеся за старым столом, так и застыли, позабыв про еду.
— А теперь мы им больше не нужны, — заключила девушка. — Поэтому драконы по-прежнему нас терпят, но предпочитают общество себе подобных. Или даже одиночество.
Сильве сказала правду, но хранителям от этого было не легче: ребята в большинстве своем сильно приуныли после того, как драконы научились летать. Элис было жаль их. Она помнила, как ее саму поначалу пьянило внимание Синтары. А уж когда драконица очаровывала ее… Элис улыбнулась и едва не потеряла равновесие. Это было просто невероятное ощущение. Восторг после общения с драконом мог сравниться только с влюбленностью в Лефтрина и с ликованием, которое пронзило Элис, когда она поняла, что ее чувство взаимно. Хотя вот как раз взаимности-то от драконов сроду никто не удостаивался!
Когда Элис познакомилась с синей королевой, у нее голова кружилась от счастья всякий раз, как та снисходила до беседы с ней. Она была готова делать все что угодно, выполнять любую работу, даже самую черную, лишь бы только сохранить расположение Синтары. И была совершенно убита, когда та предпочла ей Тимару, поскольку юная девушка умела гораздо лучше добывать для драконицы пищу. Уж как бедная Элис переживала тогда, потеряв расположение Синтары. Страшно подумать, чем бы это все могло закончиться, если бы в тот момент рядом с ней не оказался Лефтрин, чтобы смягчить удар. Элис лишь усмехнулась при мысли о том, насколько успешно капитан отвлек ее от переживаний.
И теперь, когда драконы стали игнорировать своих хранителей, некоторые из них, похоже, избрали точно такой же способ отвлечься. Элис с тревогой наблюдала за тем, как Тимара разрывается между Рапскалем и Татсом. Ей было очень жаль вечно соперничающих между собой юношей, но, по крайней мере, Тимара не обманывала их. Так что им повезло больше, чем в свое время самой Элис, когда ее угораздило выйти замуж за коварного Геста.
Джерд окунулась в очередной лихорадочный роман. Элис не догадывалась, кого из хранителей она выбрала на сей раз, но не все ли равно: в любом случае это ненадолго.
Было странно видеть то, как Дэвви и Лектер поглощены друг другом. В Удачном столь открытое проявление страсти между двумя юношами сочли бы скандалом. Здесь же хранители мудро относились к их отношениям — точно так же, как к партнерству Седрика и Карсона. Вероятно, когда понимаешь, насколько глубоко можно привязаться к столь чуждому существу, как дракон, то уже ни одна из форм человеческой любви не вызывает у тебя протеста. Так что двое юных хранителей часто бродили по городу вдвоем, а остальные только улыбались, глядя на эту парочку. Дэвви и Лектер смеялись каким-то лишь им одним понятным шуткам, а их бурные ссоры, как порой казалось Элис, объяснялись исключительно тем, что обоим доставляли немалое удовольствие драматические расставания и не менее бурные примирения.
У других хранителей нашлись свои заботы. Харрикин добывал дичь. Татс и Карсон погрузились в изучение Кельсингры. Некоторые, следуя примеру Нортеля и Джерд, превратились в охотников за сокровищами, а Рапскаль все свободное время — когда не таскался за Тимарой — познавал город иным способом. После того как юноша пришел к Элис узнать насчет пряжек, он часто заговаривал об оружии, боевых приемах и о том, как жители Кельсингры смогли защититься от драконов из другого города. Элис испугало и встревожило известие о том, что в прошлом существовало столь острое соперничество между городами Старших и населявшими их драконами, но, когда она спросила о причине этой вражды, Рапскаль вдруг замолчал и смутился. А у Элис наметилась очередная причина для беспокойства.
Элис и Сильве выбежали на улицу. Свежий ветер налетел на них, разметав уложенные волосы Элис и превратив ее прическу в непокорную рыжую копну. Она громко рассмеялась и вскинула руки, чтобы спасти последние шпильки, пока те не посыпались на землю. Кудри упали ей на плечи. Ладно уж: пусть так и будет.
— Скорее! — крикнула Сильве через плечо и бросилась вперед.
Элис попыталась ее догнать, но девушка-Старшая легко от нее оторвалась. С некоторых пор Сильве очень вытянулась, да и лицо у нее постепенно делалось женственным. Сильве теряла ребяческие черты, однако ей предстояло еще долго расти и взрослеть. К счастью, Харрикину, похоже, хватало терпения ждать. Девушка с явным удовольствием проводила время в его обществе, и их считали парой, однако Элис не видела никаких признаков того, чтобы юноша стремился добиться от своей подруги чего-то большего, нежели обещаний. Порой они гуляли, взявшись за руки, а однажды Элис невольно стала свидетельницей нескольких быстрых поцелуев, — но в остальном Харрикин свою избранницу не торопил. Сейчас он оставался ей настоящим другом, и Элис не сомневалась: молодой человек действует абсолютно правильно и вскоре непременно получит то, о чем мечтает.
Как это было с Лефтрином.
Вспомнив о капитане, она почувствовала, как в ее груди разливается тепло. Неожиданно Элис так резко рванула вперед, что даже Сильве удивилась. Они переглянулись сквозь занавешивающие их лица растрепанные волосы и дружно расхохотались. А затем преодолели последний холм перед спуском, ведущим к причалу, и со всех ног помчались вниз.

Лефтрин все-таки не удержался от того, чтобы оглянуться. Вихрь из драконов распался — или, возможно, они скрылись за деревьями, чтобы и дальше досаждать кораблю из Удачного. Вот же не повезло беднягам! Лефтрин искренне сочувствовал команде чужого судна, но отлично понимал, что ничем помочь не в силах. Остается надеяться, что драконы удовлетворятся тем, что просто прогонят «несокрушимый» корабль, наказав торговцев за чрезмерное любопытство… Не могли же драконы измениться настолько, чтобы убивать людей! Или все-таки могли?
Он отбросил пугающую мысль и сосредоточился на собственных проблемах. У него накопилось много весьма насущных поводов для беспокойства. Смоляной отчаянно пытался пришвартоваться к пристани Кельсингры. Мощное течение жестоко толкало корабль и относило его в сторону. Река возле города была глубокой и быстрой, подмывая берег и стоящие на нем строения. Судя по всему, это продолжалось уже давно и происходило каждую зиму. На некоторых участках поток пенился и бурлил у останков недавно покоренных зданий. Наблюдая за рекой, Лефтрин стиснул зубы и постарался не думать о том, что коварное течение вполне способно внезапно швырнуть его баркас на камни.
Когда корабль приблизился к набережной Кельсингры, Лефтрин увидел, что хранители восстановили пристань. Грубые бревна были притянуты веревками или прибиты к вертикальным опорам — единственному, что сохранилось от древних причалов. Сооружение выглядело не слишком крепким, и капитан усомнился в том, разумно ли было слушать Рапскаля. Сразу после того, как они стали свидетелями нападения драконов на стойкий корабль, над ними пролетела Хеби с Рапскалем на спине. Хранитель без устали кричал им, чтобы они плыли к Кельсингре, а не к поселку. Когда Сварг помахал рукой, подтверждая, что понял сообщение, драконица с юношей улетели. Потребовались объединенные усилия Смоляного и всей команды, чтобы пробиться поперек течения и проплыть вдоль того берега, где река была глубокой, полноводной и быстрой. На другом берегу, где раскинулся поселок хранителей, было гораздо спокойнее: там имелась широкая песчаная коса, к которой легко мог пристать Смоляной. Здесь же был только построенный на скорую руку новый причал, а бурное течение неуклонно толкало их назад. Лефтрин чувствовал, как упрямо живой корабль борется с напором, как он бьется из стороны в сторону, едва не зачерпывая воду, пока команда налегает на весла, направляя Смоляного к городу.
Хранители спустились их встречать. В основном они благоразумно остались на берегу. Карсон добрался до причала, готовый поймать конец троса, как только его бросят. Его сопровождали Харрикин и, к глубокому изумлению Лефтрина, Седрик, который выглядел значительно более мускулистым и подтянутым, чем перед отплытием Смоляного. Харрикин и Седрик облачились в яркие одеяния, как и другие хранители. Очевидно, Кельсингра поделилась с ними кое-какими сокровищами. Нахмурив брови, капитан подумал о том, как, интересно, к этому отнеслась Элис.
Закрепленные бревна причала двигались вместе с водой, равномерно поднимаясь и опускаясь. На обвалившейся набережной сразу за пристанью сгрудились хранители. Как Лефтрину ни хотелось всмотреться в толпу в поисках Элис, он понимал, что сейчас все его внимание требуется кораблю. Он не покидал своего места на крыше рубки, отдавая приказы и корректируя курс, а Смоляной сражался с пенящимися волнами. Они приближались к цели, идя вверх по реке, медленно продвигаясь дальше.
— Бросай якорь! — взревел наконец Хеннесси.
Большой Эйдер исполнил приказ, бросив стоп-анкеры сначала по левому, а потом по правому борту. Цепь, а затем и канат быстро разматывались, команда продолжала бороться с течением. Через пару секунд якоря зацепились за дно, и живой корабль чуть присел: канаты приняли на себя вес судна. Спустя мгновение Смоляного дернуло: якорь слева чуть протащило по дну, но затем он надежно закрепился.
— Выравнивай их! — проорал капитан, обращаясь к Хеннесси, но его помощник уже вовсю действовал, помогая Большому Эйдеру.
Когда судно выровнялось, они начали осторожно выбирать канат, чтобы течение отнесло их назад, развернув параллельно берегу.
Лефтрин молил всех богов, чтобы под стремительной водой не оказалось скрытых опор старой пристани. Расстояние между Смоляным и причалом сокращалось; невидимые лапы и хвост корабля яростно боролись, чтобы удержаться на плаву. Смоляной явно не доверял стоп-анкерам. Это значительно затрудняло причаливание, однако Лефтрин не мешал кораблю прислушиваться к инстинктам. Наконец они подошли настолько близко, что появилась возможность бросить тросы. Седрик поймал первый и быстро закрутил его на одной из древних каменных опор. Карсон схватил следующий и зафиксировал его на деревянной стойке. Она застонала, пошатнулась, но выдержала. Когда Смоляного закрепили, более длинные канаты вынесли на сушу, минуя причал. И, без всякого уважения к древнему городу, один из них обмотали вокруг статуи какого-то Старшего, а второй пропустили через окно и дверь ближайшего каменного строения, после чего завязали намертво. Стоянка получилась не слишком аккуратной: казалось, что громадный паук поймал Смоляного в свою сеть. Лефтрин выжидающе замер, однако тросы были крепкими и надежными. Капитан облегченно вздохнул.
— Ладно, — сказал он Хеннесси. — Но мне это не слишком нравится, да и Смоляному тоже. На борту постоянно должен оставаться кто-то из нас двоих, и пусть остальная команда тоже далеко не расходится. Надо разгрузиться, пересечь реку и поставить Смоляного подальше отсюда. Конечно, мало радости гонять корабельные шлюпки от поселка в Кельсингру, но зато там он будет пришвартован как следует.
Хеннесси мрачно кивнул.
— Грузом займемся, как только благополучно высадим пассажиров на берег, — произнес Лефтрин. — Начинай. А я хочу пока перемолвиться словечком с кораблем.
Хеннесси снова кивнул и исчез. Спустя мгновение он уже выкрикивал приказания. Из толпы на берегу полетели приветственные возгласы. Лефтрин отрывисто махнул рукой и прошел на нос. По пути он заметил, как Хеннесси перегибается через борт, что-то обсуждая с Карсоном. Массивный охотник был способен при необходимости действовать очень быстро — и, словно по волшебству, хранители вдруг засновали, как муравьи, и выстроились цепочкой, готовясь работать грузчиками. Большой Эйдер лично помог Малте спуститься на шаткий причал. Она прижимала к себе малыша, отказываясь отдавать его кому бы то ни было. Взволнованный Рэйн следовал за женой. Лефтрин обратил внимание, что Хеннесси застыл рядом с Тилламон, словно собирался оказать ей услугу. Капитан поджал губы, но решил, что если Рэйн увидит в происходящем нечто неподобающее, то пусть сам и разбирается со старпомом. Но, вероятно, даже Рэйн не мог бы ничего возразить, поскольку Тилламон — женщина взрослая.
Лефтрин задумчиво облокотился на фальшборт из диводрева. И позвал:
— Смоляной! Ты поговоришь со мной?
Он почувствовал знакомое биение — сознание корабля сосредоточилось на нем. Смоляной был самым старым из живых кораблей: его построили задолго до того, как люди догадались о том, что диводрево — не просто очень твердая древесина, но кокон невылупившегося дракона. Смоляной представлял собой баркас с традиционными нарисованными глазами для наблюдения за течением реки, но был лишен фигуры над форштевнем, какими могли похвастаться его сородичи помладше. «Глаза» с годами стали выразительнее, однако у Смоляного не было резного рта, с помощью которого он мог бы разговаривать. Обычно Лефтрин разделял чувства корабля на интуитивном уровне — или когда Смоляной прямо вторгался в его сны. И совсем уж редко, только если вдруг чувствовал прямую угрозу своему судну, капитан высказывал подобную просьбу. Теперь он склонился над бортом в надежде услышать ответ.
Лефтрин ощутил беспокойство Смоляного, но это его не удивило. Члены экипажа двигались с нервозной быстротой, которая говорила об их готовности в любую секунду начать действовать, спасая корабль, если якоря или причал вдруг не выдержат.
— Здесь небезопасно, да, Смоляной? Нам нужно найти на берегу не такое хлипкое сооружение, а что-нибудь посолиднее, чтобы привязать тебя покрепче. Не переживай: как только мы управимся с разгрузкой, сразу выведем тебя отсюда и отправимся на другой берег, к песчаной косе. Там ты сможешь хорошо отдохнуть, верно?
Лефтрин замолчал и посмотрел на небо. Даже имея опытных грузчиков и крепкий причал в Трехоге, они заносили на борт припасы почти целый день. Теперь же хранители лихорадочно тащили ящики вниз по трапу на шаткий, раскачивающийся вверх и вниз причал, а оттуда волокли на сушу. Лефтрин прикинул на глазок, сколько человек тут трудится, и решил, что примерно около десятка. Он отметил, что Рэйн, Малта и Тилламон уже сошли на берег. А рядом, в знакомом платье, с непокорной гривой рыжих волос, ниспадающих на плечи, оказалась его Элис, которая явно взяла вновь прибывших под свою опеку. Лефтрин тихо застонал, мечтая подхватить любимую на руки, прижать к себе и ощутить ее сладкий аромат.
Не время. 
Знаю, дружище. Мой долг — быть здесь, с тобой. И я останусь на борту, пока мы не сможем благополучно отправить тебя на другой берег. 
Капитан попытался определить время — и понял, что, скорее всего, ему придется провести ночь прямо здесь. Задумавшись о том, захочет ли Элис присоединиться к нему, Лефтрин улыбнулся, подозревая, что она вряд ли ответит отказом. Однако тревога корабля тут же вернула его к действительности.
Нет. Дитя в опасности. 
Ничего, Элис сразу отведет Малту с сыном к драконам. Наверное, к Меркору. Или к Хеби. Кто-нибудь из них обязательно поможет малышу. 
Да. Если они смогут. Я сделал все, что в моих силах. 
Если они смогут?  — повторил Лефтрин.
Ему не понравился тон Смоляного. Он считал, что достаточно привезти младенца сюда, чтобы кто-нибудь из драконов его вылечил, — и дело будет сделано. Единственная трудность, по мнению капитана, заключалась в том, что драконов придется умасливать и уговаривать.
Ты считаешь, что они не согласятся? 
Нужный дракон должен быть здесь. 
Ответ пришел не сразу, и Лефтрин почувствовал, что его кораблю трудно передать свою мысль капитану. Он решил пока не ломать над этим голову, скоро все обязательно прояснится. Раньше самым общительным из драконов был Меркор. Вероятно, он захочет поболтать о Кельсингре, о Старших, а потом плавно сменит тему и займется младенцем. В любом случае, что бы ни имел в виду Смоляной, не стоит пока пугать Малту. Однако напоследок Лефтрин все-таки задал кораблю еще один вопрос.
А не лучше ли было младенцу оставаться на борту? Разве ты не мог и дальше ему помогать? 
Смоляной минуту молчал.
Я и так уже сделал все, что только мог. 
И мы очень благодарны тебе за это. 
Лефтрин сосредоточился, но не почувствовал ответа. Их контакт неожиданно прервался. Однако Смоляной всегда вел себя таким образом. Откровенно говоря, капитана даже радовало то, что его корабль молчаливее своих собратьев. Вряд ли ему понравилось бы общаться с трещоткой Офелией или с ветреным позером вроде Совершенного. Хотя, возможно, здесь все обстоит точно так же, как с детьми. Каждый родитель считает своего ребенка самым лучшим — и, несомненно, каждый капитан предпочтет свой живой корабль всем прочим.
Я самый лучший. Самый старший, самый мудрый, самый умелый , — откликнулся на его мысли Смоляной.
Конечно! Я никогда в тебе не сомневался. 
Но и это замечание Лефтрина снова осталось без ответа. Впрочем, иного капитан и не ожидал.

Малта ошеломленно осмотрелась по сторонам. Длинный коридор уходил куда-то далеко в полумрак. Малта заметила многочисленные двери: бо́льшая часть их была закрыта, но некоторые оставались приотворенными.
— Значит, можно зайти в любую открытую дверь? — устало уточнила она.
— Да, — подтвердила Элис Финбок. — Если комнату уже занял кто-то из хранителей, то дверь будет закрыта. Часть помещений, судя по всему, заперли еще бывшие хозяева, а мы так и не нашли способа проникнуть внутрь. Зато последние три двери в самом конце коридора легко поддались. За ними находятся помещения побольше: там апартаменты, состоящие из нескольких спален. Мы считаем, что они, возможно, предназначались для гостей, приезжавших из других городов. Конечно, у нас нет никаких подтверждений, мы просто выдвигаем наиболее правдоподобные версии.
— Спасибо тебе.
Малта с трудом смогла произнести даже эти два коротких слова. Она только что вернулась из драконьих купален: чистая, с распаренным после горячей ванны телом и влажными волосами, свисающими вдоль спины. Малта смутно понимала, что при иных обстоятельствах была бы до глубины души поражена громадным залом с высоченными сводами и зачарована волшебством текущей горячей воды. Сейчас же печаль и усталость вытеснили из ее сердца изумление. Пребывая наполовину в оцепенении, она просто смыла с себя накопившийся за многие дни солоноватый пот. Горячая вода унесла с собой всю боль из костей, но вместе с ней исчезла и упрямая стойкость Малты.
Элис была так добра, что подержала плачущего Фрона, пока она сама принимала ванну. Сейчас сынишка тихо лежал у нее на руках, но Малта ощущала, что его тельце обмякло от усталости, а не от сонной истомы. Малыш выплакался в объятиях Элис и вернулся к матери безвольным, будто тряпичная кукла. Младенец казался спящим, когда она осторожно опустила его в воду. Однако, очутившись в этой стихии, он сразу же распахнул глаза, и Малта с удовольствием увидела, как сын потягивается и шевелит ножками и ручками. Фрон похлопал ладонями по поверхности воды и очень удивился, что она плещется. Малта улыбнулась тому, что он ведет себя как обычный ребенок. Но при виде того, как цветные чешуйки на теле малыша сперва порозовели, а потом приобрели более темный цвет, она вновь ощутила волну тревоги.
— С ним что-то происходит!
— С хранителями была точно такая же история, — поспешила успокоить ее Элис. Она сидела на краю гигантской ванны и держала наготове полотенце для Фрона.
Малта кивнула. Элис изменилась не так сильно, как остальные члены экспедиции. Только очень внимательно приглядевшись, можно было заметить у нее возле бровей и на тыльной стороне ладоней чешую. Говорила она по-прежнему с интонациями исследователя:
— Благодаря горячей воде драконы выросли, да и боли у них затихли. Они сперва вытянулись в длину, а затем их тела приобрели иные пропорции. Надо отметить, что некоторые особи росли поразительными темпами. И еще, буквально у нас на глазах, их крылья налились яркими цветами. Так, Тиндер из бледно-лилового стал темно-фиолетовым с золотыми узорами. У Плевка хвост был коротковат, а теперь он сложен просто идеально. Горячая вода оказывает удивительный эффект. Пара дней в теплой купальне — и почти все драконы смогли взлетать с ровной поверхности. А теперь, конечно, каждый способен парить в воздухе и проделывать разные фокусы. У хранителей тоже произошли определенные изменения, затронувшие их кожу и конечности. Все они выросли и окрепли. А какие красивые крылья у Тимары!
— У девушки прорезались крылья?
— Да, — подтвердила Элис. — А у Сильве на лбу, кажется, растет гребень.
— А как по-твоему, на меня горячая вода тоже оказала благотворное влияние? — поинтересовалась Малта.
— Я полагаю, что да: ты прямо сияешь. Но, наверное, этот вопрос лучше задать твоему мужу, он-то лучше знает, как ты выглядела раньше.
Элис руководствовалась исключительно соображениями вежливости. Она не захотела говорить то, что было прекрасно известно самой Малте. Из-за непрерывного бдения над малышом молодая мать невероятно себя запустила. Малта поняла все с полуслова и устало улыбнулась. «Вот и подточено твое девичье тщеславие! — подумала она. — Достаточно поставить под угрозу жизнь твоего сына, и остальное тотчас перестало иметь значение».
Она склонилась к Фрону. Он молчал, но не спал. Мальчик совершенно не походил на всех тех младенцев, кого Малте случалось видеть прежде. Ротик у него болезненно скривился, дыхание с тихим шелестом прорывалось сквозь узкие ноздри. Малта попыталась посмотреть на сына непредвзято: неужели он — урод, от которого будут отворачиваться другие дети? И обнаружила, что не может ничего толком определить. Он просто Фрон, ее маленький сынишка, а все эти особенности — неотъемлемая часть его самого. Фрона не следует сравнивать с другими. Указательным пальцем Малта провела по мелкой чешуе, шедшей вдоль бровей ребенка, и он зажмурился. Она передала малыша Элис, та завернула его в полотенце, и мать вылезла из ванны.
В теплом помещении кожа Малты быстро высохла, и Элис вручила ей мерцающее перламутром платье Старших. Красочный блеск напомнил Малте внутреннюю сторону морской раковины. Раньше она бы потянулась к зеркалу, чтобы полюбоваться ниспадающими складками мягкой ткани. Но сейчас, у края бассейна, ей хотелось лишь одного: снова взять на руки свое дитя.
Несколько минут спустя она в отупении смотрела на закрытые и открытые двери. Выбор… Ты его делаешь — и остальные пути перед тобой навсегда закрываются. Как можно узнать, которое из множества незначительных решений может навсегда изменить ход твоей жизни?
— Давай я покажу тебе подходящую, на мой взгляд, комнату и помогу устроиться на ночь. А если тебе там вдруг не понравится, то утром, отдохнув, можешь поискать другую. Хорошо?
Малта поняла, что не двигалась и не говорила вот уже несколько минут. Неужели она заснула стоя?
— Да, пожалуйста, — пролепетала она и нисколько не удивилась, когда Элис взяла ее под локоть и повела по коридору.
Было большим облегчением уйти наконец от шумных хранителей, которые радостно приветствовали ее и Рэйна. Когда они представлялись и знакомились, молодые люди выглядели потрясенными.
— Король и королева Старших! — прошептал кто-то.
Малта отрицательно покачала головой, но это, похоже, не уменьшило их благоговейного восторга. Хранители забросали супругов сотнями вопросов, и Рэйн, зная, насколько жена измучена, попытался ответить на них сам. Девушки были заворожены ее малышом, и даже юноши подходили, чтобы изумленно посмотреть на него.
— Он чем-то похож на Грефта! — воскликнул один из них, уставившись на младенца.
Рослый хранитель, почти взрослый мужчина, велел парнишке с алой чешуей замолчать и оттащил его в сторону. Рэйн поймал несчастный взгляд Малты и отвлек внимание хранителей на себя, решительно посоветовав Элис найти для его супруги возможность вымыться и поспать. И вот на исходе дня Малта оказалась здесь, едва способная что-либо воспринимать. Она проделала весь этот долгий путь, надеясь, что ее будут встречать драконы. Но ни один из них пока не появился. А где же Рэйн? Сейчас ей хотелось, чтобы он поскорее вернулся, чтобы вся их маленькая семья снова была в сборе.
Элис подвела Малту к двери в конце коридора, которая широко распахнулась, стоило лишь дотронуться до нее рукой. В комнате было темно, но она осветилась, как только женщины в нее вошли: не имеющий видимого источника свет постепенно усиливался, пока теплое сияние не залило все помещение. Малта с беспокойством отметила, что очага здесь нет, но Элис словно прочитала ее мысли, потому что сказала:
— В комнатах всегда ощущается приятное тепло. Кресла и кровати становятся мягкими, когда на них садишься. Мы не знаем, как все это устроено. Кельсингра по-прежнему во многом остается загадкой. Одеял тут нет. Возможно, Старшие ими и не пользовались: ведь в помещениях постоянно поддерживалась нужная температура. В некоторых шкафах мы обнаружили одежду, а кое-где на полках и в комодах сохранились личные вещи. И если одни были знакомыми и понятными — например, щетки или бусы, — то назначение других пока что загадка. Я попросила всех хранителей по возможности оставлять находки на местах, пока нам не станет известно больше, не перемещать предметы и не использовать их без крайней необходимости. Но, — Элис тихо вздохнула, — они ко мне особо не прислушиваются. И хуже всех ведет себя Джерд: специально рыскает по всем зданиям в поисках сокровищ, так что собрала уже столько украшений, сколько одной женщине за всю жизнь не переносить, и при этом совершенно не задумывается о том, откуда взялись эти артефакты и кому они прежде принадлежали. Чего мы только не находили в городе: роскошные золотые кубки — из таких только нектар пить. Зеркало, которое показывает то, что отражалось в нем несколькими мгновениями раньше, так что можно полюбоваться на собственный затылок. Но есть и полезные вещи. Посуда, которая сама нагревает то, что в нее положили. Чулки с плотными подошвами, которые подстраиваются под ногу того, кто их надел… Ох, госпожа Малта, извини меня! Я заболталась, а ты так устала стоять! Пойдем скорее. В этой комнате только стол и множество стульев: видимо, тут собирались люди. Но дальше — спальня, и вон те две двери тоже ведут в спальни. Как только сядешь на одну из кроватей, она станет мягкой и начнет прогибаться, приспосабливаясь к твоему телу. Ты, наверное, хочешь отдохнуть?
Малта тупо кивнула.
— А как же Рэйн? — устало спросила она.
— Я позабочусь о том, чтобы муж узнал, где ты, — пообещала Элис. — Ты совершенно измучена, дорогая. Ложись немедленно. Тебе надо поспать, да и малышу тоже.
Элис похлопала рукой по кровати, и Малта бережно уложила на нее Фрона. Он заерзал, и мать с ужасом поняла, что сынишка сейчас опять расплачется. Но когда кровать вокруг крохотного тельца стала мягкой и податливой, недовольная гримаса исчезла с его личика, а веки медленно опустились. Малта инстинктивно наклонилась: у нее давно уже вошло в привычку постоянно проверять, что малыш по-прежнему дышит. Ей невероятно хотелось тоже вздремнуть, хоть немного, но она удержалась. Не сейчас. С печальной улыбкой на губах молодая женщина вспомнила, как ее матушка неизменно заботилась о нуждах своих детей и только потом позволяла себе отдохнуть.
— Я совсем забыла про вещи, — сказала она, поворачиваясь к Элис. — Нельзя ли принести сюда мой багаж? Там есть синий саквояж, в котором сложены вещи Фрона: запасные пеленки, распашонки, чепчики, мягкие одеяла…
Малта замолчала, пытаясь понять, что с ней произошло: как можно было так сглупить и не взять все это с собой? Ей никак не удавалось сосредоточиться, голова буквально гудела от тысячи мыслей, но все они были какими-то расплывчатыми…
— Малта! — Элис окликнула ее и тряхнула за руку. — Город полон воспоминаний Старших. В этом здании они не так давят, как в других местах, но очень легко не заметить, как собственные мысли рассеиваются, и забыть, что ты делаешь и о чем думаешь. Ты сможешь поспать сегодня здесь? Или, может, тебе лучше вернуться на корабль?
Когда Элис сказала это, Малта сразу поняла, в чем дело: в Кельсингре множество камней памяти, хранящих жизни древних Старших! Она крепко зажмурилась, а потом снова открыла глаза.
— Спасибо, Элис, но я в порядке и уже сообразила, что к чему. Я и прежде сталкивалась с подобными вещами. В первый раз — когда попала в засыпанную часть Трехога, чтобы попытаться найти Тинталью и умолять ее оставить Рэйна в покое.
Элис посмотрела на нее с жадным любопытством, и Малта невольно усмехнулась:
— Если захочешь, я поделюсь с тобой подробностями этой долгой истории. Но не сейчас. У меня совсем не осталось сил.
— Конечно! Кстати, я слышала, как капитан Смоляного говорил, что сегодня полностью разгрузит корабль. После чего собирается переместить его на более надежную стоянку на другом берегу. Так что я пойду и прослежу, чтобы ваш багаж принесли сюда. Но пока я не ушла, скажи: тебе и твоему сынишке нужно что-нибудь еще?
— Только Рэйн, — честно ответила Малта.
Элис засмеялась — понимающим женским смехом.
— О да! Он такой молодец, что отвлек хранителей. Они буквально сгорали от любопытства, желая узнать, почему вы сюда прибыли и что сможете сообщить им об обычаях Старших. Шутка ли — король и королева Старших! Думали ли вы, что эти титулы станут столь значимыми? Но так и есть! Наша молодежь в полном восторге от вашего приезда.
Малта изумленно уставилась на Элис, а та пояснила, мягко, словно бы извиняясь:
— Они почему-то решили, что вы с мужем возглавите Кельсингру. Дескать, вы используете свое влияние и статус для управления городом. Рапскаль так и вовсе меня огорошил. Только представьте, что этот парень заявил: «Нас станут называть драконьими торговцами, и мы будем говорить на равных с Удачным, Пиратскими островами и самой Джамелией. Теперь, когда наши король и королева здесь, всем придется нас уважать и считаться с нами». — Элис понизила голос: — Я-то знаю, что у вас совершенно другие цели. Но сочла нужным предупредить, что любая брошенная вами фраза имеет огромный вес для юных Старших. Сейчас они собрались вокруг Рэйна, окружили его плотным кольцом и трепетно ловят каждое слово. Я вызволю твоего мужа из плена и отправлю сюда. И предупрежу молодежь: королева пожелала, чтобы ее сундуки немедленно доставили. Все будет сделано в мгновение ока.
— Элис, мне такое не по силам, — пролепетала Малта. — Я и не думала… — выдавила она и запнулась. Тщетные надежды, и, кроме того, она безумно устала! Ну да, вымоталась и измучилась до полного отупения. Даже про Тилламон и то забыла. — А сестра Рэйна… ты поможешь ей найти наши покои? Наверняка бедняжка устала не меньше меня, а я оставила ее на пристани. Как нехорошо получилось! Но я настолько умаялась…
Элис была слегка удивлена:
— Кажется, Тилламон говорила, что хочет переночевать на борту Смоляного и помочь команде судна пришвартоваться завтра к тому берегу, где находится поселок. Но я могу о ней справиться.
— Переночевать на Смоляном? Ладно, пусть поступает, как ей угодно. Я думала, Тилламон захочется присоединиться к нам, здесь же очень удобно. Но вероятно, шум воспоминаний будет ее беспокоить. — Малта глубоко вздохнула и продолжила: — Пожалуйста, просто попроси Рэйна прийти сюда. Доброй тебе ночи, Элис, и огромное спасибо за радушную встречу.
— Спокойной ночи, Малта. И я уверена, что завтра утром мы непременно уговорим кого-то из драконов с вами побеседовать. Я обязательно попрошу, чтобы все хранители призвали своих драконов: как-никак намечается прием с королем и королевой Старших. Естественно, кто-то из них поможет вашему малышу.
Король и королева Старших! Это звучало смешно и грустно одновременно. Неужели мечты юной Малты осуществятся, а чаяния матери Фрона будут разбиты?! У бедной женщины не было слов, чтобы выразить то, что творилось у нее в душе.
— Элис, ты невероятно добра. И пожалуйста, не сердись на меня… Все так ужасно…
— Ты просто устала, — твердо ответила Элис. — Отдохни. Я вызволю Рэйна от хранителей. Скоро он присоединится к вам с Фроном.
Элис выскользнула из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь и с огромным облегчением позволив своей фальшивой улыбке погаснуть. Похоже, все и впрямь хуже некуда. Она никогда в жизни не видела настолько изможденного и костлявого младенца. И, несмотря на восторги хранителей, королева Старших Малта исчезла: ее сменила печальная мать с глубокими морщинами на лице. Горячая вода сделала ярче ее чешую, но золотые волосы превратились в сухую солому, а руки напоминали когтистые лапы. Красота поблекла под гнетом суровых жизненных испытаний. Элис не знала, вернется ли к Малте былая прелесть.
Она быстро прошла по коридору и спустилась по винтовой лестнице. Драконьи купальни и удобное жилье неподалеку от них с некоторых пор стали излюбленным местом хранителей. Здесь они часто собирались все вместе. В дальнем конце вестибюля темнела дверь, ведущая в помещение с длинным столом и множеством кресел и скамей, которые становились удобными, когда на них усаживались. Дальше находилась кухня, озарявшаяся светом, как только туда заходили. Шкафы с утварью, мойка со сливом, разделочные столы — все это было похоже на то, что Элис видела во многих домах Удачного. Однако здесь не имелось очага — только каменные плиты и таинственное приспособление, которое, наверное, должно было подавать воду, однако никто пока так и не смог догадаться, как приводить его в действие.
Вот почему приготовлением пищи занимались в переулке позади здания. Элис невольно скривилась при виде грубого очага, построенного из обломков камней. Однако хранители жарили на нем мясо. Дичь подрумянивалась на вертелах, дровами служил сухой плавник, собранный на берегу. Элис понимала, что это необходимая мера, однако стыдилась, что Старшие развели грязь на прежде безупречно чистых городских улицах. Рапскаль прав: должен существовать способ органично влиться в Кельсингру и жить в ней обычной жизнью! Чем скорее они его узнают, тем будет лучше — как для самого города, так и для хранителей. А пока Элис казалось, что они варвары из племени захватчиков, а не мирные поселенцы, волею судьбы попавшие в прекрасный древний город.
Она открыла дверь в зал, где любили собираться хранители, вдохнула запах приготовленной еды — и чуть не упала в обморок, почуяв аромат горячего чая. Она не пила этот напиток уже несколько месяцев! И не ела хлеба: а в корзинках на столе лежали пышные караваи! Это казалось настоящим чудом. Элис пробралась к столу через лабиринт из ящиков и бочек: то были запасы продуктов, выгруженных с баркаса. С немалым облегчением она заметила среди прочего несколько сундуков: вероятно, они-то и принадлежали Малте.
Элис подошла к Рэйну, сидевшему во главе длинного стола. Шестеро хранителей устроились рядом, а Лектер повествовал о том, как по пути в Кельсингру они избавляли драконов от впившихся в них змей. Рэйн наклонялся к нему через стол — ну просто воплощение внимательного, даже завороженного слушателя… или измученного человека, который боится рухнуть на пол.
Элис сурово произнесла:
— Хватит! Пора отпустить Рэйна к жене и ребенку, предоставить ему заслуженный отдых после столь долгого и трудного пути. А новостями и историями можно обменяться и завтра.
— После того как вы созовете к нам всех драконов, — добавил Рэйн.
Улыбки сидевших вокруг юношей и девушек сразу поблекли.
— Я попытаюсь, — пообещала Сильве.
Остальные молча переглянулись. Элис догадалась, о чем они думают. Король и королева Старших желают переговорить с их драконами, но никто не мог поручиться, что те явятся на зов хранителей.
— Имейте же совесть! Дайте нашему гостю отдохнуть! — снова потребовала Элис, и Рэйн воспользовался возможностью встать из-за стола.
Хранители разочарованно застонали, лишаясь его общества. Он вяло пробормотал:
— Я был бы очень благодарен, если бы нам помогли перенести сундуки.
Молодежь с энтузиазмом откликнулась на его просьбу.
Элис воспользовалась суматохой, чтобы незаметно улизнуть. Сердце молодой женщины забилось быстрее при мысли о предстоящей встрече с капитаном. Задержавшись только для того, чтобы захватить плащ, она выскочила на улицу.
Снаружи лил дождь, но Элис не чувствовала холода. Она накинула на голову капюшон. Темно-синий плащ, одеяние Старших, снизу украшали желтые звезды. Ее ноги также были облачены в теплые вещи исчезнувшего народа. Все это принесла исследовательнице Сильве, сказав, что хранители считают нелепым ее упрямое желание носить протекающие башмаки и истлевшие тряпки, когда остальные одеваются тепло и нарядно.
— Но… я же не настоящая Старшая, — выпалила Элис.
С некоторых пор она стала себя чувствовать себя здесь посторонней и сейчас впервые призналась в этом другому человеку.
Сильве нахмурилась, морща покрытый чешуйками лоб: сначала недоуменно, а затем с досадой.
— Ох уж этот Рапскаль! — Девушка возмущенно вздохнула. — Вечно он говорит странные вещи. Но объясни мне, с какой стати его слова следует принимать всерьез? Он сказал, что ты не Старшая!.. Ну, наверное, формально Рапскаль прав. Но только в том, что у тебя нет дракона, который может в любой момент потребовать нелепых услуг. Хотя Синтара, конечно, не постесняется обратиться к кому угодно, если ей вдруг что-то понадобится. Но, Элис, это же ничего не значит. Ты ведь с нами с первого дня путешествия и так много для нас сделала. Неужели ты считаешь, что без тебя мы добрались бы сюда? Разве мы посмели бы поверить в то, что легендарный город действительно существует? Так что возьми, пожалуйста, теплые вещи. Я, между прочим, выбрала эти наряды специально для тебя: думаю, такая расцветка тебе будет к лицу. Я видела, что ты носила то платье, которое подарил Лефтрин… Так почему бы тебе не принять мой подарок? Мы же все заодно…
Элис нечего было возразить. Молодая женщина покраснела — то ли от смущения, то ли от гордости — и в конце концов взяла из рук Сильве одежду. И щеголяла в ней уже на следующий день.
Сейчас, шагая по продуваемым ветром улицам, Элис плотнее завернулась в волшебный плащ, словно кутаясь в дружбу Сильве. Зима ослабила свою ледяную хватку, и дни казались почти весенними, однако каждый вечер мороз возвращался снова и по улицам гулял ветер.
Кельсингра была совершенно не похожа на остальные города, какие прежде доводилось видеть Элис. Она шла в полном одиночестве — единственная живая душа на проспекте, достаточно широком, чтобы на нем смогли разминуться два дракона. Здания возвышались по обе стороны: строение за строением — со ступеньками, портиками и парадными входами, чьи размеры были, разумеется, рассчитаны на драконов. Просторные улицы, пустые и темные, по-прежнему кишели залитыми воображаемым светом воспоминаниями о Старших. К этому туманному сиянию прибавлялись блеклые лучи, которые лились из проснувшихся окон Кельсингры, — они были белыми, золотистыми, а иногда голубоватыми. Некоторые крупные сооружения мягко мерцали, служа маяками в пределах города. Элис повернула в сторону набережной.
Когда Смоляной причалил, она увидела с берега Лефтрина, крикнула ему слова приветствия — и прочла по лицу капитана все, что ей хотелось услышать. Он осмотрелся, явно разрываясь между долгом и желанием, и Элис внезапно поняла, что не имеет права ставить любимого перед подобным выбором. Сейчас ему надо думать только о живом корабле, а не о том, как провести ее на борт, где она будет его отвлекать.
Она вспомнила, как Малта Хупрус разрешила дилемму, окликнув ее: «Элис? Элис Финбок?»
Она была поражена и обрадована тем, что Старшие сочли нужным посетить Кельсингру. Однако вся радость исчезла, как только Элис хорошенько рассмотрела измученную женщину и худого как скелет младенца. После этого ее наполнили совершенно иные эмоции. Взявшись помогать чете Старших, она лишь оглянулась на Лефтрина — и с гордостью заметила отразившееся на его лице облегчение. Она подняла руку в знак вынужденного прощания, а капитан повторил ее жест. А потом она ушла от причала, чтобы проводить Малту, Рэйна и Фрона к тем скромным удобствам, которые хранители могли им предложить.
А им с Лефтрином слова не нужны. Для Элис это было в новинку: мужчина заранее угадывал ее поступки и выказывал молчаливую готовность ее ждать. Элис невольно улыбнулась: она больше ждать не желает!
Молодая женщина поднялась на пологий холм и залюбовалась береговой линией. Перед ней развернулась панорама, похожая на сцену из джамелийского кукольного театра. Хранители позаимствовали у города световые шарики на привязях, украшавшие самые изысканные сады Кельсингры. Сферы сияли золотым и алым, рисуя цветные круги на быстрой воде. Элис потрясенно застыла: никогда прежде она не видела ничего подобного. Теплый свет отразился от палубы Смоляного и, постепенно тускнея, образовал ореол вокруг корабля, выхватывая его из черноты ночи. Люди продолжали сновать туда-сюда: видны были лишь их темные силуэты. Члены команды перекликались, и звуки гулко разносились повсюду. Низкорослый крепыш Сварг шел по палубе, не без грации, что в целом не было характерно для человека такого сложения. Спустя мгновение Элис поняла, что просто успела привыкнуть к пропорциональным фигурам хранителей, высоким и стройным. Обычные люди теперь казались ей странными.
Сооруженный на скорую руку треножник помогал поднимать и переносить ящики с палубы на примитивный причал, где мужчины с кряхтеньем и руганью подхватывали их и опускали на настил. Элис различила Карсона, Лектера… а потом заметила Седрика среди тех, кто перетаскивал ящики с причала на берег. Алум тоже был здесь: он работал в паре с Татсом — и она заподозрила, что знает, почему он вызвался помогать.
Когда ящики спускали с причала, их грузили на тачки и перемещали на временный склад. Работа шла ритмично и организованно, команды действовали согласованно, словно в тщательно отрепетированном танце.
Элис увидела Тимару: девушка трудилась не покладая рук, как и Нортель. Внезапно Татс крикнул Дэвви, чтобы тот подошел и помог с последним ящиком, который ему никак не удавалось сдвинуть. Элис невольно задумалась о том, когда в последний раз какой-нибудь корабль выгружал привезенные в Кельсингру припасы. Интересно, каким был речной порт в дни Старших? Что за опрометчивая мысль! Элис ощутила головокружение и вдруг на несколько мгновений четко узрела сложную систему причалов и десятка два пришвартованных кораблей. Фонари на высоких столбах ярко освещали раскрашенные суда, по пристани сновали горожане и моряки. Некоторые, судя по одежде и высокому росту, принадлежали к расе Старших, а другие, несомненно, являлись чужаками. На них были широкополые шляпы и меховые одеяния. Элис заморгала и прищурилась, усилием воли возвращаясь в настоящее. Старшие поблекли, древние корабли превратились в туман, и только Смоляной остался на якоре, борясь с мощным течением.
— Всё, ребята! — крикнул Хеннесси, когда четыре ящика в сетке со стуком грохнулись на доски причала. Команда Смоляного и хранители радостно завопили. — Но надо еще убрать груз под крышу, поэтому не думайте, что работа закончена! — напомнил им помощник капитана. — Тут еще пахать и пахать!
Элис вынуждена была с ним согласиться. Она удивилась количеству привезенных припасов. Какое богатство! Ящики и бочки выстроились рядами на улице: их еще долго придется затаскивать на склады. Однако затем она вспомнила о том, как много месяцев у них впереди и сколько работы предстоит проделать, прежде чем хранители смогут сами снабжать себя продуктами, — и невольно пала духом. Провиант из Трехога придется расходовать бережно, а добытое на охоте мясо и дикие растения пока что останутся основой их рациона.
Сколько еще нужно сделать, какой долгий путь преодолеть, чтобы Кельсингра стала настоящим, живым городом! Им потребуются зерно для посевов, лошади и плуги, чтобы вспахать поля… Но сложнее всего для хранителей будет научиться самим себя обеспечивать. Сыновья и дочери охотников и собирателей, купцов и торговцев, бывшие жители города, которые никогда не могли себя прокормить, — привыкнут ли они к жизни крестьян, научатся ли разводить скот и возделывать сады?
И даже если они смогут приспособиться, достаточно ли их для того, чтобы справляться с таким хозяйством? Да и то, как мало среди них девушек, с самого начала вызвало осложнения.
Элис решительно отогнала от себя назойливые мысли. Хватит. Сегодняшний вечер целиком принадлежит ей, наконец-то! Она спустилась с холма, пробралась мимо ящиков и бочек и вышла на причал.
— Смотри под ноги! — предостерег ее Карсон, широко улыбаясь. — Мы устроили бревнам настоящее испытание, и некоторые потрескались. Так бывает, если строить из свежей, невысушенной древесины.
— Я буду осторожна, — пообещала ему Элис.
Разгруженный Смоляной колыхался на воде, и натянутые канаты якорей негромко гудели, исполняя песню бдительности. Элис бросила взгляд на сколоченные на скорую руку сходни, крутые и шаткие. Нет. Она не будет просить помощи. Подошвы магической обуви неожиданно прочно сцеплялись с мокрым деревом, но не успела она сделать и трех шагов, как к ней спрыгнул Лефтрин. Не обращая внимания на предательски скользкую поверхность, он сжал любимую в объятиях и приподнял, отрывая от досок. Царапая ей щеку отросшей щетиной, он прошептал Элис на ухо:
— Мне так не хватало тебя. Ты нужна мне, как воздух, чтобы дышать. И больше я никогда не смогу с тобой расстаться. Я просто не способен на это, моя госпожа.
— Тебе и не понадобится! — пообещала довольная Элис, но тут же ахнула и потребовала: — Немедленно отпусти меня, пока мы оба не свалились за борт!
— Исключено!
Держа ее на руках с такой легкостью, словно она была маленьким ребенком, Лефтрин преодолел сходни, мигом оказавшись на палубе Смоляного. А там поставил ее на ноги, но не выпустил из объятий. Его близость согрела тело и душу Элис. Возможно, пребывание в городе Старших сделало молодую женщину более чувствительной: она ощутила приветствие Смоляного как ласковую волну, поднявшуюся с того места, где ноги касались палубы, и затопившую ее целиком.
— Потрясающе! — прошептала она Лефтрину и, чуть приподняв голову, спросила: — А как мне дать живому кораблю знать, что это взаимно?
— Он знает, можешь не сомневаться. Так же, как и я.
Она вдохнула запах любимого. Пахло не дорогой туалетной водой, как от Геста, а соленым по́том мужчины, работавшего весь день напролет. Крепко обхватив Элис, Лефтрин прижал ее к груди. Она уступила желанию, которое пробудилось в ней, и подняла лицо для поцелуя.
— Капитан! Капитан Лефтрин!
— Что еще?!
Его рык был скорее повелительным, чем вопросительным. Элис повернула голову и увидела, как Скелли стоит рядом, пряча ухмылку. Волосы девушки были аккуратно расчесаны и блестели, и она успела сменить брюки и тунику на цветастую юбку и бледно-желтую блузку. Элис решила, что Скелли выглядит непривычно женственно.
— Все убрано. Старпом сказал, что у него для меня нет никаких поручений. Мне позволено сойти на берег?
Лефтрин выпрямился:
— Скелли! Как твой капитан я даю тебе увольнение на ночь. Но ты должна вернуться к рассвету, чтобы помочь отбуксировать Смоляного на тот берег. Если опоздаешь, то не видеть тебе города целый месяц. Договорились?
— Да, капитан. Я не опоздаю, обещаю.
Скелли крутанулась на месте, но Лефтрин предупреждающе кашлянул. Она застыла как вкопанная.
— А как твой дядя я хочу напомнить тебе, что у нас еще не было возможности поговорить с твоими родителями и с твоим женихом. Они до сих пор рассчитывают на то, что у тебя есть некие обязательства. Так что ты не свободна. Даже если бы я считал подобное разумным, то все равно не дал бы тебе такого рода разрешения. Ты понимаешь, о чем я говорю. Я несу за тебя ответственность. Но в еще большей степени ты должна отвечать за себя сама. Не рискуй понапрасну и не подводи нас обоих. Ясно?
Щеки у Скелли покраснели, а улыбка погасла.
— Так точно, — отчеканила она и добавила: — Капитан.
Казалось, девушка испугалась, как бы он не передумал и вообще не отменил ее увольнение.
Лефтрин пожал плечами:
— Ступай на берег, повидайся с друзьями. Поброди по городу. Са свидетель: мне Кельсингра любопытна не меньше, чем тебе. И будь я не капитаном Смоляного, а палубным матросом, я непременно постарался бы увидеть все своими глазами. Но я капитан и потому останусь на борту. В общем, надеюсь на рассвете застать тебя на камбузе, готовой к работе.
— Конечно, — пообещала Скелли, повернулась и быстро двинулась прочь.
В следующее мгновение она уже достигла причала, а затем бросилась к набережной. Элис с Лефтрином увидели, что Алум, на прощание помахав Татсу и Седрику, последовал за ней.
— Ты уверен, что это разумно? — осведомилась Элис, изумляясь собственной смелости.
— Нет, — ответил он. — Пошли.
Они вдвоем принялись медленно обходить палубу Смоляного, что всегда предшествовало постели и отдыху. Постель! Сегодня отдыха не будет. По ее телу пробежала сладкая дрожь желания. В следующее мгновение Лефтрин улыбнулся:
— Странная реакция дамы на бедного речника, проверяющего узлы.
— Смоляной выдает тебе все мои секреты! — рассмеялась Элис и решительно двинулась вперед. Когда Лефтрин догнал ее, она понизила голос: — Я тревожусь за твою племянницу. Кельсингра меняет молодых хранителей. Алум не исключение. Возможно, Скелли увидит в нем совсем не того юношу, с которым рассталась некоторое время назад.
Лефтрин невесело усмехнулся:
— Такова уж судьба речника! И если ты права, то чем скорее она это обнаружит, тем лучше. И тогда, вероятно, Скелли будет рада, что не разорвала помолвку с тем парнем из Трехога. — В ответ на молчаливый вопрос Элис он добавил: — Мы очень многое не успели сделать… Малта и Рэйн еще не рассказали тебе во всех подробностях о том, как меня встретил Совет, и о зверском нападении на Малту и ее младенца?
— Я услышала лишь краткий вариант истории. По-моему, Малте не хотелось заново все это переживать, а Рэйн произвел на меня впечатление человека, который не любит болтать попусту.
Лефтрин поморщился:
— Оба они очень скрытные. Несмотря на свою необычную красоту, супруги, похоже, вели уединенную жизнь. А может, именно из-за нее… Кроме того, они осторожны. Что ж… они все еще опасаются предательства. Кто мог вообразить, что на Малту Старшую в одном из городов Дождевых чащоб вдруг нападет калсидиец? Я подозреваю, что за этим стоят герцог, твердо вознамерившийся получить необходимое снадобье, и наши продажные торговцы, настолько алчные, что решили помогать старому безумцу. Элис, я понимаю твою тревогу. Однако сокровище, за которым сейчас идет главная охота, — это не диковины Старших, а плоть драконов. Видимо, за нее предлагают серьезную награду, раз двое мужчин согласились убить женщину и новорожденного младенца в надежде выдать их тела за драконьи. Кстати, наша стая уже продемонстрировала, на что она способна. Меркор и остальные отогнали корабль, гнавшийся за нами! Но меня пугает то, что рано или поздно неизбежно случится, если драконы решат, что должны защищать себя по-настоящему. Ведь тогда в какой-то момент будут убиты люди. Возможно, счет жертв пойдет на сотни. А если начнется война, то на чью сторону встанут Старшие?
Элис молча шла рядом, пока они проверяли последние три крепления. До нее донесся тихий разговор, и она подняла голову. На крыше рубки стоял Хеннесси и беспечно рассказывал очередную захватывающую историю какой-то незнакомой женщине. От ее покрытого чешуей лица отражался свет подвесных шаров. Значит, это Тилламон, сестра Рэйна. А ведь рассказ старпома поглотил ее целиком. Жительница Дождевых чащоб куталась в плащ, защищавший ее от холода и сырости. Кто-то догадался принести ей одежду Старших. Элис решила, что, скорее всего, это была Сильве. В бликах догорающих факелов ткань отсвечивала медью и бронзой. Тилламон улыбнулась Хеннесси — и оба заливисто расхохотались над неожиданной смешной концовкой. Как Элис ни хотелось познакомиться с сестрой Рэйна, она сообразила, что сейчас момент для обмена любезностями явно неподходящий.
Лефтрин остановился, помрачнел и недовольно сжал губы. Элис взяла его за локоть и увлекла к входу в камбуз.
— Не осуждай их, любимый. Они поступают точно так же, как и мы с тобой: просто берут от жизни все радости, которые она им предлагает. И ты прекрасно понимаешь, что именно по этой причине Скелли убежала в город. Боюсь, милый, что тяжелые времена и впрямь не за горами, тень их уже подкрадывается к нам. Ведь в случае войны между драконами и людьми не только Старшим, но и нам с тобой тоже придется решать, чью сторону принять.
Они пробрались в камбуз. Там было пусто. На столе красовалась кружка с недопитым кофе. В маленькой комнатушке пахло маслом для жарки, дегтем и по́том. Элис почувствовала прилив радости.
— Как приятно вновь оказаться дома! — воскликнула она.
Лефтрин крепко обнял любимую. Его ладонь гладила ее тело сквозь ткань магического одеяния. Его губы нашли рот Элис, и капитан поцеловал ее медленно и нежно, словно им совершенно некуда было спешить. Когда он наконец оторвался от нее, она уже задыхалась и смогла говорить лишь прерывистым шепотом:
— У нас ведь есть только здесь и сейчас, правда?
Лефтрин притянул молодую женщину к себе, прижавшись подбородком к ее макушке, будто она была музыкальным инструментом, на котором он собирался играть.
— Здесь и сейчас — этого вполне достаточно, Элис, — прошептал он.

Второй день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Рейала, смотрителя голубятни в Удачном, — 
Детози, смотрительнице голубятни 
в Трехоге, а также Эреку, ее супругу 

Послание вложено в стандартный футляр и запечатано воском.

Уверен, что вы осведомлены о постоянно растущем недовольстве многих наших клиентов. В связи с этим Совет торговцев Удачного подал официальный запрос, в котором гильдии предлагается принять их независимую Комиссию для рассмотрения обвинений в подкупе смотрителей и открытом шпионаже. В последнее время регулярно пропадают не только письма, но и голуби. Исчезновение птиц, думаю, отчасти можно списать на громоздкие футляры для посланий и дополнительные средства, которые нам предписано использовать. 
Стало известно, что к троим нашим ученикам обратились семьи торговцев, выразившие желание разводить и использовать голубей, чтобы создать частные почтовые голубятни. Нет нужды объяснять, насколько это подорвало бы позиции гильдии. Если такое осуществится, мы лишимся заработка; мало того, исчезнут все наши устои и привычный образ жизни. 
Здесь, в Удачном, всем сотрудникам приказано строго следовать правилам обмена посланиями между смотрителями. За добавление своих записок к сообщению, отправленному клиентом, теперь предусмотрено исключение из гильдии. Нас обязали пересчитывать голубей по три раза в день, включая яйца и птенцов. Кроме того, любые испорченные яйца или погибшие в гнезде птенцы должны регистрироваться, о чем необходимо составить официальный акт, подписанный тремя смотрителями. Только после этого их можно утилизировать. Смотрителям в Удачном разрешается прикасаться лишь к тем птицам, которые официально приписаны к их голубятне. Неофициальная помощь друг другу, разрешенная ранее, ныне строго запрещена. 
Введены ли данные меры в Трехоге и Кассарике, а также в небольших поселениях? У нас ходят упорные слухи о том, что гильдия осуществляет постоянные проверки. Говорят, что возможны провокации: якобы специальные люди будут пытаться подкупить смотрителей или станут подкидывать в почту контрольные послания с целью соблазнить злоумышленников, которые вскрывают письма и занимаются шпионажем. Печально, что я достиг звания смотрителя в столь неспокойное время. 
В качестве приятной новости хочу сообщить тебе, Эрек, что твои голуби дали отличное потомство. Две птицы из нового поколения на прошлой неделе поставили рекорды в гонке до Удачного, после того как их выпустили с корабля, четыре дня назад покинувшего порт. Я предоставил записи о спаривании мастерам гильдии, отметив, что именно ты разглядел их потенциал и начал разведение этой породы. Надеюсь, твои умения будут оценены по достоинству. 
С любовью и уважением, 
Рейал 

Глава 9. Несостоявшиеся встречи

Гест оказался пленником, заложником чужой жизни. А это совершенно не подобало наследнику уважаемого удачнинского торговца! Он никогда прежде не находился в столь отвратительных условиях и даже вообразить не мог, что ему придется путешествовать в трюме, потеряв счет долгим однообразным дням. Гест по-прежнему ходил в той самой одежде, которая была на нем, когда его умыкнул калсидиец. Сейчас она висела на нем мешком: элегантный покрой пал жертвой скудного питания и тяжелой работы. Он знал, что от него воняет, но поделать ничего не мог: в его распоряжении была лишь ледяная речная вода, однако Гест понимал, насколько опасно ею пользоваться. Задания, которые давал ему калсидиец, частенько требовали от него находиться на палубе в любую погоду. Его руки и лицо обветрились и покрылись язвами от дождя и яркого солнца. Наряд выцвел и износился. Гест уже не помнил, когда в последний раз его ноги были сухими. У него появились язвы на подошвах, а покрасневшая кожа на щеках и лбу постоянно зудела.
А еще молодому Финбоку до сих пор снились кошмары, в которых он избавлялся от трупов Реддинга и калсидийского купца. Тащить тело Ариха по узким темным переходам, чтобы в конце концов сбросить его вниз, было до отвращения противно. Потом он услышал, как труп с треском проламывался сквозь ветви, но звука удара о землю не последовало. Гесту стало страшно, но, как оказалось, это были еще цветочки. Затем калсидиец заставил его нести тело Реддинга, и они прошли по ветвям деревьев довольно далеко, неизменно выбирая те дороги, которые казались самыми безлюдными и заброшенными. Наконец они добрались до ветки, где страховочных веревок вообще не имелось. Гест тащил труп на плечах, словно охотник, несущий домой тушу оленя. Знакомый запах помады для волос, которой всегда пользовался Реддинг, смешивался с запахом крови, капавшей Гесту на шею. С каждым шагом ноша становилась все более тяжелой и ужасающей. Но Гест покорно ковылял впереди, а в спину ему упирался нож калсидийца. Гест подозревал, что, если бы упал с дерева, пока нес труп, его мучитель бы не слишком огорчился. Наконец калсидиец выбрал место, где суживающаяся ветвь пересекалась с соседним деревом. Гест устроил Реддинга на развилке и оставил там на съедение падальщикам.
— Муравьи и другие твари обглодают его до костей в считаные дни, — сказал калсидиец. — Если твоего приятеля вдруг и найдут, в чем я очень сомневаюсь, установить его личность будет абсолютно невозможно. А теперь мы вернемся обратно и уничтожим все следы твоего пребывания в Кассарике.
Убийца исполнил свое обещание буквально. Он сжег детские руки в керамическом очаге вместе с причудливыми шкатулками. Плащ Реддинга превратился в мешок, куда мужчина со шрамом ссыпал драгоценные камни, которыми были украшены шкатулки. А затем он куда-то ушел, предупредив Финбока, чтобы тот не вздумал сбежать. Гест подозревал, что калсидиец отправился убивать женщину — владелицу древесной комнатушки. Так или иначе, но проделано это было бесшумно. Сжимая зубы, чтобы не стучали, Гест твердил себе, что, возможно, хозяйка просто получила за молчание много денег. Но в любом случае калсидиец отсутствовал очень долго, и Гест, оставшийся в одиночестве, скрючился на стуле в комнате, где воняло горелой плотью и свежей кровью. В помещении царил полумрак, и Гест никак не мог отогнать страшное видение: обезображенный Реддинг смотрел на него из развилки ветвей. Калсидиец нанес ему множество порезов, покрывая сетью ран, пока знакомые черты красивого лица не исчезли под ошметками кожи. А глаза Реддингу так никто и не закрыл.
Гест всегда считал себя настоящим дельцом, хитроумным и безжалостным. Обман, шпионаж, нечестные сделки на грани настоящего воровства вошли у него в привычку. Он не видел никакого смысла в том, чтобы быть честным или благородным. Торговля — жестокая игра, и, как часто повторял его отец, тут каждый сам за себя. Гест был тертым калачом и думал, что его уже ничто в этой жизни не смутит. Однако он еще никогда не становился соучастником убийства. Нет, Финбок не любил Реддинга — в том смысле, в котором употреблял это слово Седрик. Но Реддинг был умелым любовником и приятным собеседником. А после его смерти Гест остался один-одинешенек. Теперь ему предстоит самостоятельно выпутываться из этой мерзкой истории — но как? Он даже не представлял.
— Я не хотел ничего такого, — бормотал он, обращаясь к угасающему огню. — Я не виноват. Если бы Седрик не заключил ту безумную сделку, меня бы сейчас здесь не было. Это все Седрик виноват.
Он не слышал, как открылась дверь, но ощутил сквозняк и заметил, как задрожали язычки пламени. Калсидиец, показавшийся Гесту черной тенью на фоне глухой ночи, тихо затворил за собой дверь. И произнес:
— Теперь ты напишешь под мою диктовку полдюжины писем. А потом мы доставим их адресатам.
Гест уже был не в состоянии интересоваться тем, что с ним происходит. Он безропотно составил требуемые послания людям, о существовании которых прежде даже и не подозревал, подписывая их собственным именем. Текст везде был одинаковый: напомнив о своей репутации преуспевающего торговца, Гест Финбок предлагал им взаимовыгодное сотрудничество, для чего приглашал на встречу в предрассветный час у «несокрушимого» корабля, пришвартованного у пристани. В письмах содержались намеки на огромную прибыль, которая будет ожидать обоих, «когда наши общие планы реализуются», и при этом особо подчеркивалась необходимость держать все в тайне. А еще Гест для пущей убедительности ссылался на торговцев, с которыми сроду не имел дела.
Затем они аккуратно скрутили все послания, перевязав каждое бечевкой и запечатав каплей сургуча. Калсидиец затушил огонь в очаге, и они покинули комнатенку, где не осталось никаких следов их пребывания.
Долгая ночь стала и вовсе бесконечной, пока они пробирались по Кассарику. Калсидиец был проворен, но плутал впотьмах. Не один раз им приходилось возвращаться. В конце концов все шесть посланий были разнесены по адресам, привязаны к ручкам дверей или всунуты в щель под дверью. Гест почти с радостью спустился за убийцей по нескончаемой лестнице на раскисшую дорогу, которая вилась на земле. К счастью, теперь все ужасы позади: на корабле его ожидали прекрасная каюта, чистая теплая постель и сухая одежда. Как только он окажется там, он наверняка сумеет лучше разобраться в событиях этой ночи и решить, что делать дальше. Гест Финбок снова станет самим собой, а мерзкое приключение превратится в досадный эпизод из прошлого. Однако когда они добрались до судна, калсидиец опять приставил нож к спине Геста. Тыча острием, заставил пленника спуститься в трюмный отсек для грузов и опустил над ним крышку люка.
Такое унижение стало для Геста неожиданностью. Он замер, скрестив руки на груди, и принялся молча ждать, считая, что калсидиец вернется с минуты на минуту. Но время шло, его мучитель не появлялся, а отсутствие элементарных удобств привело Геста в бешенство. Он на ощупь обследовал каморку, но обнаружил только глухие деревянные стены. До люка он не дотягивался, а когда взобрался по невысокому трапу, чтобы толкнуть его, то обнаружил, что крышка заперта. Гест начал колотить по люку и звать на помощь, но он очень ослабел, и его криков никто не услышал. Молодой человек метался по отсеку, сыпля проклятиями и рыча, пока не выбился из сил. Тогда он сел на пол и решил ждать калсидийца, но внезапно задремал и проснулся уже в кромешной темноте. Сколько его продержали в трюме, определить не удавалось.
Беднягу терзали голод и жажда. Когда люк наконец открылся, то пролившийся в него слабый свет буквально ослепил Геста. Однако он попытался взобраться вверх по ступеням.
— С дороги! — прикрикнул кто-то.
И в люк принялись бесцеремонно запихивать каких-то мужчин. Трое приземлились нормально, ругаясь и тщетно пытаясь пробиться обратно, пока в трюм заталкивали все новых пленников. В одних Гест опознал пассажиров, вместе с которыми он плыл вверх по реке, а в других — членов корабельной команды. Сюда также попали и джамелийцы, вложившие деньги в постройку «несокрушимого» судна. Последние двое оказались торговцами из Удачного. Люди, смотревшие на них сверху, издеваясь и угрожая, явно были калсидийцами, в традиционных вышитых жилетах и вооруженные кривыми кинжалами.
— Что происходит? — спросил Гест.
Один из торговцев прохрипел:
— Это бунт!
А его товарищ по несчастью добавил:
— Как выяснилось, всю дорогу в трюме прятались калсидийцы. Они захватили корабль!
Отсек оказался тесно набит мужчинами: их было больше дюжины. Один держался за плечо, и у него из-под пальцев сочилась кровь. Испуганные и ошеломленные торговцы явно пострадали от побоев.
— А где же капитан? — снова подал голос Гест.
— А капитан с ними заодно! — проорал кто-то в ответ с такой злобой, словно тут была вина Геста. — Ему хорошо заплатили, чтобы он пустил на борт калсидийских ублюдков и спрятал их. Утверждает, будто они вложили не меньше нашего — и к тому же приплатили лично ему!
Люк трюма начал закрываться. Мужчины ринулись вверх по лестнице, выкрикивая угрозы и мольбы, но в считаные мгновения в трюме наступила ночь.
Теперь Гесту стало еще хуже. Теснота и духота давали о себе знать. Одни пленники просто потеряли голову от злости или страха. Другие ожесточенно спорили о том, что именно случилось и кого надо за это наказать. Помимо бывших пассажиров, тут обнаружилось также несколько торговцев из Дождевых чащоб, которых заманили на корабль «поддельными посланиями». Гест не открывал рта и радовался кромешной темноте: все-таки нет худа без добра.
Калсидийцы, которые теперь командовали кораблем, при захвате судна убили трех матросов. Вернее, жертв было даже четыре, поскольку поднявшуюся на борт женщину сбросили в воду, когда она истекала кровью, но еще дышала. Гест внезапно в полной мере осознал безжалостность убийцы и серьезность своего положения. Когда один из заключенных предположил, что все они наверняка вскоре погибнут, на него тут же заорали, приказывая заткнуться, но никто не стал спорить с беднягой. Двое мужчин вскарабкались по ступеням и отчаянно пытались сдвинуть тяжелую крышку люка, пока остальные подбадривали их и давали советы. Гест забился в угол и прижался спиной к стене.
Пока те двое били по люку, корабль покачнулся. Гесту понадобилась пара мгновений, чтобы понять, в чем дело, — и вдруг один из матросов заметил:
— Чувствуете? Мерзавцы отчаливают! Они нас похитили!
Поднялся жуткий гвалт. Гневные вопли смешивались с дикими завываниями. Пленники стучали по стенам и орали, но ритмичное раскачивание судна усиливалось по мере того, как оно набирало скорость, борясь с течением.
— Интересно, куда нас везут? — спросил Гест, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Вверх по реке, — раздался ответ. — Чувствуете, как корабль борется с течением?
— Но зачем? Чего они от нас хотят?
Его вопрос потонул в криках возмущения. Пленники сообразили: их увозят прочь — и теперь уже не приходится надеяться на чью-то помощь.
Проклятия длились долго, постепенно сменившись гневным обсуждением того, что случилось, а потом — тихим бормотанием и хриплым плачем. Гест впал в ступор. Он скорчился на прежнем месте, вдыхая запахи пота и мочи. Время еле плелось, и под шелест воды, обтекающей корпус, он пытался понять, что случилось с его размеренной и благопристойной жизнью. Эти страшные события казались невозможными и абсолютно нереальными. Как разъярится его матушка, когда услышит, что какие-то ублюдки столь возмутительно обращались с ее любимым сыном!
Если только она вообще о нем когда-либо услышит. И Гест неожиданно осознал, насколько безвозвратно он оторван от прежней жизни. Его имя, богатство семьи, репутация ловкого торговца, любовь матери — все это не имеет здесь ровно никакого значения. Всякая защита, любая опека попросту исчезли. Мгновение — и он может превратиться в обезображенный труп и стать пищей для муравьев или рыб. Финбок ахнул, чувствуя, как ему больно сдавило грудь, и уткнулся лицом в колени. Гулкие удары сердца заполнили его слух. Время шло… а может, и нет. Он ничего уже не мог утверждать наверняка.
Когда люк наконец открыли, то в отсек упала желтая полоса света от фонаря. Снаружи царила ночь. Знакомый голос предостерег:
— Не приближаться! Если кто-то сделает шаг, то упадет с ножом в сердце. Гест Финбок! Подойди поближе. Да. Ты здесь. Поднимайся. Немедленно.
В дальнем углу трюма раздалось недовольное ворчание:
— Гест Финбок? Он с нами? Этот гнусный предатель, который заманил меня сюда запиской, подбросив ее на порог моего дома! Он даже подписал ее своим именем! Финбок, ты заслуживаешь смерти! Ты предал Удачный и Дождевые чащобы!
Поднимаясь по короткому трапу, Гест не только стремился поскорее оказаться на открытом пространстве и глотнуть свежего воздуха, но и убегал от плескавшейся внизу злобы. Пока он на четвереньках выбирался на палубу, вслед ему летели проклятия и угрозы. Два матроса захлопнули крышку люка, оборвав крики пленников. Он оказался у ног калсидийца. Убийца держал в руке фонарь и выглядел очень усталым.
— За мной! — рявкнул он и даже не стал проверять, повинуется ли Гест.
Тот потащился следом за мучителем в свою бывшую каюту.
Разворошенный гардероб Геста усеивал пол. Одежда была бесцеремонно перемешана с вещами Реддинга. Ящик с вином, сырами, колбасами и прочими деликатесами, столь заботливо собранный Реддингом, был наполовину опустошен, а липкая столешница свидетельствовала о том, что его содержимым уже попользовались. Постель на койке Геста была смята и перепачкана. Постель Реддинга оставалась нетронутой. Потрясение и утрата, вызванные смертью друга, снова захлестнули Геста, и он шумно вздохнул, но не успел ничего сказать: калсидиец резко повернулся к нему. Увидев свирепое выражение на его лице, Финбок поперхнулся и попятился.
— Приберись тут! — рыкнул калсидиец, после чего плюхнулся прямо в сапогах на койку Реддинга и откинулся на подушку. Глаза у него были полузакрыты, а лоб прорезали усталые морщины.
Гест застыл, молча уставившись на своего тюремщика, а тот проговорил:
— На самом деле ты мне больше не нужен. — Его обезображенные шрамом губы кривились и морщились при каждом слове. — Если ты будешь полезен, я могу оставить тебя в живых. Если же нет… — Он поднял руку — и в ней сверкнул нож. Калсидиец выразительно повел им в сторону Геста и ухмыльнулся.
С этого момента Гест Финбок превратился в раба. Он прислуживал не только убийце, но и любому калсидийцу, отдававшему ему приказ. Гесту поручалась самая грязная и отвратительная работа, начиная со сливания за борт содержимого ночных горшков и заканчивая уборкой обеденного стола и мытьем посуды. Соскребая с палубы кровь убитых матросов, Гест решил, что не станет оказывать сопротивления. Он жил одним днем. Других пленников он не видел, но слышал их гневные крики и мольбы, которые постепенно слабели. Он питался объедками со стола своих хозяев, а спал в трюме, в чулане, где хранились запасной такелаж и прочие приспособления. Гест радовался тому, что его не поселили с остальными пленниками, зная, что они винят его в своих бедах и разорвали бы в клочья, если бы только смогли. Он был абсолютно одинок: калсидийцы его презирали, а торговцы проклинали.
Он не узнал почти ничего нового. «Несокрушимые» суда строили в Джамелии, и корабелов не интересовало, кто платит за работу: главное, чтобы плата была щедрой. Пусть торговцы и запретили калсидийцам появляться на реке Дождевых чащоб, но твердое намерение убить драконов и добыть куски их плоти заставило чужеземцев пренебречь возможными последствиями. Калсидийцы изначально прятались на том самом корабле, который вез Геста вверх по реке. А теперь подкупленный капитан и калсидийская команда вели судно к неизведанным землям в надежде найти Кельсингру — и драконов, которых можно убить, разделать на куски и доставить герцогу.
Гест считал это безумной затеей. Пусть ядовитая речная вода и не разъест так называемый несокрушимый корабль, но нельзя же рассчитывать на то, что легендарный город и впрямь удастся найти или что недоразвитые драконы действительно окажутся там. А если даже они доберутся до Кельсингры и столкнутся там с драконами, что тогда? Интересно, кто-нибудь из них видел разгневанного дракона? Когда Гест осмелился задать свой вопрос калсидийцу, тот пригвоздил его к месту холодным неподвижным взглядом. Страх забился у Геста в животе, и он напрягся, готовясь умереть.
Однако его мучитель сказал:
— Ты никогда не был свидетелем ярости нашего герцога, когда тот не получает желаемого. Так что ни одна рискованная затея не может быть страшнее его недовольства. — Калсидиец чуть наклонил голову. — Ты считаешь, что украшенная драгоценными камнями шкатулка с отрубленной рукой моего сына — самое страшное, что я могу себе вообразить? — Он пожал плечами. — Ты глубоко ошибаешься.
Замолчав, убийца уставился в иллюминатор, где виднелся берег, поросший густым лесом. Испытывая невероятное облегчение, Гест вернулся к своей черной работе.
Гест мало что знал о драконах — и еще меньше о теориях Элис относительно затерянных городов Старших. Теперь его часто допрашивали, сурово предупреждая, что даже ничтожный обман принесет ему боль и мучения. Он никогда не врал, поскольку не сомневался, что калсидийцы без всяких колебаний накажут его. Ему было трудно сохранять невозмутимость и тупо повторять «Не знаю» в ответ на многочисленные вопросы, однако он понимал, что искренность — его единственная защита. Любая ложь, которую Финбок изобрел бы в угоду своему мучителю, наверняка обнаружилась бы позднее и ударила по нему рикошетом.
Калсидиец постоянно возвращался к одному и тому же:
— Разве твой отец дал тебе другое задание? Ведь ты отправился за сбежавшей женой, правильно? Ты же сам сказал мне, что она улизнула вместе с твоим рабом, я это прекрасно помню. Ну и как в таком случае ты собирался их отыскать? Ты должен иметь сведения о том городе и о проклятых драконах!
— Нет. НЕТ!!! Клянусь, мне ничего не известно. Отец сказал, что я должен отправиться в Дождевые чащобы, и я послушался его. Я не располагаю никакой информацией. Люди, с которыми я хотел насчет этого переговорить, остались в Трехоге. А может, они гниют в трюме корабля! Спрашивайте у них, а не у меня!
Затем калсидиец всякий раз отвешивал Гесту такие звонкие пощечины, что рот у него наполнялся кровью. А однажды после очередной оплеухи Гест растянулся на полу. Однако до серьезных травм или увечий дело, к счастью, не дошло. Гесту повезло больше, чем пленным торговцам, томившимся в корабельном трюме. Однако задумываться об этом было бесполезно. Сам Гест пытался смириться со своей участью. Забравшись в чулан, он старался отключиться от звуков пыток и стонов несчастных. А когда ему приказывали убраться в каюте для допросов, он делал только то, что ему велели, и ни во что не вмешивался.
Гест уверял себя, что, несмотря на лишения, все обстоит не так уж страшно. Всего-то пара ссадин и синяков и постоянное чувство голода. Но по-настоящему Гест страдал лишь от глубочайшего унижения: от того, что он вынужден влачить рабское существование и беспрекословно подчиняться чужим приказам и прихотям. Он искренне мучился, понимая, что его доброе имя погибло окончательно. Финбок не сомневался в том, что пленники в трюме его, разумеется, презирают. Кроме того, его любовника зарезали, а он сам превратился в вынужденного соучастника преступления. Он старался не думать об иных — более глубоких — последствиях тех ужасов, которые выпали на его долю. Порой его мысли улетали к отцу и матери: известно ли им о его исчезновении? Предприняли ли они меры? Может, родители уже начали поиски и отправили повсюду почтовых голубей с обещанием вознаграждения за любые сведения о пропавшем сыне? Или его отец лишь недовольно пробурчит, что Гест намеренно исчез, захватив с собой в Дождевые чащобы приятеля? Гест признался себе, что второй вариант гораздо вероятнее. Он не мог даже мечтать о побеге и возвращении в Удачный. Случившееся будет преследовать его до конца дней, если только он не отыщет способа обелить свою репутацию.
Гест скрипнул зубами и выжал мокрую рубашку. Утро выдалось холодным и неспокойным. Начинал он свою стирку в горячей воде, но ветер быстро ее выстудил. Он мрачно отметил, что рубашка была из числа его собственных: калсидиец присвоил ее вместе с большей частью имущества. Этот мерзавец, к примеру, щеголял в плаще, подбитом мехом, и неспешно прогуливался по палубе даже в проливной дождь, пока Гест, трясясь от холода, трудился в одной рубашке. Он никогда в жизни никого не ненавидел с такой силой, как этого калсидийца. Но хуже всего были моменты, когда ему приходило в голову, что именно так относился к нему и Седрик, когда высокомерный Финбок наслаждался властью над юношей. Гест обнаружил, что, по мере того как корабль приближал его к встрече с Седриком, его чувства становились весьма противоречивыми. Укладываясь спать на дощатом полу чулана, Гест невольно вспоминал о том, как этот молодой человек когда-то стремился обеспечить ему всяческий комфорт. Он бы сейчас бережно размял любовнику ноющие плечи и спину и вскрикнул от ужаса при виде его рук, испорченных тяжелой работой. Под конец их отношений преданность Седрика уже раздражала Геста не на шутку. Он вспоминал, как преднамеренно подвергал испытаниям его привязанность: отвергал сентиментальные знаки внимания, превращал нежные заигрывания в грубые совокупления, насмехался над любыми попытками юноши понять, чем вызвано недовольство его возлюбленного. Тогда все это казалось ужасно забавным, и молодой Финбок от души развлекся, подначивая Седрика и нарочно обостряя его соперничество с Реддингом, который был в курсе происходящего. Как они веселились во время первых свиданий! Острый на язык Реддинг искрометно высмеивал доверчивость и наивность молодого секретаря!
Однако, несмотря на заверения Седрика в своей преданности, именно он виноват в нынешней катастрофе. Это по милости Седрика Гест теперь полощет чужое тряпье, а его жизнь ежедневно подвергается опасности, не говоря уже о безвозвратно погубленной деловой репутации. В темном трюме ночью, когда у Геста появлялось немного свободного времени для размышлений, он порой рисовал себе душещипательные сцены возможного свидания с бывшим любовником. Что, если Седрик столкнется со своим другом и благодетелем и увидит его — исхудавшего, покрытого синяками, измученного незаслуженными лишениями и тяжким пленом? Но в таком случае поймет ли он, насколько виноват перед Гестом? Осознает ли чудовищность того, что натворил в своих попытках стать самостоятельным торговцем? Будет ли Седрик готов рискнуть, чтобы спасти Геста? Или же он эгоистично отвернется, бросив Финбока на произвол судьбы?
Гест мысленно проигрывал множество вариантов. Вот Седрик помогает ему, вырывает из лап калсидийца, а Гест великодушно приглашает его обратно в свою жизнь. Иногда он скрежетал зубами, представляя себе, как Седрик радуется тем неприятностям, которые он ему устроил. Но возможно, сам Седрик давно умер, став жертвой собственной глупости. И определенно, Гесту хотелось бы, чтобы подобная участь постигла Элис!
Порой, когда горечь и одиночество давили на него особенно сильно, он просто надеялся быстро умереть. Он не питал иллюзий относительно того, почему его, как и других торговцев из Удачного, оставили в живых.
— Ценные заложники являются хорошей страховкой, — заявил калсидиец Гесту как-то вечером, когда тот ждал, пока его хозяин поест. — Мы понятия не имеем, что ждет нас в Трехоге. А в обмен на купцов нам могут предоставить свободный проезд. Мы захватили не только тех, кто имел несчастье оказаться на борту корабля, но еще и торговцев, которые согласились помочь нам в приобретении плоти драконов для герцога. А раз они нарушили данное обещание, то, ясное дело, заслуживают того, чтобы отправиться с нами и оказывать нам любые услуги. В крайнем случае после возвращения в Калсиду за них можно будет потребовать выкуп. Курочка по зернышку клюет.
А потом, когда Гест подумал, что его мать наверняка щедро заплатила бы за свободу сына, калсидиец добавил:
— И не вздумай доставлять мне лишние хлопоты. Сейчас от тебя есть толк. Если будешь и дальше играть свою роль, я, конечно, тебя пощажу. Но попробуй только разозлить меня — мигом убью.
Гест в последний раз выжал рубашку, ощущая, как едкая вода пощипывает руки. Синяя ткань заметно поблекла: сейчас река была не слишком ядовитой, но еще несколько таких стирок, и лен расползется на тряпицы. Жаль. Эта рубашка была у Геста одной из самых любимых. Он с горечью вспомнил, что именно Седрик выбирал и материал, и портного.
Он встряхнул рубаху, и она заполоскалась на сильном ветру. Гест понес ведро к борту, чтобы вылить воду. И заметил другой корабль, одновременно с кем-то из калсидийских матросов.
— Нам навстречу идет судно! — прокричал вахтенный. — «Несокрушимый» корабль, такой же, как и наш!
Гест смотрел на судно, двигавшееся за счет быстрого течения реки и одного квадратного паруса. Он застыл, вцепившись в поручень, и слушал чужие возгласы и приказы капитанов. Оба явно не ожидали такого поворота событий. Сперва Гест захотел позвать на помощь и предупредить матросов встречного корабля о том, что здесь произошел бунт, все захватили калсидийские пираты, но предпочел предусмотрительно промолчать. Капитан и команда второго корабля были джамелийцами — и когда суда достаточно сблизились, Гест заметил, что они уже успели напороться на неприятности.
— Драконы! — заорал кто-то из джамелийцев. — На нас напали драконы! У вас на борту есть врач? Нам необходима помощь!
В корпусе корабля виднелись дыры, а часть фальшборта вообще исчезла. У вахтенного рука висела на перевязи, а на голове красовалась похожая на тюрбан повязка. Гест вытянул шею, стараясь рассмотреть все детали, но внезапно рядом с ним оказался калсидиец.
— Иди вниз. Сейчас же.
И Гест повиновался. Он шагал, как побитый пес, впереди своего хозяина, и его снова запихнули в чулан. Люк закрылся, и он понял, что его заперли. Он забился в угол и сел, откинувшись головой на переборку. Звуки, доносившиеся снаружи, как он уже успел убедиться, распространялись по всему кораблю. Гест навострил уши. Слов ему разобрать не удавалось, но, похоже, начались переговоры. Потом, как он и страшился, по палубе быстро протопали ноги, раздались команды, тяжелые удары — крики гнева и мучительные вопли, которые резко оборвались. Суматоха царила еще некоторое время, а Гест корчился в неведении, гадая, что же там такое стряслось и как это отразится на его собственной судьбе.
Ненадолго наступила тишина, а затем шум возобновился. Он услышал, как открывают другой люк. Заключенные в соседнем отсеке уже давно не голосили и не колотили по стенам. Гест предполагал, что им дают достаточно еды и воды, чтобы они не умерли, но не более того. Грохот заставил его заподозрить, что калсидийцы прибавили к своей коллекции новых заложников, за которых можно будет получить выкуп. Означало ли это, что они захватили корабль — или просто взяли пленных во время стычки? О, Са милостивый, да что же все-таки происходит?
Гест лег на бок, подтянув колени к груди и дрожа от холода. Он лихорадочно напрягал свой разум, пытаясь мыслить, как калсидийцы. Ну конечно же! Со встречного корабля им выкрикнули предостережение: что-то насчет драконов. Второй капитан нашел путь в забытый город! И теперь калсидийцы воспользуются полученными сведениями, чтобы добраться до цели. Они же так стремятся попасть в самое пекло. А на джамелийское судно напали драконы. Значит, Гесту суждено отправиться навстречу этой опасности.

Тинталья летела. Без особого изящества, без былой легкости, но летела. При взмахах крыльев из загноившейся раны струйкой сочилась жидкость. Каждое движение отдавалось болью. Зараза быстро распространялась по всему ее телу. Вокруг раны уже отслаивались чешуйки, так что открытый участок кожи становился голым и особо уязвимым. Если драконица долго спала, то при пробуждении ей трудно было открыть слипшиеся веки, да еще приходилось потом долго фыркать, удаляя из ноздрей слизь. Она постоянно была голодна, но сколько бы ни съедала, пища не придавала ей сил. Все давалось теперь с огромным трудом. Радость жизни покинула ее.
А приземление в Трехоге и вовсе обернулось катастрофой. Обессиленная Тинталья легкомысленно напала на мелководье на стадо речных свиней. Одну она поймала, но животное оказалось маленьким, и лакомиться им пришлось, стоя посреди ледяного течения. Попытка взлететь после этого провалилась. Трижды она яростно била крыльями, но каждый раз падала обратно в реку. Так и провела ночь в холодной воде.
Когда рассвело, драконица едва могла шевелиться. Густые кроны деревьев, нависшие над берегом, не позволили ей даже набрать высоту. Тинталья призвала на помощь всю свою волю, чтобы заставить себя брести по течению вверх. Только благодаря удаче в тот вечер ей в пасть попал гревшийся на солнце секач. Потом Тинталья заснула на узкой полоске тростника и ила. Еще два дня медленного продвижения по реке окончательно подорвали ее силы. Теперь она не гнушалась даже падалью. Вечером нашла для ночлега широкую песчаную косу, выступавшую за вездесущий лесной полог, — но сомневалась в том, что доживет до следующего утра.
Однако она проснулась. Исхудавшая от голода и движимая отчаянием, прекрасно понимая, что это ее последний шанс, лазурная королева подпрыгнула, взмахнув крыльями… и взмыла в небо.
Тинталья предельно сосредоточилась: ни в коем случае нельзя сбиться с пути. Каждый новый взмах требовал сознательного усилия и железной воли: она заставляла себя лететь вопреки боли и усталости. Вскоре придется снизиться и начать охоту. А после еды она разрешит себе краткий отдых. Ее тело уже сейчас недвусмысленно заявляло об усталости. Как же Тинталье хотелось приземлиться и лечь! Драконица с трудом преодолевала небольшое расстояние, и даже сейчас ее клонило в сон. Скоро она совсем ослабеет и не сможет сделать невероятное усилие, чтобы парить в воздухе. Если этот день настанет прежде, чем Тинталья достигнет Кельсингры, она умрет. И вместе с ней исчезнет весь драконий род: она так и не отложит несозревшие яйца. С того момента, как Тинталья увидела беспомощных калек, вышедших из коконов последних змеев, она знала, что стала единственной надеждой своего племени.
Ну до чего же обидно: ведь одна-единственная стрела вероломного человека обрекла на гибель все ее мечты. Порой — как сейчас, когда боль в боку разгоралась все ярче, заставляя мышцы тела ныть, — Тинталья находила убежище в ненависти. Драконица подпитывала ее планами и картинами мести. Она непременно выздоровеет, вернется в Калсиду и спалит все их жалкие городишки своим испепеляющим огнем. Тогда она насладится и убьет сотни — нет, тысячи — калсидийцев и навечно внушит людям страх перед гневом драконов.
С каждым движением крыльев Тинталья повторяла данные себе обеты. Она спалит их города и наводнит улицы вопящими людьми!
«Кельсингра уже близко», — подбадривала она себя. Конечно, этот древний город находится гораздо дальше Трехога, но она сможет туда добраться. Она должна. Порой, когда сон охватывал ее, Тинталья слышала голоса других драконов. Они нашли Кельсингру, создали новых Старших и разбудили город. Однако, бодрствуя, Тинталья никак не могла дотянуться до разума хоть кого-нибудь из сородичей. Лишь когда она находилась на грани полного изнеможения, их мысли пересекались с ее собственными. Однажды драконице показалось, что ее зовет Малта — она окликала Тинталью с тревогой и укоризной. Драконица попыталась ответить Старшей и приказать Малте готовиться к новому служению. Однако когда Тинталья пробуждалась, боль туманила ей сознание, делая невыносимо трудными такие простые вещи, как полет или охота. Хотя то, что чужим мыслям удавалось соприкоснуться с ее разумом, означало, что она почти достигла своей цели.
К счастью, дождь на время прекратился. И хорошо, что ей не надо двигаться против ветра. Эти слабые утешения немного грели Тинталью. Она равномерно взмахивала крыльями, но летела невысоко над водой, высматривая добычу, — и потому услышала громкий шум прежде, чем заметила его источник. При виде двух кораблей она испытала гнев. Суда были сцеплены, а матросы громко кричали и сбрасывали друг друга в воду. Всё как обычно: они не охотились ради мяса, а убивали себе подобных. Бесполезные, вонючие людишки! Их вой разгонит всю дичь в окрестностях. Именно в тот момент, когда Тинталье необходимо без особого труда выследить добычу, люди все осложнили! Теперь ни одно крупное животное даже не отважится приблизиться к берегу. Что там у них за бессмысленная ссора? Если бы у драконицы были лишние силы, она повернула бы обратно и плюнула в них ядом, дабы поквитаться за те неприятности, которые они ей причинили. Она низко пролетела над кораблями, а поднятый ею ветер заставил оба судна качаться. Людишки явно испугались, а Тинталья внезапно уловила запах, который поднял ей настроение.
Драконий яд!
Она захрипела, накренилась и сделала круг. Точно. На палубе одного из кораблей были потеки едкой кислоты и следы огня. Несомненно, это работа разъяренного дракона. А может, даже и нескольких. Тинталья принюхалась. Она не ошиблась: это определенно не метки Айсфира. Его острый запах был ей очень хорошо известен. К тому же следы отмщения на палубе не соответствовали его темпераменту. Корабль еще мог плыть, команде позволили сбежать. Стало быть, не Айсфир. Другие собратья. Выходит, грезы вели ее в нужном направлении. Драконы живы и парят в небесах над Кельсингрой. Значит, у них есть будущее.
Тинталья летела вдоль реки, оставив людишек позади: миновала плавный изгиб русла и последовала дальше, пока не оказалась у длинной илистой косы, покрытой прошлогодним камышом. Судьба послала ей подарок в виде стада речных свиней, которые выбрались на сушу, чтобы покопаться в корнях. Какое-то древнее воспоминание или, напротив, совсем недавний опыт заставил зверей испугаться, когда по ним скользнула гигантская тень. Завизжав, они бросились в реку. Тинталья откликнулась пронзительным кличем, вложив в него боль и голод, и слишком резко накренилась на больной бок. Она скорее упала, чем спикировала на стадо, широко расставив когтистые лапы. Правой она захватила одно из животных, крепко притянув его к себе под грудь. А затем настигла вторую свинью. Раздалось верещание — глаза Тинтальи налились кровью и стали яростно вращаться от натуги. Она набросилась на добычу и разорвала обеих свиней на окровавленные куски.
Когда предсмертные вопли стихли, Тинталья осталась на месте: она лежала на тушах, пытаясь восстановить дыхание. Неподвижность была единственным способом заставить боль утихнуть. Действительно, спустя некоторое время драконице полегчало, но боль все-таки была сильнее, чем прежде. Тинталья уже заметила, что с каждым днем мучительные приступы, вызванные неудачным движением, становились все невыносимее. Но свежая кровь пахла так аппетитно и теплое мясо добычи манило! С превеликой осторожностью, словно ее плоть была соткана из стеклянных нитей, драконица вытянула шею, чтобы захватить кусок свинины. Она проглотила его целиком, и голод пробудился с новой силой. В итоге алчность победила. Тинталья едва могла стоять, однако сумела передвинуться по вязкой земле так, чтобы дотягиваться до пищи.
Когда она доела последний кусок, ее охватила дремота. До ночи было далеко. До темноты можно было пролететь еще немало — однако она уже вымоталась. Тело ныло, а илистый берег казался таким холодным и мокрым. Тинталья переползла чуть выше, туда, где камыши не были примяты и испачканы ее кровавым пиршеством. Она с сожалением подумала, что если сейчас заснет, то останется здесь до утра. Ей не удастся проснуться вовремя, чтобы сегодня продолжить путь. Ничего не поделаешь, решила драконица. Она тихо улеглась, найдя наиболее приемлемую и безболезненную позу, и тотчас закрыла глаза.

Третий день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Рейала, смотрителя голубятни в Удачном, — 
Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге 

Шлю копию сообщения, доставленного посыльным от Уинтроу Вестрита Хэвена, капитана живого корабля «Проказница» и консорта королевы пиратов Этты Ладлак.
Прошу обратить внимание на то, что, судя по датам, данное письмо шло несколько месяцев, в чем нет вины гильдии.
Оно адресовано семейству Хупрус, но, похоже, предназначалось Рэйну и Малте Хупрус.

Моей сестре, Малте Хупрус (урожденной Вестрит), и ее супругу, Рэйну Хупрусу из семейства торговцев Дождевых чащоб 
Любезные сестра и брат! 
Если вы можете призвать вашу драконицу, то сейчас самое время. Увы, все мои усилия отыскать Сельдена оказались бесплодными. Жаль, что он не связался со мной, прежде чем начать путешествие по тем краям: я бы обеспечил ему сопровождение, подобающее высокородному Старшему и певцу драконов. С тяжелым сердцем сообщаю вам, что до меня дошли сведения о некоем «юноше-драконе», которые отчасти соответствуют описанию Сельдена, после того как он превратился в Старшего. Я одновременно и надеюсь, и опасаюсь, что им окажется наш младший братец. Мои упования связаны с тем, что, когда до меня дошли тревожные слухи, Сельден хотя бы оставался в живых, однако я очень боюсь, что он настоятельно нуждается в помощи. Беднягу превратили в раба и выставляют на потеху невежественным зевакам! Молю Са хранить его, где бы он ни был! Я пообещал немалое вознаграждение тому, кто доставит Сельдена ко мне живым. С сожалением вынужден добавить, что посулил также награду и за достоверные сведения о его гибели — обязательно подкрепленные доказательствами, ибо мне нужно точно знать, что с ним случилось, пусть даже известие сие и разобьет мое сердце. 
И о чем только думала наша матушка, отпустив Сельдена одного? Неужели никто из вас не понял, что он окажется лакомой добычей для любого проходимца? 
Проказница шлет приветы Альтии и Брэшену, если вы с ними вдруг встретитесь. Этта просит передать им, что наш Парагон Совершенный желает познакомиться с кораблем, в честь которого он назван. Лично я считаю, что он слишком мал, чтобы узнать об этой части своего наследия. Совершенный, конечно же, не согласился бы со мной и при случае поделился бы с мальчиком такими историями, какие в столь юном возрасте лучше не знать. 
Пожалуйста, помните, что здесь вам всегда будут рады. Мы все очень хотели бы снова вас увидеть. 
А если вдруг Сельден уже успел вернуться домой, то, ради Са, пришлите мне весточку как можно скорее. 
Когда я о нем думаю, то по-прежнему представляю себе мальчишку, у которого только-только начали расти передние зубы на месте выпавших молочных. 
Шлю вам самые теплые пожелания и надеюсь, что мое письмо найдет вас обоих в добром здравии. 
Ваш любящий брат Уинтроу 

Глава 10. Прикосновение Тинтальи

— Но мы проделали такой путь! — запротестовала Малта. — Наверняка ведь можно хоть что-то придумать? Прошу тебя!
Золотой дракон еще раз опустил голову и втянул в себя воздух, почти касаясь ее малыша носом. Драконья голова была настолько большой, что с этого расстояния Малта могла видеть только один его глаз. Ей показалось, что черный зрачок вращается. Дракон медленно опустил веко, потом снова поднял его. Их обдало порывом ветра, прилетевшего с реки. Малта с замиранием сердца ждала, что ей ответят. Она все еще не теряла надежды.
Накануне поздно вечером в купальне собралось несколько драконов. Но Элис предупредила гостью, что они захотят отдохнуть и будут недовольны, если им станут докучать вопросами. Потому сегодня Малта встала на рассвете и направилась на площадь, зная, что обычно драконы минуют ее, перед тем как подняться в небо и начать охоту, дабы утолить голод. Бедная мать взывала к ним, умоляя помочь ее младенцу. Некоторые драконы косились на нее, как на безумную нищенку. Другие ненадолго задерживались, чтобы склониться над малышом.
— От него пахнет Тинтальей, — сказала зеленая королева.
А рослый темно-синий самец на ходу заметил:
— Хотел бы я быть в родстве с Тинтальей!
Малта останавливала драконов — порой благодаря помощи хранителей — и, говоря с ними, чувствовала, что ее беды совершенно их не интересуют: эти существа думали лишь о том, как наполнить собственные желудки.
Теперь на ее пути остался один-единственный дракон. Стройная золотоволосая хранительница, явно сочувствовавшая матери, положила руку на его громадное плечо, словно ее прикосновение было способно сдержать такую махину. Малта ощущала, как в драконе закипает раздражение, но ее сердце переполняло отчаяние. Она сосредоточилась, сделала низкий реверанс и постаралась говорить предельно вежливо:
— Прошу тебя, о великолепный! Прошу тебя, гордый Повелитель Трех Стихий! Пожалуйста, помоги мне!
Золотой Меркор поднял голову и посмотрел на женщину с высоты своего огромного роста. Почти терпеливо он повторил то, что уже сказал ей:
— Никто из нас не состоит в достаточно близком родстве с Тинтальей, чтобы исполнить твою просьбу. Ее метки есть на тебе и твоем спутнике. Она превратила вас в Старших. Ваш ребенок унаследовал от родителей особенности создавшей вас драконицы. Чтобы мальчик выжил, Тинталья должна изменить метки так, чтобы он мог расти. — Меркор фыркнул, и Малте почудилось, что от его дыхания повеяло предсмертной тоской. А потом дракон и вовсе уж бестактно добавил: — Вам не следовало размножаться без дозволения Тинтальи.
— Что?! — в бешенстве воскликнул Рэйн.
Малта поспешно повернулась к мужу, пытаясь призвать его успокоиться, но Рэйн шагнул вперед. Гнев окутал его, подобно ледяному облаку. Малта скорее почувствовала, чем увидела, как несколько хранителей придвинулись к своим драконам поближе. Было ясно: речи Меркора стали новостью и для них тоже. Она бросила взгляд через плечо и увидела в глазах одной из девушек искры ярости. Тимара — да, так ее звали.
— Без дозволения Тинтальи? — повторила крылатая девушка негромким, но полным возмущения голосом.
Элис неожиданно для себя вмешалась. Она вскинула руки в надежде утихомирить Старших или хотя бы убедить их не давать воли бессильному раздражению:
— Малта, позволь мне сказать пару слов.
Она шагнула вперед, чтобы оказаться между Рэйном и Меркором, словно ее хрупкая фигурка могла защитить Старшего от драконьего гнева. Глаза Меркора начали вращаться быстрее, и в них появились крошечные красные проблески. Малта крепче прижала к себе Фрона и схватила Рэйна за руку. Он обнял их обоих, но не дал жене отступить. Юная хранительница дракона застыла на месте, кусая губы.
Элис нервно посмотрела на них и заговорила громче:
— О золотой Меркор, самый великодушный и прекрасный из всех драконов, источник мудрости и силы, умоляем тебя: будь к нам снисходителен. Сказанное тобою поразило нас, а потому позволь нам кое о чем спросить. Поверь, мы стремимся исключительно к пониманию.
Элис выпрямилась во весь рост. Даже в облачении Старших эта женщина из рода торговцев казалась низенькой и пухлой по контрасту с окружавшими ее Старшими, высокими и изящными. Малта неожиданно осознала, что тело этой рыжеволосой исследовательницы из Удачного, в отличие от хранителей, нисколько не изменилось. Однако драконы явно относились к ней уважительно. Элис определенно лучше других умела с ними ладить. Внутри у Малты все так и кипело: она была переполнена не только страхом, но и возмущением, однако сумела обуздать свои чувства и не издала ни звука. Элис удалось заинтересовать золотого дракона, когда тот уже готов был взлететь. Меркор уставился на молодую женщину — и Малта могла поклясться, что удовольствие, вызванное комплиментами, исходит от его золотой чешуи, будто жар от плиты.
— Задавай свои вопросы, — разрешил он.
Малта стиснула руку Рэйна. Она ощущала, как напряжены мышцы мужа, и понимала, насколько ему трудно. Супруги столько дней с нетерпением ждали, чтобы драконы наконец поговорили с ними, — но, похоже, те могли утверждать только одно: Фрон должен умереть. Неужели они проделали столь долгий и опасный путь, чтобы услышать то, чего так боялись с самого рождения малыша? Малта посмотрела на личико младенца. Ее сын был закутан в одеяние Старших, которое должно было защищать его от холода и сырости, — однако даже сейчас ему было зябко. Драконья чешуя Фрона ярко очерчивала его брови и нос, а человеческая плоть под ней имела блекло-серый оттенок. А до чего бедняжка исхудал! Ручонка, выпроставшаяся из-под одеяльца и сжавшая ее палец, напоминала когтистую птичью лапку, а не пухленькие пальчики младенца. Боль, гораздо более острая, чем любое телесное страдание, пронизывала Малту всякий раз, когда она смотрела на сына. Этот кроха за всю свою коротенькую жизнь не знал ни секунды покоя.
Тем временем Элис заговорила:
— Уже много поколений жители Дождевых чащоб теряют своих детей, поскольку те рождаются не такими, как все. У выживших проявляются некоторые черты Старших — нечто подобное мы видим и на древних гобеленах, но позже эти младенцы тоже умирают. Торговцы считают подобную участь платой за обитание в Дождевых чащобах. Однако там нет драконов, которые могли бы обрекать детей на такие изменения. Мудрый Меркор, объясни, почему они болеют и страдают?
Золотой дракон вскинул голову и посмотрел куда-то вдаль. Был ли он погружен в размышления или просто хотел, чтобы жалкие людишки отстали от него, позволив уже подняться в воздух и вернуться к охоте?
Наконец он неторопливо произнес:
— Люди подвержены влиянию драконов. Прежде мы намеренно меняли некоторых из вас, чтобы превратить в своих спутников и слуг. Человеческая жизнь была настолько короткой, что нам почти никогда не удавалось достигнуть своей цели. И потому мы допускали изменения лишь у тех, кто больше других подходил для нас самих. Но вскоре люди поняли, что любой контакт с драконами и со всеми предметами, связанными с ними, может изменить любого человека до неузнаваемости, причем не всегда благотворно. Тогда те, кто искренне мечтал приблизиться к драконам, создали эти города и полностью их обустроили. Старшие обитали рядом с нами и наслаждались служением нам. Они ценили свой новый облик. А те, кто не желал перемен, заходили в наши города крайне редко, поскольку знали, чем это может грозить. Здесь, в Кельсингре, жили Старшие. Обычные люди обосновались на дальнем берегу реки. Были и те, кто предпочел пасти скот или разбивать сады на этом берегу, но вдали от пронизанных Серебром каменных стен Кельсингры. Об опасности было известно каждому. Кое-кто шел на такой риск, но делал это по доброй воле. Мы никогда не вредили людям намеренно.
Малте показалось, что, рассказывая все это, золотой дракон призвал на помощь заключенные в камнях воспоминания. Она была заворожена: ясно видела и слышала то, о чем повествовал Меркор. В мгновение ока она очутилась на площади, запруженной народом. Горожане оживленно беседовали, наслаждаясь весенним солнцем. Старший в серебряных перчатках, на пальцах которого повисли три искусно сделанные марионетки, что-то прокричал трем стройным женщинам, державшим в руках сверкающие трубы. Вот одна из них поднесла музыкальный инструмент к губам и залихватски просвистела ему ответ, развеселив прохожих. Сквозь толпу Старших неспешно прошествовал фиолетовый дракон с серебряным узором на крыльях. Он был облачен в изящную золотистую сбрую, покрытую тысячами крошечных круглых бубенцов. Люди расступались перед ним, и многие Старшие выкрикивали приветствия или отвешивали поклоны, когда дракон проходил мимо них. Бубенцы издавали мелодичный нежный звон. Был ли то предок Меркора? Великолепная сцена изобилия и процветания поблекла — и Малта снова перенеслась в настоящее. Она поежилась от ветра и продолжила слушать золотого самца.
— Когда драконы и Старшие покинули этот мир, другие люди пришли в земли, где мы когда-то процветали и благоденствовали. Вы обнаружили магические творения Старших и поселения, где они жили вместе с драконами. Вы прикасались к их изделиям и жили там, где обитали наши предки. Там сохранилось достаточно следов, чтобы вы стали меняться. Однако изменения эти случайны, никем не направляемы, а потому зачастую неприятны для вас. Вспомни только, какими были наши хранители, когда они еще только решили нам служить: искореженными близостью чего-то драконьего, но лишенными подлинных черт Старших. Благодаря крови драконов мы привязали хранителей к себе и смогли придать им новый облик, более приятный глазу. В наших жилах течет некоторое количество Серебра, и мы наиболее могущественны, когда наша кровь им богата. Но даже сейчас, страдая от его отсутствия, мы обладаем достаточным могуществом, чтобы преображать людей в Старших ради служения нам. Да, мы превратили хранителей в новых Старших — и если позже кто-то из них попытается обзавестись потомством, то сумеем переделать их детей по своему разумению. Но ни один дракон не может изменить то, что начал другой дракон, так же как ни один смертный не способен изменить черты чужого ребенка. Тинталья, возможно, сумела бы исцелить сына Малты и Рэйна. Мы же бессильны.
В тоне Меркора напрочь отсутствовали сожаления или извинения. «Интересно, — отстраненно подумала Малта, — способны ли драконы вообще допустить мысль о том, что можно сожалеть о своем поступке или чувствовать ответственность за боль, причиненную их небрежностью?» Внезапно ее страх исчез, и осталась одна только ярость. Если ее сын умрет, то какая разница, что сотворит Меркор? Она оттолкнула Элис и замерла перед золотым самцом. Она почувствовала, как краснеет от гнева, и поняла, что ее чешуя и гребень на лбу стали ярче.
— Но я ведь ни о чем подобном не просила! — Ее глубокий голос был полон гнева и печали. — Тинталья не спрашивала разрешения, когда подвергала изменениям меня и Рэйна. И конечно, нас никто не предупреждал о том, что из-за этого может пострадать наш ребенок! Преображение принесло нам красоту и радость, однако мы не согласились бы на это, если бы знали цену! И я никогда не получала крови Тинтальи! При чем же здесь она?
Дракон наклонил голову и пристально посмотрел на Малту. Его черные глаза вращались: в грозном водовороте искрились серебряные отблески. Но его слова прозвучали скорее задумчиво, нежели сердито:
— Ты в какой-то момент была рядом с ней. Ты гладила ладонью драконицу в коконе? Или, может, разделяла с ней долгие размышления, вдыхала тепло ее дыхания?
Вместо жены ответил Рэйн. Он негромко произнес:
— Мы с Сельденом были свидетелями того, как Тинталья вышла из кокона. Воздух наполнился драконьими миазмами. Мы оба их вдыхали.
— Я тоже была в том помещении, — добавила Малта. — И Са свидетель: я разделяла ее мысли в то время. Но…
Меркор вдруг нетерпеливо фыркнул, не дав ей договорить. Он уставился в утреннее небо, словно ему невыносимо хотелось взлететь и начать охоту. Остальные драконы уже парили в вышине. Малта чувствовала, что и Меркор здесь тоже надолго не задержится. Когда взгляд золотого гиганта обратился к женщине, его огромные агатовые глаза замедлили вращение. Время словно бы остановилось, пока дракон рассматривал ее… А потом тоном, в котором сквозили глубокое недоумение и любопытство, он спросил:
— Почему ты задаешь столько вопросов, Малта Вестрит Хупрус? — Малта догадалась, что, называя ее полным именем, Меркор пытается мягко добиться от нее правдивого ответа. — Тебя целенаправленно коснулись Серебром. Запах магии окутывает тебя, заставляя меня жаждать его. Мне кажется, что ты должна и сама очень хорошо знать все ответы.
— Что ты имеешь в виду? Тинталья отметила меня синевой, а вовсе не серебром! — Она вытянула вперед свои чешуйчатые руки, пытаясь понять смысл его слов.
Меркор презрительно прищурился:
— Ты носишь на затылке метку Серебра. Я до сих пор чую на тебе его аромат, хотя отметине уже много лет. Кто-то коснулся тебя, умело и целенаправленно, а потом отправил выполнять великую миссию. — Дракон потянулся к женщине, и она увидела в его сверкающем черном глазу собственное потрясенное лицо. — Откуда у тебя взялось Серебро? Ты должна знать, как остро мы в нем нуждаемся! Ты пришла к нам просить об услуге, но прячешь от нас источник того Серебра, что положило начало твоему преображению!
Малта стремительно поднесла руку к затылку.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь! — заявила она смятенно.
Но на самом деле она знала о располагавшихся там пятнышках, заросших серебряной чешуей, каждое размером с подушечку пальца. Никогда прежде Малта не связывала эту отметину с драконами. Она помнила, что серебряный след появился на ее теле, когда семья Вестрит спустила на воду Совершенного. Это произошло задолго до того, как враги захватили Удачный и ей пришлось бежать в Дождевые чащобы, где она в конце концов очутилась в палате с окуклившимся драконом. Но метку нанес не дракон. Она винила Тинталью во многих вещах, но не в этом.
Рэйн подал голос в защиту жены:
— Эти метки были на Малте всегда. Это родимые пятна. Когда я увидел их в первый раз, это были просто сероватые кляксы. Серебряными они стали от изменений. Я не лгу. Мы ничего от тебя не скрываем, великий дракон. Все, что мы имеем, — твое, если только ты спасешь нашего ребенка. Возьми мою жизнь, съешь меня прямо тут, если хочешь, но позволь моему сыну узнать хоть миг покоя и умиротворения!
И мужчина, которого Малта любила больше жизни, рухнул на колени, подставляя золотому самцу свою склоненную голову.
— Нет, только не это! — простонала Малта, зная, насколько голоден дракон.
Однако Меркор не нанес удар. Наоборот: он застыл, будто каменный. Хранители молчали. Сильве прижимала ладонь к плечу своего дракона, а Элис зажала себе рот обеими руками, словно сдерживая вопль ужаса.
А потом дракон медленно отвернулся.
— Вы считаете свое объяснение правдивым, но, боюсь, просто ничего толком не знаете. Старшие Тинтальи, повторяю: я не могу исцелить вашего ребенка. Но если вы преданы драконьему роду… — Меркор задумался и неожиданно громогласно протрубил, отдавая приказ всем присутствующим хранителям: — Отыщите нам Серебряный колодец! Эта женщина — доказательство того, что он где-то есть! Кто-то коснулся Серебра и поделился с ней магическим веществом. Если мы хоть немного вам дороги, задайтесь этой целью! Спешите! Ибо, покуда колодец не найден, магии Старших не будет и ни один дракон не сможет жить полноценной жизнью. Найдите нам колодец!
— А если мы это сделаем, ты спасешь моего малыша? — Малта отважилась поторговаться.
Она ничего не знала про Серебро. Но такое обещание было ее последней надеждой.
Дракон снова посмотрел на нее:
— Я уже сказал тебе. Твоего сына излечит только Тинталья. Позови ее, Старшая. Поведай лазурной королеве о своей беде — и, возможно, она проявит к тебе благосклонность. — Он отвернулся, а Сильве быстро убрала руку и шагнула в сторону. Не глядя на Малту, Меркор добавил: — Но не слишком надейся. Тинталья не прилетела к нам, когда мы в ней нуждались. Если она ведет себя подобным образом с соплеменниками, то вряд ли пойдет навстречу Старшим.
У Малты ком подкатил к горлу. Ей стало трудно дышать. Понимает ли Меркор, что только что приговорил ее малыша к смерти? Осознает ли он, что это для них значит? Дракон опять взглянул на женщину, а его стройная хранительница покачала головой. До Малты долетело мимолетное сочувствие Меркора: он жалел Фрона, как мог бы пожалеть увядший цветок. Дракон не понимал ее муки.
— Неужели никто из вас не может… — начал было Рэйн, но Малта оборвала мужа.
— Нам пора, — прошептала она. — Чему быть, того не миновать. Давай просто побудем где-нибудь с Фроном.
Она пошла прочь — не столько от Рэйна, сколько от хранителей и золотого дракона. Есть вещи, которые невыносимы, и внимание посторонних только усиливает их тяжесть. Внезапно ее стал бить озноб, и она ничего не могла поделать с нервной дрожью. В следующий миг Рэйн догнал Малту: он обхватил жену и ребенка рукой, направляя ее неверные шаги. До них донеслись разговоры хранителей, но она не оглянулась. Они с Рэйном бессильны. Они могут только быть со своим мальчиком — оставаться рядом с ним до самого конца, до его последнего вздоха. Значит, так они и поступят.

— А ну-ка выходи! Немедленно! — рявкнул калсидиец на Геста так, словно тот сам пожелал остаться в трюме после восхода солнца.
Гест вынырнул из полудремы, как только его чулан открылся, однако двигаться быстро у него спросонья не получалось. Поднявшись на палубу, Финбок еще продолжал подслеповато моргать. По его ощущениям, было раннее утро — и в качестве приятного разнообразия дождь пока не намечался. Гест осмотрелся, пытаясь оценить обстановку. Корабль медленно плыл вверх по течению, гребцы мерно взмахивали веслами. Второй «несокрушимый» корабль следовал за ними. Гест на миг задержал взгляд на том судне, гадая, завербовали калсидийцы его матросов в союзники или же попросту взяли в плен.
Тюремщик заметил его любопытство.
— На что это ты там пялишься? — Он отвесил Гесту оплеуху, а потом ткнул пальцем вперед. — Вот куда надо смотреть!
Увидев то, на что ему указывали, Финбок от изумления разинул рот. Они приближались к невысокой отмели из поросшего травой ила. Среди камышей, как громадный синий кот, свернулся спящий дракон, ярко сверкающий на солнце. Калсидиец тихо пробурчал:
— Мы его убьем. Но нам нужно быть в курсе всего, что тебе известно о драконах. Скажи, у него есть уязвимое место? Если эта тварь проснется раньше, чем нам удастся нанести ей смертельную рану, то как она отреагирует на нападение?
Гест пожал плечами:
— Понятия не имею. Я никогда не пробовал охотиться на драконов. Да ты посмотри на его размеры! Только безумец осмелится на такое!
Убийца бросил на него угрожающий взгляд, и мысли Геста сразу приняли иное направление. Итак, что же ему известно? Лишь то, что он слышал от других. Он откашлялся и произнес более спокойным тоном:
— Когда калсидийцы захватили Удачный, прогнать их нам помогала драконица. Такая же синяя, только поменьше. Она могла выплевывать кислоту, обычно в виде тумана, который окутывал ряды солдат. Иногда драконица направляла кислотную струю прямо на человека. А еще у нее на лапах были острые когти. Но я просто рассказываю то, что мне говорили люди. Сам я не видел, как драконица сражалась, поскольку мне не довелось оказаться в той части города.
Если честно, то в те дни Геста Финбока вообще не было в Удачном: они с матерью бежали в загородное имение. Настолько далеко вглубь материка грабители не проникли.
— Толку от тебя никакого!
Калсидиец досадливо отмахнулся от Геста и повернулся к своему спутнику. Эти двое общались на калсидийском, то ли не подозревая, что пленник свободно владеет этим языком, то ли не беспокоясь о том, что он может их понять.
— Мы причалим ниже по течению, высадимся и потихонечку подкрадемся к нему. Дракон гораздо крупнее, чем мы ожидали, руководствуясь докладами наших шпионов из Дождевых чащоб. Вперед отправим двух лучников. Пусть целятся в глаз: думаю, нам удастся убить эту тварь, пока она спит. Если вдруг проснется, посылайте всех остальных с пиками.
Его соотечественник покачал головой:
— Но, лорд Дарген, это же очень опасно. Когда мы захватывали второе судно, то потеряли слишком много людей. И без того пришлось распределить команду по двум кораблям. Даже если вы возьмете с собой лучников и прочих, у кого есть оружие, нападение может оказаться неудачным, а мы лишимся матросов. Стоит ли так рисковать ради дракона?
Лорд Дарген — вот как, оказывается, звали этого типа — воззрился на собеседника, как на идиота:
— Мы здесь ради дракона. Чтобы убить его, разрубить на части и доставить в Калсиду. — Он усмехнулся. — А что касается риска, то да — мы можем погибнуть тут или где-нибудь еще. А вот наши близкие точно умрут, пока мы будем придумывать способы спасти собственные шкуры. Хватит уже пустопорожних разговоров. Каждый человек движется к смерти с самого своего рождения. Единственное, на что надо надеяться мужчине, — это на то, что его род продолжится и его имя сохранится в памяти потомков. Если я в ближайшее время не положу к ногам герцога драконью плоть, у меня просто не останется будущего. Поэтому я рискую своей жизнью. Кроме того, в случае успеха память обо мне будет жить вечно. Причаливайте к берегу. Я лично возглавлю отряд. А моего слугу, — он кивнул на Геста, — отправьте обратно в его конуру. От него все равно нет никакой пользы, и я не хочу, чтобы он болтался у нас под ногами.
Второй калсидиец схватил Геста за локоть и рванул в сторону. Когда Финбока бесцеремонно столкнули в трюм, не позволив даже воспользоваться трапом, он понял: второй калсидиец хотел бы обойтись так и с самим Даргеном, но, не имея подобной возможности, срывает свою злость на пленнике.
— Ага, стало быть, Дарген! — пробормотал Гест, вставая. — Теперь я знаю твое имя! У меня есть нить, которой я воспользуюсь, чтобы расквитаться с тобой. Погоди, я тебе отомщу!
Гест произнес свои угрозы вслух, но в холодной деревянной клетушке они прозвучали так же бессильно, как угрозы ребенка в адрес отца, отправившего его в детскую. Гест устроился в углу, обхватив руками колени, и постарался не думать о том, что с ним будет, если дракон рассвирепеет и набросится на корабль. Молодой человек чувствовал себя крысой, которую загнали в угол. Он никогда не предполагал, что умрет, утонув в реке. Да еще в такой ледяной воде.

Тинталья подняла голову и распахнула глаза. Драконицу страшно возмутило, что кто-то посмел приблизиться к ней, пока она спала. Люди с поднятым оружием столпились рядом! Она вскочила, хлеща туда-сюда хвостом, и взревела от острой боли, пронзившей все ее тело. Рана открылась, и по боку потекла струя гноя.
— Оставьте меня! — потребовала она, обращаясь к воинственно настроенным мужчинам.
Однако лучники уже сделали первый выстрел. Тинталья замотала головой, но три стрелы все-таки попали ей в морду. Они со стуком отскочили: одна пришлась в гребень на лбу, а две другие угодили прямо под глаз. Было ясно, что люди целились именно туда, и Тинталья поняла, что ее хотят убить. Она развернулась к ним боком, подставляя под стрелы надежно защищенные чешуей части своего тела. Одновременно драконица махнула хвостом — и лучники рухнули наземь, тщетно пытаясь спастись бегством. Но она заметила, что к ней уже мчатся новые противники. Они пытаются ее окружить!
Рослый мужчина выскочил вперед с пикой наперевес. Его лицо застыло в гримасе страха и решимости. Руководствуясь памятью предков о подобном нападении, Тинталья не стала подниматься на задние лапы и открывать уязвимое брюхо. Крылья она плотно прижимала к туловищу, чтобы нападающие не увидели ее воспалившуюся рану и не догадались о слабости. Вместо этого драконица запрокинула голову на длинной шее, а затем резко выбросила ее вперед, открыв пасть, чтобы выпустить облако яда.
Однако из широко открытого зева ничего ужасного не вылетело. Из-за долгого недомогания у Тинтальи не осталось яда. Воины скорчились. Кто-то завопил, когда туманная слюна накрыла весь отряд. Но спустя мгновение люди догадались, что остались целы и невредимы, и радостно заулюлюкали, кинувшись на Тинталью в отчаянной атаке.
Она приказала себе храбро встретить нападающих яростным ударом хвоста. Движение вышло неуклюжим, как у раненого бизона: прихрамывая, она отвернулась от противников. Они налетели на драконицу, тыча ее своими копьями и громко крича. В их мыслях она могла прочесть только страх, ликование и жажду крови, словно ей пришлось схлестнуться со стаей шакалов. Тинталья опять взмахнула хвостом, сшибая некоторых с ног, но остальные отпрыгнули назад, издевательски хохоча.
— Вы заплатите за это! — прорычала она.
И уловила изумление, исходившее от двух лучников. Они явно не ожидали, что дракон может говорить. Однако все прочие были глухи к ее словам, как и большинство смертных. Враги в очередной раз налетели на нее, стуча своими бесполезными копьями по ее прочной чешуе. Тинталья взревела, намереваясь наброситься на врагов и раздробить их своими челюстями. Но одно из копий отскочило от ее века, заставив Тинталью испытать всплеск ужаса. Они способны ее убить! Перед нею не пастухи, пытающиеся отогнать дракона от стада, и не охотники, сражающиеся за свою добычу. Эти люди явились сюда не просто так.
Тинталья затрубила и с удовольствием увидела, как некоторые из нападавших поспешно бросились наутек. Но другие принялись воинственно размахивать копьями: они и не думали отступать.
У Тинтальи не было выбора. Она заковыляла навстречу наглецам: сначала с трудом, а потом — разогнавшись и дергая головой из стороны в сторону. Какого-то человека она отбросила в камыши, а другого раздавила. Она наступила на орущего врага и мстительно подвинула лапу так, чтобы ее когти впились в него поглубже.
Когда драконица расправилась с противниками, перед ней остался лишь один путь — в реку. Она не могла взлететь: ей необходимо было время, чтобы разогреть мышцы, и свободное пространство для самого первого, очень болезненного подскока. Тинталья громко затопала, хлестнула хвостом и с радостью услышала позади чей-то вой. Оглядываться она не стала. Пусть лучше им кажется, что она просто гневно удаляется, а не спасается бегством.
Ее ждала река, и Тинталья решительно прошлепала по илистому берегу. Враги пришвартовали корабли чуть ниже по течению. Значит, люди прекратили враждовать друг с другом и объединились, чтобы напасть на нее! Драконице хотелось уничтожить оба судна, однако она не была уверена в своих силах, а потому погрузилась в воду по грудь и направилась в обратную сторону. Если они пожелают продолжить охоту, им придется вернуться на корабли и сесть на весла. А уж Тинталья, конечно, сумеет дать злоумышленникам отпор: перевернет утлое суденышко или хотя бы сломает один ряд весел.
Она услышала их раздосадованные крики у себя за спиной. Копье подняло фонтан брызг совсем рядом с ней, стрела попала в хвост, на мгновение застряла между двумя чешуйками, а потом упала. Глупые насекомые! Да как они посмели! Не будь Тинталья уже ранена, от них самих и их жалких кораблей не осталось бы ничего, кроме дымящегося мяса и расколотых досок!
Драконица сделала еще шаг, но неожиданно речная вода проникла под ее плотно прижатые к туловищу крылья. Тинталья вздрогнула и яростно затрубила от ядовитого поцелуя ледяного потока, разъедающего рану. Рванувшись вперед, она упала на колени: мучительная боль пронзила ее насквозь. Враги на берегу завопили и заулюлюкали, будто обезьяны. Они с интересом наблюдали за тем, как Тинталья тонет, не удержавшись на лапах. Она обернулась к ним и мысленно отправила врагам свое последнее послание:
Вы все умрете! Даю вам слово дракона. Любой человек, посмевший напасть на одного из нас, умрет! 
Она постаралась, чтобы вспышка гнева разнеслась как можно дальше, отправляя отчаянную весть драконам Кельсингры. Но Тинталья не знала, услышали ли ее: она лишь чувствовала, как боль вгрызается в тело все глубже, а едкая вода высасывает из нее жизнь.

Пятый день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От руководства гильдии Голубиной почты — 
выражение благодарности 
Вывесить во всех отделениях гильдии 

Мы рады объявить об оказании высокой чести Эреку Данварроу, бывшему смотрителю голубятни в Удачном и мастеру-почтовику, пользующемуся заслуженным уважением в гильдии. Нижеследующим мы признаем его немалый вклад в улучшение пород голубей в Удачном. Его стараниями были выведены особо выносливые птицы, отличающиеся высокой скоростью полета. 
За особые заслуги Эрек Данварроу получает от гильдии премию в размере шестидесяти серебряных монет, а также отныне в его честь все птицы данной породы и окраса будут именоваться данваррами. 

Глава 11. Серебро

— У подножия холмов есть чудесные дома. Размером они, правда, поменьше, но зато вид из окон открывается просто потрясающий. И до охотничьих угодий оттуда совсем недалеко.
Последний аргумент Карсон добавил уже с меньшим энтузиазмом, ибо знал, что охота не входит в число любимых занятий Седрика. Он повернул голову в сторону гор и скал, начинавшихся за окраиной города, и тоскливо посмотрел на лесистые склоны.
— Ясно. Эти дома находятся ближе к диким местам. И дальше от всего остального, — отозвался Седрик с грустной улыбкой.
— Дальше только от реки, — возразил Карсон, — зато ближе ко всему, что нам сейчас необходимо для самостоятельной жизни. На холмах водится много дичи: сами драконы предпочитают охотиться на более открытой местности. И там есть деревья, на которых растут орехи и плоды. Я уж не говорю про кустарники с ягодами. Припасы, которые капитан Лефтрин доставил из Кассарика, рано или поздно закончатся. И надо задуматься об этом уже сейчас, не дожидаясь, пока от них не останется ни крошки. Нам стоило бы заготавливать мясо впрок и искать другие источники пищи, потому что…
— По-моему, я уже где-то слышал это раньше, — отозвался Седрик.
Карсон замолчал на середине тирады и рассмеялся:
— Знаю. Я вечно повторяю одно и то же. Обычно обращаясь к тебе, потому что порой начинает казаться, что только ты один ко мне и прислушиваешься. Другие хранители ведут себя как дети: живут сегодняшним днем.
— Ошибаешься. Просто они наслаждаются коротким перерывом в нашей рутине. Сам посуди, ребята трудятся на пристани, выслеживают дичь и выполняют кучу твоих заданий. Хранители ведь действительно очень юные, Карсон. А теперь у них, как по волшебству, появились чай, варенье и сухари. Дай им немного отдохнуть, а потом я помогу тебе уговорить кого-нибудь отправиться на долгую охоту в те самые холмы. Не забывай и о нас самих, Карсон. Между прочим, я хотел показать тебе один дом. Думаю, он тебе понравится.
— Дом? — Карсон наклонил голову к плечу и ухмыльнулся. — Или роскошный особняк?
Седрик, в свою очередь, смущенно пожал плечами:
— Ну, любое здание в Кельсингре непременно покажется тебе роскошным. Дождевые чащобы приучили вас к скромности. Пару дней назад я прогуливался по одной улице, и она меня заинтриговала. Там действительно были огромные сооружения, даже по меркам Удачного. Но я нашел уютный дом с оранжереями, покрытыми прозрачными крышами. В общем, если мы там поселимся, то сможем сами себя прокормить.
— Если бы у нас еще были семена… А, ладно. Давай-ка посмотрим, — согласился Карсон, поймав укоризненный взгляд Седрика. — Наверное, ты прав. Лефтрин ведь сказал, что оставил заказ на семена, цыплят и тому подобное. Хотя, признаться, я никогда не думал, что буду ухаживать за садом. Или выращивать птиц…
— А я никогда не предполагал, что стану Старшим, — парировал Седрик. — Карсон, у нас впереди целая жизнь, и мы вправе попробовать что-нибудь новое. Мы можем заниматься огородничеством или разводить скот…
— Или охотиться.
— Верно. А вот и та самая улица! Кельсингра отличается слишком запутанной планировкой и чересчур вытянута вдоль берега! Стоит мне решить, что я знаю весь город, как я натыкаюсь на очередную площадь, которую надо осмотреть. По-моему, нам вверх… Или, наоборот, надо спуститься вниз?
Карсон добродушно засмеялся:
— Ты не обратил внимания, открывался ли оттуда красивый вид? Если да, то он будет выше.
Карсон остановился, наблюдая, как юноша озирается по сторонам, и поправил воротник туники. Надо признать, что одежда, подобранная для него Седриком, оказалась весьма удобной. И теплой. Да и весила она меньше его кожаного костюма. Он посмотрел на свой ярко-синий плащ, напоминающий крылья попугая. Наряд Старшего. Хорошо хоть сапоги ему достались коричневые. И такие невесомые, что он вообще не ощущал их. Странно, но ноги в них не мерзли, а в ступни не врезались камни. Широкий коричневый пояс тоже был изготовлен Старшими, как и спрятанный в чехол нож, закрепленный на ремне. Лезвие было сделано не из металла. Карсон даже не представлял, что это за материал такой, больше похожий на синюю обожженную глину; однако нож оказался острым как бритва и до сих пор нисколько не затупился. Еще одна загадка!
Чем тщательнее хранители исследовали Кельсингру, тем больше удивительных вещей они находили. Конечно, в основном особняки, лавки и общественные здания были пустыми, как будто горожане спешно собрали свои пожитки и уехали. Но в некоторых районах им попадались дома попроще, где обнаруживались самые разнообразные вещи Старших. Немало изделий из дерева, свитков и книг рассыпалось в прах прямо на глазах. Тем не менее часть тканей уцелела, а особенно прочными оказались те материалы, из которых были изготовлены туники и плащи. Примеряя изящные кольца и ожерелья, юные хранители уподоблялись богатым торговцам Удачного. Такое поведение вызывало у Карсона беспокойство, хотя он и не мог внятно объяснить причину этого чувства. Вдобавок ему было неловко решать, какой именно дом им с Седриком следует выбрать. Сперва они заняли общие покои над драконьими купальнями, и даже в этой аскетичной комнате охотник, непривычный к роскоши, корил себя за ненужное сибаритство. И сейчас Карсон не совсем понимал, зачем Седрику понадобился просторный особняк. Но если парню так хочется — то пусть, он, конечно же, этого заслуживает.
Карсон посмотрел на любовника и невольно улыбнулся. Седрик, неторопливо шагающий по улице и изучающий каждый дом, выглядел сосредоточенным и настороженным, как следопыт. Переезд в Кельсингру пошел ему на пользу. Карсон и сам был человеком опрятным и по мере сил стремился к чистоте, но Седрик возвел это в ранг настоящего искусства. Волосы юноши мерцали в солнечных лучах и напоминали о блестящей чешуе его Релпды. Драконица не оставила без внимания глаза, кожу и даже ногти своего хранителя: теперь они приобрели оттенок червонного золота. Сегодня Седрик, щеголявший в черных сапогах, подчеркнул это мягкое сияние туникой и рейтузами — синими, с металлическим отливом. Широкий черный пояс придавал юноше стройности. Одежда Старших была такая прочная и удобная, что, по мнению Карсона, каждому из хранителей вполне хватило бы только одного ее комплекта. Однако Седрик превратил свой гардероб в настоящую радугу и с невыразимым удовольствием менял наряды, порой по нескольку раз в день. Пусть Карсон и не понимал подобного увлечения тряпками, но это не уменьшало того наслаждения, с которым он наблюдал за своим партнером. Седрик почувствовал взгляд Карсона и, повернувшись, вопросительно посмотрел на охотника.
— В чем дело? — произнес он.
Улыбка Карсона стала шире:
— Да ни в чем. Просто любуюсь тобой.
Щеки Седрика залил румянец, сделавший его одновременно и юным, и привлекательным. Юноша явно покраснел от удовольствия, вызванного комплиментом Карсона, но и сам охотник был впечатлен. Он подтолкнул Седрика локтем, а потом обнял за плечи.
— Ну и где же тот дом, который ты облюбовал? — добродушно поинтересовался он, чувствуя, что если бы сейчас Седрик объявил, что желает поселиться во всех особняках Кельсингры сразу, он бы в лепешку расшибся, лишь бы только осуществить желание молодого человека.
— Погоди! — оборвал его Седрик.
Он поднырнул под руку Карсона и бросился прочь. На мгновение Карсону стало обидно, но он почти сразу же понял, что любовник вовсе не хотел причинить ему боль. Карсон тряхнул головой и последовал за юношей.
Они находились в районе, отличавшемся весьма причудливой архитектурой. Почти на каждом перекрестке красовались фонтан, статуя или площадка для отдыха. Все строения здесь, по понятиям Карсона, могли считаться дворцами, но Седрик целенаправленно двигался вниз, игнорируя величественные особняки. Он миновал площадь со статуей женщины, льющей воду из кувшина, и решительно свернул на улицу с более скромными домами. Тут заканчивались просторные проспекты, по которым могли свободно разгуливать драконы, и начинались извилистые, хотя и широкие, улицы. Строения тут тоже были не такие огромные. Надо же, Карсону и в голову бы не пришло, что его щеголя-возлюбленного могли привлечь столь скромные жилища.
А Седрик двигался очень странно: он не смотрел на изящные здания взглядом оценщика, но словно бы блуждал в потемках. Внезапно Карсон догадался: Седрик похож на путешественника, который попал в незнакомый город и пытается найти хоть какой-то ориентир. Он пожал плечами. Как и во всей Кельсингре, дома здесь возвели из голубовато-серого камня. Ничего особенного. Но ему тоже стало интересно. Любопытствуя, охотник открылся древнему городу и позволил впечатлениям давно умерших Старших коснуться его мыслей.
Карсон всегда немного брезговал этим даром. Будучи крайне замкнутым человеком, он находил странной возможность погружаться в личные воспоминания абсолютно чужих людей. Но остальных хранителей это нимало не смущало, и Карсон не винил тех, кто решал наслаждаться чувственной памятью иных времен. При таком немногочисленном населении лучше уж удовлетворять свои потребности таким образом, чем устраивать стычки и воевать друг с другом за имеющихся партнеров. И еще он прекрасно понимал, что из разделенных воспоминаний можно извлечь ценные сведения об устройстве города и окрестных землях и, конечно, знания о драконах. Седрик, в свою очередь, наслаждался контактом с камнями памяти точно так же, как наслаждался театральными постановками или песнями менестрелей. А камни были полны историй — и драматичных, и трогательных. Но никакая другая часть Кельсингры не ощущалась настолько сильно и незнакомо, как этот квартал, куда они сейчас пришли. Вокруг царила тишина. Здесь не просыпались былые грезы, не веяло соблазнительными ароматами, а до ушей не доносился смех из давно ушедшего летнего дня. Город сохранял безмолвие и не раскрывал своих тайн. Седрик недоуменно уставился на Карсона, и тот почувствовал, что его возлюбленный не может разгадать какую-то мучительную загадку.
— Что ты ищешь? — окликнул он Седрика, и его слова эхом отразились от безмолвных городских стен.
— И сам не знаю, — пробормотал юноша и тряхнул головой, словно его только что разбудили. — Эти улицы вдруг показались мне ужасно знакомыми. Мне почудилось, что я бывал тут раньше, причем очень часто. Приходил сюда ради чего-то важного. Но когда я пытаюсь призвать на помощь воспоминания, они мгновенно ускользают от меня. И вот что непонятно… Воспоминания Старших, навеянные камнями, обычно остаются со мной, сохраняя четкость и ясность. А это как туман, который… э-э-э…
— …Навели преднамеренно, — закончил за него фразу Карсон.
— Да. Как будто что-то специально спрятали от меня.
Теперь они уже вновь шли мимо особняков: дома опять стали больше, так что в них свободно могли бы помещаться самые крупные драконы. Хранители тихо ступали по мостовой, и их легко обутые ноги еле слышно шуршали по камням.
— Эта часть города очень старая, — вдруг сказал Седрик. — Взгляни только, как вымощены улицы… Район гораздо древнее того, где расположены купальни или, допустим, башня с картой и Палатой Записей.
— Подозреваю, что именно здесь и начиналась Кельсингра. — Карсон указал на ближайшее здание с гигантским крыльцом и выщербленными ступенями. — По-моему, тут побывало великое множество людей и драконов. Видишь, как пострадали ступеньки? Кроме того, эти строения находятся ниже уровня улицы. Думаю, саму мостовую чинили и поднимали. — В ответ на изумленный взгляд Седрика он добавил: — Я никогда не бывал в Старой Джамелии, но слышал, что там похожая архитектура. Один человек рассказывал мне: там дверями теперь служат проемы, которые раньше были окнами второго этажа. Забавно, что тамошние улицы поднялись настолько сильно.
Седрик кивнул, и его губы медленно изогнулись в улыбке:
— Я знаю… И ты прав. Странно. Я ведь сам таращился на дома в Старой Джамелии, а по-настоящему, получается, ничего не видел.
Они замолчали и продолжили путь. Улицы вновь сузились, а здания становились все скромнее: видимо, первые поселенцы еще не привыкли к роскоши. Карсон обнаружил, что Седрик старается держаться поближе к нему. Он взял его под руку — и поймал себя на том, что никогда еще на улицах города он не мог мыслить так ясно. Тут полностью отсутствовал гул воспоминаний. Возможно, эту часть Кельсингры построили до того, как Старшие овладели магией, которая позволяла сохранять память в камне. Шорох их шагов по брусчатке гулко отдавался в ушах, а кожа Седрика стала более теплой. Все чувства Карсона приобрели странную остроту. Он наконец-то ощутил себя самим собой — и встревоженно задумался о том, кем же был раньше.
— Вот оно! — воскликнул вдруг Седрик, вытягивая руку.
— Что? — спросил Карсон.
Узнавание трепетало в мозгу, вызывая какие-то неясные образы, но ему никак не удавалось вызвать четкое воспоминание.
— Пока и сам не пойму, — признался Седрик. — Однако я уверен, что мы добрались до чего-то важного.
Карсон внезапно поежился, но не от холода. Это было нечто иное. Опасность? Предвкушение? Он втянул воздух, принюхиваясь: может, непривычное ощущение вызвано запахом хищника? Нет… И тут его неожиданно затопило странное, почти сексуальное возбуждение — и когда оно щекоткой прокатилось по его телу, Карсон догадался, что оно принадлежит не ему. Плевок, который в мыслях всегда был неподалеку, что-то знал об этом месте. Маленький серебряный дракон, который парил в вышине, накренил крыло, не обращая внимания на дюжину оленей, пасущихся в долине. Он стремительно мчался в Кельсингру. Карсон принялся озираться по сторонам, пытаясь разглядеть то, что заметил Плевок.
«Это» оказалось площадью — довольно просторной, хотя и не настолько величественной, как те, что встречались в других частях Кельсингры. В ее центре обнаружились руины какой-то конструкции. Разрушение явно было преднамеренным и произошло сравнительно недавно — никакого сравнения с древним каменным крошевом, оставшимся после землетрясения. Обрывок черной цепи скрутился мертвой змеей. Зеленые, золотые и красные бревна были превращены в щепки.
Карсон и Седрик медленно подошли к рухнувшему сооружению.
Первым заговорил Седрик:
— Какая странная дыра вон там! Вернее, отверстие, обнесенное стенкой, — видишь ее обломки? Похоже на колодец для воды, только намного шире. Но река ведь совсем близко, зачем же Старшим понадобилось копать здесь колодец?
— Он не для воды, — произнес Карсон чужим голосом и осекся, пытаясь поймать ускользающую мысль. После паузы он пробормотал одно-единственное слово, повторяя за своим драконом: — Серебро. — Но тотчас покачал головой, не соглашаясь. — Что за бессмыслица!
Однако Седрик резко выпрямился, как будто был марионеткой, которую только что дернули за ниточку. Глаза его округлились.
— Серебро? Ну да, именно СЕРЕБРО! — выкрикнул он. — Точно, Карсон! Это место из моих снов. Са милосердный, ты угадал! Мы нашли Серебряный колодец! Вот почему Кельсингру построили именно тут! Помнишь, мы еще удивлялись, с какой стати Старшие возвели здесь огромный город, если хотели угодить драконам? Драконы ведь любят тепло, предпочитают раскаленные пустыни, а тут вечно идут дожди, а зимой в этих краях царит холод! И вот ответ! Серебряный колодец — тайное сердце Кельсингры.
Карсон растерянно заморгал. Речи Седрика заполняли его слух, затапливали разум неясными воспоминаниями, соединяли обрывки мыслей и отдельные намеки в почти стройную логичную теорию.
— Действительно, это знание трепетно скрывали от посторонних. Лишь Старшим разрешалось приходить сюда. — Охотник глубоко вздохнул, нахмурился, и внезапно его осенило. — Да и то не всем. Подобная честь предоставлялась лишь небольшой группе избранных. Тайну тщательно прятали и от внешнего мира, и от непосвященных. Воспоминания о Серебре не сохранялись в камне, по крайней мере намеренно. Знания передавались из уст в уста, от одного поколения хранителей колодца к следующему. Серебро являлось редчайшим ресурсом, и места расположения колодцев нельзя было заносить на карты или записывать в камнях памяти. Все равно как секреты гильдии, о которых осведомлены только мастера. Это было крайне важным секретом, и даже драконы ничего не раскрывали своим сородичам из других выводков. — Его взгляд стал печальным и отстраненным. — Серебро было настолько ценным, что, наверное, могло оказаться единственной причиной, по которой драконы воевали бы друг с другом.
— Откуда ты все это знаешь? — с любопытством выпалил Седрик.
Карсон пожал плечами, выражая собственное недоумение:
— Кое-что я узнал от Плевка, но ему не хватило сведений, чтобы все разгадать. Я последовательно искал те улицы, где хранились воспоминания об архитектуре Кельсингры. Водоснабжение, система обогрева, планы домов и так далее… Мне всегда хотелось как следует разобраться в строительных умениях Старших. Я обнаружил информацию о самых разнообразных зданиях и сооружениях — правда, только в общих чертах. Но думаю, что именно те люди, которые оставляли воспоминания в камнях, и следили за колодцем, а также… делали что-то еще. Однако тут все резко обрывается. Хотя, по-моему, они все-таки случайно сохранили обрывки старых воспоминаний. Этих знаний оказалось достаточно, чтобы я сложил их вместе и что-то почувствовал. Как будто идешь за дичью, продираясь сквозь чащобу. Сломанная ветка, разорванный лист…
Внезапно перед глазами у него потемнело. Карсон тряхнул головой и понял, что ему не померещилось: солнце и впрямь что-то заслонило. Он посмотрел вверх и застыл, пораженный. Прямо над ними драконы собирались в спираль, которая вращалась, закрывая солнце. Они кружили в небе, постепенно снижаясь. Стаю вел Плевок. Вдалеке виднелся быстро приближающийся золотой Меркор. Он затрубил — и сородичи откликнулись. Они явно призывали хранителей собраться здесь. Карсон оторвался от созерцания удивительной картины и покосился на Седрика: его друг улыбался.
— Они меня услышали.
При виде летящих драконов интуиция охотника встрепенулась, и Карсона захлестнул поток эмоций. Ликование и предвкушение заставили его сердце отчаянно забиться. Но он понимал, что ощущает лишь слабый отзвук тех чувств, которые испытывают драконы.
— Седрик! Да что же это за Серебро такое хранится в колодце? Что в нем такого особенного?
— Пока не знаю. Меркор сказал Малте, что у всех драконов от природы в крови есть Серебро и оно помогает им превращать нас в Старших. Но если учесть, как они стремились его найти, ясно, что Серебро им нужно не только для этого. Наверное, мы скоро поймем, что к чему.

Тимара внезапно дернулась, словно ее укололи иглой. В следующий миг то же самое случилось и с Татсом. Девушка дремала у него на плече. Они заснули в атриуме со стеклянной крышей, составлявшем часть здания, где прежде выращивали цветы. Барельефы на стенах изображали гигантские распустившиеся бутоны, каких она никогда в своей жизни не встречала. Татс предположил, что барельефы специально сделаны такими большими, чтобы показать все детали. Помещение располагалось на верхнем этаже здания. Плоская часть крыши была достаточно большой, чтобы драконы могли садиться туда и затем входить внутрь через арочный проем. Лабиринт из кадок и горшков с землей окружал скамейки, на которых в прошлом сидели Старшие. Тимара попыталась представить себе иную жизнь: неспешную, когда у тебя есть куча свободного времени, чтобы целый день напролет любоваться на цветы, — но у нее ничего не получилось.
— Может быть, Старшие ели эти бутоны? — размышляла она вслух. — Наверное, они здесь работали, выращивая съедобные растения?
Вместо ответа Татс прошел к скульптуре, изображавшей женщину с корзинкой, и приложил кончики пальцев к ее руке. На лице его мигом появилось выражение недоумения, а взгляд стал невидящим. Тимара наблюдала за тем, как сознание ее друга уплывает прочь, соединяясь с воспоминаниями каменной незнакомки. Татс прикрыл веки, мышцы его расслабились: он бродил по чужой жизни. Юноша поник, ссутулился и, откровенно говоря, сделался похожим на слабоумного. Тимаре все это не понравилось, но она знала, что сейчас обращаться к нему бесполезно. Он вернется к ней тогда, когда сам пожелает, — и не раньше.
Она едва успела об этом подумать, как Татс открыл глаза. Его зрачки сузились, а потом он моргнул и улыбнулся подруге:
— Нет, ты не права. Цветы разводили просто ради красоты и чудесного аромата. Их привезли издалека, из очень теплой страны, и они могли расти только здесь. А это — скульптура Старшей. Она написала семь книг о растениях, где подробно рассказывается, как правильно за ними ухаживать. А еще эта женщина объяснила, как можно заставить бутоны стать крупнее или улучшить их оттенки и запахи, изменяя состав почвы и добавляя что-то в воду.
Тимара подтянула колени к груди. Скамейки были такими же, как и кровать в ее комнате: казались каменными, но стоило на них немного посидеть, и они превращались в мягкие и удобные ложа.
Девушка изумленно покачала головой:
— Небось эта Старшая посвятила цветам немало времени!
— Да уж, целых десять лет. И заслужила немалое уважение.
— У меня это просто в голове не укладывается.
— А я, кажется, понимаю. Полагаю, это связано с тем, сколько человек рассчитывает прожить. — Татс помолчал и смущенно откашлялся. — Когда я задумываюсь о нас двоих и о том, сколько лет я мог бы провести с тобой, то начинаю ко многому относиться иначе.
Тимара покосилась на него и ничего не ответила, а юноша подошел к ней и устроился рядом на скамье. Какое-то время он пристально смотрел на подругу, а затем лег на спину и уставился в небо, которое виднелось сквозь покрытое пылью стекло. И вдруг произнес:
— Мы тут с Рапскалем поговорили. Насчет тебя.
Тимара напряглась.
— Вот как? — Она услышала в своем голосе ледяной холод.
На губах у Татса заиграла легкая улыбка.
— Ну да. Или тебе больше понравилось бы, если бы мы подрались? Мы оба прекрасно понимали, что до этого может дойти. Рапскаль меняется, вбирая воспоминания древнего Старшего. Он становится… — Татс оборвал себя на полуслове и, немного помолчав, продолжил: — Напористым. — Но Тимара почувствовала, что изначально юноша хотел дать своему сопернику иную характеристику. — И именно у Рапскаля хватило мудрости сказать, что ему не хочется ссориться со мной. Что мы слишком долго были друзьями, чтобы под влиянием ревности вдруг превратиться во врагов.
Тимара замерла, пытаясь проанализировать свои чувства. Ее раздирали обида и гнев. Интересное дело: а саму ее соперники, выходит, попросту не приняли во внимание? Похоже, они пришли к какому-то решению, а ее мнения даже и не спросили.
— И что вы двое надумали? — Она с трудом сдерживалась, чтобы не взорваться.
Татс осторожно взял ее за кисть. Она не стала отнимать руку, но на пожатие его пальцев не ответила.
— Успокойся, Тимара. В отличие от Грефта, мы оба понимаем, что нельзя принуждать девушку сделать выбор. Ты обоих нас в этом убедила. Когда — и если — ты захочешь быть с одним из нас, то так и поступишь. А пока… — Он тихо вздохнул и наконец посмотрел на нее.
— А пока вам обоим остается только ждать, — подытожила Тимара и почувствовала удовлетворение: «Вот так-то, ребята, все зависит только от меня».
— Ну да. Правда, есть и другие варианты.
Тимара изумленно воззрилась на Татса. Сейчас в нем трудно было узнать того не отмеченного Дождевыми чащобами паренька, которым он был прежде. Драконица славно поработала над ним и изменила хранителя на свой вкус. Она запечатала рабскую татуировку юноши в узор его чешуи, и лошадь на щеке Татса теперь напоминала скорее дракона. Тимара хотела было дотронуться до изображения, но удержалась.
— Что это значит?
— Только то, что я свободен, как и ты, Тимара. И вполне могу найти себе кого-то еще…
— Джерд! — прорычала она.
— Да, Джерд мне на это уже намекнула. — Он повернулся на бок и опять потянул подругу за руку. Девушка неохотно легла рядом с ним. Спустя некоторое время скамья подстроилась под ее крылья, и ей стало удобно. Тимара повернула голову и пронзила Татса ледяным взглядом. Он улыбнулся и спокойно продолжил: — Но с тем же успехом я могу жить в одиночестве. Или набраться терпения и познакомиться с новой девушкой, которая однажды появится в Кельсингре. Кто знает?.. У меня есть время. Вот о чем мы с Рапскалем болтали. Что, если — а это кажется вполне вероятным — мы сможем прожить две или даже три сотни лет? Тогда нам не надо торопиться. Какое счастье!.. Нам не нужно жить так, словно мы дети, которые дерутся из-за игрушек.
Что? Она — игрушка? Тимара попыталась отстраниться.
— Не дергайся, Тимара, сперва дослушай меня. Я отреагировал точно так же, когда Рапскаль начал обсуждать со мной эту тему. Порой кажется, что он просто превращает мои чувства к тебе во что-то тривиальное. Дескать, мне стоит просто подождать — и когда он с тобой расстанется, я смогу тебя заполучить. Но на самом деле он имел в виду совсем другое. Поначалу мне казалось глупым, что Рапскаль так прикипел к камням памяти. Но теперь я уверен: он что-то узнал и скрывает это от остальных. Он заявил, что чем длиннее жизнь, тем важнее сохранять друзей и не затевать бессмысленных ссор. — Улыбка Татса чуть померкла, и на его лице отразилось беспокойство. — Рапскаль сказал, что, подобно древним воинам, понял: крепкая мужская дружба — это самое важное, что есть на свете. Вещи могут сломаться или потеряться. Человек может полагаться только на то, что у него в мыслях и в сердце.
Татс поднял свободную руку и погладил Тимару по щеке.
— Рапскаль твердил, что, какое бы решение ты ни приняла, он хочет остаться моим другом. И он спросил меня, способен ли на это и я тоже. Смирюсь ли я с твоим выбором… и не буду ли позже винить счастливого соперника…
— По-моему, именно это я и пыталась тебе объяснить, — прошептала Тимара, хотя втайне сомневалась, что так и было на самом деле.
— И Рапскаль добавил еще кое-что, над чем я серьезно призадумался. В общем, если судить по воспоминаниям из камня, то некоторые Старшие в былые времена сталкивались с подобной проблемой. И знаешь, что они тогда делали? Вообще не ревновали. Не ограничивали женщину одним мужчиной. Или мужчину одной женщиной.
Татс умолк и вновь стал смотреть в небо. Тимаре страстно захотелось понять, что отразилось в его взгляде: ведь теперь он не желал делиться с ней своими чувствами. Он боится — или надеется, — что она на это согласится? Вообще-то, подобную идею Тимара услышала уже не в первый раз. В последнее время Джерд ясно давала понять, что намерена уделять внимание всем, кому пожелает, и никто не должен считать ее своей просто потому, что она провела с ним ночь. Или даже целый месяц. Трое или четверо хранителей, похоже, приняли такие отношения. Мало того, с несколькими из них у Джерд образовался подлинный союз, причем ее партнеры казались связанными не только с ней, но и друг с другом. Тимара сомневалась в том, что романы Джерд выдержат испытание временем, но решила игнорировать происходящее, поскольку знала: кое-кто посмеивается над ее собственной щепетильностью.
Однако если Татс предлагает это в качестве решения…
Она процедила:
— Если ты надеешься, что я соглашусь на такое, то вынуждена тебя разочаровать. Я не смогу быть и с тобой, и с Рапскалем, поскольку не считаю подобные отношения нормальными. И не собираюсь делить тебя с кем-то еще — не важно, Джерд это будет или нет. Мое сердце устроено по-другому.
Неожиданно Татс вздохнул с облегчением:
— И мое тоже. — Он взглянул на девушку — и она позволила ему взять ее за руки. — Я бы, пожалуй, согласился на компромисс, если бы это было единственным будущим, которое ты себе представляешь. Но лично я против такого подхода. Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне, Тимара. Пусть даже мне и придется ждать.
Глубина его чувства застигла девушку врасплох. Татс понял ее замешательство.
— Тимара, я оказался здесь, в Кельсингре, не случайно. Я здесь ради тебя. Когда еще в Дождевых чащобах я сказал тебе и твоему отцу, что мечтаю о приключениях, то солгал. Я уже тогда следовал за тобой. И записался в хранители вовсе не потому, что в Трехоге у меня не было будущего… Просто я в принципе не мог представить себе будущего, в котором нет тебя. А то, что в конце концов нас угораздило попасть в Кельсингру, или то, что мы оба сильно изменились внешне, — это всё детали. Суть не в этом, а в моей любви к тебе.
У Тимары не было слов, чтобы ему ответить.
И Татс сбивчиво заговорил, чтобы хоть как-то заполнить паузу:
— Знаю, некоторые считают меня полным придурком из-за того, что я не способен идти на компромисс. Недавно после ужина, когда ты гуляла с Рапскалем, Джерд отозвала меня в сторонку и попросила помочь. Дескать, у нее в комнате на высокой полке лежит что-то такое, до чего ей никак не дотянуться. Однако это оказалось только предлогом, ничего там не было. Но когда мы остались наедине, Джерд сказала, что у нее, в отличие от тебя, проблем с мужчинами нет. И если я ее хочу, то могу быть с ней — и продолжать ухаживать за тобой, если я еще питаю к тебе интерес. Она заверила меня, что будет держать все в тайне и ты никогда ничего не узнаешь. — Татс посмотрел Тимаре в глаза и поспешно напомнил: — Это слова Джерд, а не мои. Я не согласился — решительно отверг ее предложение. — И добавил тихим голосом: — Я не повторю ошибку, доверившись ей. Однако Джерд удалось заставить меня почувствовать себя полным идиотом, потому что, как она выразилась, я не могу «отмахнуться от замшелых старомодных правил и жить так, как нам захочется». Джерд откровенно потешалась надо мной. — Он откашлялся. — Рапскаль тоже на меня давил. И хотя он надо мной не смеялся, но повторял, что через пару десятков лет я непременно изменю свое мнение. Рапскаль так легко принимает новые идеи! А я не могу.
— Тогда, наверное, я такая же связанная замшелыми старомодными правилами идиотка, как и ты. Потому что отношусь к этому точно так же. — Тимара положила голову ему на плечо и неуверенно прошептала: — Но, Татс, ты не передумаешь, если я скажу, что пока еще не чувствую себя готовой к отношениям с тобой?
— Конечно нет, Тимара. Если надо ждать — что ж, у меня в запасе почти вечность. Так что спешить ни к чему. Нам нет нужды торопиться, чтобы родить детей до того, как нам исполнится двадцать, потому что мы к сорока годам можем умереть. Драконы нас спасли. У нас есть время.
Услышав, что Татс больше не будет настаивать, девушка успокоилась. Как хорошо, что он понимает: для нее союз должен подразумевать верность. Тимара с радостью убедилась, что не ошибалась в нем.
— Ты стал именно таким мужчиной, как я и ожидала, — просто сказала она.
— Надеюсь, — ответил он.
А потом оба замолчали — и постепенно она задремала. И внезапно проснулась, словно от сильного толчка: это Синтара возбужденно ткнулась в ее сознание.
— Серебро! — воскликнула Тимара почти одновременно с Татсом.
В голосе юноши прозвучала радость, которую испытывал его дракон, но сам он взирал на подругу с недоумением.
— Серебряный колодец? Тот самый? — изумленно переспросил Татс. — Он нам приснился?
Она укоризненно покачала головой и широко улыбнулась:
— Синтара говорит, что Карсон с Седриком его нашли. Драконица показала мне, где он находится.
Тимара заморгала: после обнаружения колодца она словно бы вдруг увидела Кельсингру в новом свете. Ну разумеется! Теперь все понятно. Знание постепенно просачивалось из скрытых воспоминаний. Тайна, которой владели Старшие и драконы прошлого, тот самый секрет, которым ни в коем случае нельзя было делиться с посторонними, стал явным. Наконец-то открылась главная причина существования Кельсингры, вполне логичное объяснение того, почему она возникла именно здесь.
Тимара нахмурилась: случившееся было слишком значимым.
— Это же Серебро драконов. Источник всей магии.

Сельдена разбудила чья-то перебранка. Мужской голос, настойчивый и почти насмешливый, и женский — возмущенный и гневный:
— Я расскажу отцу!
— А откуда у меня, по-твоему, появился ключ? Думаешь, кто приказал страже без помех пускать меня сюда в любое время?
— Все равно, ты мне пока что еще не муж! И не имеешь права ко мне прикасаться! Убирайся! Прекрати немедленно!
Сельден не сразу понял, во сне это происходит или наяву, но голос женщины определенно звучал знакомо. Он с трудом сел на узком диване. Огонь в маленьком камине почти догорел: значит, сейчас глубокая ночь. Пленник обвел взглядом помещение. Никого нет. Значит, все-таки сон?
Нет. Мужской голос, негромкий и злой, доносился из соседней комнаты:
— Иди сюда!
Сельден приложил руку ко лбу, пытаясь унять головокружение, и хрипло закашлялся. За стеной стало тихо. А потом Кассим недовольно воскликнула:
— Ну вот, ты его разбудил! Мне надо пойти проверить, как он там. Ты ведь не хочешь, чтобы он умер раньше, чем у моего отца появится возможность его прикончить? — ядовито добавила дочь герцога.
— Подождет, пока я не закончу, — резко ответил мужчина. — Ничего с ним не случится.
За его словами последовали стук падающей мебели и приглушенный женский крик.
Длинная рубаха, которую Сельдену недавно дала Кассим, закрутилась вокруг его бедер. Он спустил ноги с кровати и начал выпутываться из складок ткани.
— Кассим! — позвал он и опять захлебнулся кашлем.
Юноша встал, ощущая себя чересчур высоким и качаясь, как тростинка на ветру. От слабости у него подгибались колени. Он ухватился за спинку дивана и сделал в темноте несколько неверных шагов. Вскоре его вытянутые руки натолкнулись на прочную деревянную дверь. Он не покидал своей комнатушки с того момента, как здесь появился, и понятия не имел, куда эта дверь ведет. Сельден похлопал ладонями по массивной поверхности, нашел ручку и открыл защелку. Створка распахнулась, и он, шатаясь, переступил порог.
Кассим придавил к кровати какой-то здоровяк. Одной рукой он сжимал горло женщины, а другой пытался стащить с нее ночную сорочку. Кассим дергалась и отчаянно старалась освободиться. Голова у нее запрокинулась, косы растрепались, рот широко распахнулся, а глаза выпучились от ужаса: казалось, она вот-вот задохнется.
— Отпусти ее! — крикнул Сельден.
Юноша испытал приступ слабости, но решительно заковылял вперед, заходясь в кашле. Нащупав цветочный горшок, он бросил его в насильника. Горшок отскочил от его спины, упал на пол, не разбившись, и покатился по кругу. На ковер высыпалась земля. Мужчина обернулся через плечо, и Сельден узнал канцлера Эллика. Его лицо, и без того красное от похоти, теперь побагровело от ярости.
— Убирайся! Исчезни, или я тебя убью, урод!
— Кассим! — закричал Сельден, видя, что у женщины изо рта уже начал вываливаться язык. — Ты же убьешь ее! Отпусти немедленно!
— Я вправе делать все, что пожелаю! Могу запросто убить ее! И тебя тоже! — проорал Эллик.
Однако он все-таки выпустил Кассим и ринулся на Сельдена.
Под рукой у юноши оказалась бронзовая статуэтка. Сельден швырнул ее в канцлера, но она пролетела мимо и гулко ударилась об пол. А уже в следующую секунду Эллик сгреб пленника за сорочку, легко вздернул над полом и принялся трясти, словно тряпку. Куда уж Сельдену было справиться с таким противником. Он осыпал канцлера ударами, но в его кулаках не было силы. Обозлившийся ребенок и тот дрался бы лучше. Эллик расхохотался, насмешливо и торжествующе, и отшвырнул Сельдена прочь. Тот ударился о дверь и, соскальзывая вниз, попытался за нее ухватиться. Темнота стала наступать со всех сторон, делая комнату тесной, а в следующее мгновение она вообще исчезла.
Неожиданно кто-то вцепился в его плечи и перевернул на спину. Сельден замахал руками, пытаясь сопротивляться, но услышал голос Кассим:
— Перестань. Это я. Он ушел.
В помещении царил полумрак. Когда зрение юноши восстановилось, он различил светлое пятно сорочки Кассим, а потом и блеклое золото растрепанных кос. Увидев ее лицо в рамке распущенных волос, он понял, что она моложе, чем ему раньше казалось. Он убрал упавшие на лоб пряди и внезапно скорчился от боли. Ныло все тело, причем очень сильно. Наверное, он сморщился, потому что женщина устало произнесла:
— Эллик дал тебе еще несколько пинков, прежде чем уйти.
— Он тебя обидел? — спросил Сельден и сам понял, насколько наивно прозвучал этот вопрос.
В ее глазах вспыхнули искры ярости.
— Нет. Эллик просто меня изнасиловал. Даже не особо напрягая фантазию. Придушил, побил и изнасиловал.
— Кассим! — потрясенно воскликнул юноша. — Как ты можешь так хладнокровно об этом говорить?
— А как еще об этом говорить? — спросила она. Губы у нее опухли, но все равно презрительно кривились. — Думаешь, со мной это в первый раз? Нет. Или притворишься, что искренне удивлен, и будешь утверждать, что твои соплеменники никогда так не поступают?
Несмотря на грубый тон, женщина прикасалась к нему очень бережно и осторожно помогла своему подопечному сесть. Сельден снова раскашлялся и смутился, когда Кассим рукавом своей сорочки заботливо утерла ему рот. Восстановив наконец дыхание, он вымолвил:
— В нашем народе изнасилованиям не потворствуют.
— Да неужели? Но я уверена, что они все равно случаются.
— Это правда, — вынужден был признать юноша.
Он мягко высвободился из ее рук. Если бы Кассим сейчас на него не смотрела, он вернулся бы к дивану ползком. Сельден чувствовал, куда пришлись пинки Эллика. Один — в ребра, другой — в бедро, а третий — в голову. Хотя могло быть и хуже. Однажды он видел, как какого-то человека сбили с ног, а потом принялись топтать. Это произошло прямо перед его клеткой, когда «человека-дракона» еще только-только выставили напоказ. Нападающие были пьяны, глазели на него и насмешничали, однако Сельден все равно тогда громко закричал, требуя, чтобы они прекратили избивать того несчастного. Он звал на помощь — умоляя, чтобы хоть кто-нибудь вмешался.
Но никто его, конечно, не слушал.
— Я пытался тебе помочь, однако у меня ничего не получилось, — пробормотал Сельден, и сам удивляясь, с какой стати он так унижается, напоминая женщине о своей неудаче.
Он поднялся на ноги и преодолел небольшое расстояние, отделявшее его от дивана. По дороге он хватался за все предметы мебели, какие оказывались под рукой. А добравшись до постели, без сил рухнул на покрывало.
Пока он совершал свой героический рывок, Кассим молча смотрела на него, а затем прошла к камину и подложила туда пару сухих веток. Спустя несколько секунд пламя занялось. В мерцающем свете Сельден заметил, что на щеке молодой женщины уже наливается лиловый синяк.
— Да, пытался, — произнесла она как ни в чем не бывало.
Внезапно Кассим повернулась и посмотрела прямо на него. Она сидела на полу с растрепавшимися волосами. Отблески пламени отбрасывали тени на ее сорочку, и женщина показалась Сельдену совсем юной. Похожей на Малту, когда они с сестрой были еще совсем подростками и порой вместе прокрадывались ночью на кухню, чтобы проверить, какие лакомства кухарка спрятала в чулан. Как же давно это было. Счастливое детство закончилось очень быстро: на смену ему пришли война и лишения, и теперь казалось, что все это было в другой жизни.
Однако Кассим, бросив на Сельдена совсем не детский взгляд, спросила:
— Но зачем ты вмешался? Почему осмелился на подобное безрассудство? Эллик мог тебя убить!
— Канцлер причинял тебе боль. Не мог же я спокойно на это смотреть. А ты проявила по отношению ко мне доброту… — пояснил Сельден.
Он был потрясен тем, что Кассим не могла понять его искреннего порыва. Неужели его поступок выглядит настолько странным? Юноша на секунду замешкался, но потом признался:
— Со мной однажды тоже произошло нечто подобное.
Сказав это, Сельден испугался. Он не собирался никому ничего рассказывать. Давняя рана в душе до сих пор не зажила, и сейчас тот случай вновь ожил в его памяти.
Кассим уставилась на него, широко раскрыв синие глаза. Сельден гадал, что она теперь о нем думает. Неужели будет его презирать?
— Что именно с тобой произошло? — вырвалось у нее.
Сельден заговорил намеренно грубо — и неожиданно понял ту черствость, с которой она сама сообщила о том, что сделал с ней Эллик.
— Меня захотел один тип. Думаю, он возжелал новизны ощущений — ну, как некоторые мужчины совокупляются с животными, чтобы все хорошенько распробовать. Он заплатил человеку, у которого я тогда был в плену. Тюремщик впустил его в мою клетку и ушел. И… в общем, этот тип вел себя словно безумный. Я как будто превратился в вещь, в неодушевленный предмет. Я отказывался, отчаянно сопротивлялся, а под конец и умолял его — когда понял, что насильник гораздо сильнее меня. Но ничего не помогало. Он причинил мне боль. А потом слез с меня и убрался восвояси. Что-то случается, когда ты осознаешь, что другой человек наслаждается, жестоко мучая тебя… без всяких сожалений. Ты начинаешь иначе к себе относиться — и ты по-другому оцениваешь других людей. Все меняется. — Он замолчал.
— Да, — подтвердила Кассим. — Это правда.
Воцарилась тишина. В камине затрещал огонь — и Сельден вдруг почувствовал себя таким обнаженным и уязвимым, каким не был даже тогда, когда его голым выставляли напоказ.
— Я потом долго болел. По-настоящему. Было чудовищно больно. У меня текла кровь и начался жар. Кажется, я до сих пор не выздоровел.
Слова буквально рвались из него наружу. Сельден вскинул руку и прижал пальцы к губам, чтобы их остановить. Слезы, которые он не пролил тогда, жгли ему глаза. Слезы истерзанного и избитого ребенка, беспомощного перед совершенным над ним насилием. Собрав остатки мужества и гордости, он старался с ними справиться.
— Когда тебя насилуют, плоть страдает, — тихо констатировала Кассим этот суровый факт. — Я слышала, как некоторые люди — женщины — делают вид, будто произошел сущий пустяк. Притворяются, словно бы они заслужили такое обращение или причиной вообще стало лестное для них возбуждение мужчины. Дескать, это просто уловка ради того, чтобы разжечь чужую страсть. Я их не понимаю. Мне хочется бить и душить их, пока они не согласятся со мной.
Кассим медленно встала — и юноша увидел, какие душевные муки она испытывает. Немного успокоившись, она наклонилась и укрыла его одеялом.
— Спи, — посоветовала ему сиделка.
— Может, завтрашний день будет лучше, — прошептал Сельден и закашлялся.
— Сомневаюсь, — отозвалась она уже без всякой злости. — Но, так или иначе, ты проснешься здесь. Выбора нет. — Кассим направилась к двери, но замерла у порога. — Скажи, а когда твоя драконица… — проговорила она и на миг запнулась. — Когда она изменяла тебя, было очень больно?
Юноша покачал головой:
— Нет, совсем чуть-чуть. И то, что у нас появилось взамен, с лихвой возместило все неприятные ощущения. Жаль, что я не могу толком объяснить.
— А она знает, где ты находишься? Чувствует твое состояние?
— Вряд ли.
— А если бы твоя драконица знала, что происходит, то явилась бы сюда? Спасла бы тебя?
— Хотелось бы мне думать, что да.
— И мне тоже, — загадочно произнесла Кассим.
И она удалилась, оставив Сельдена в одиночестве.

Пятый день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Янни Хупрус, торговца Дождевых чащоб, Трехог, — 
торговцам Удачного Ронике и Кефрии Вестрит 

Кефрия, я последовала твоему совету и отправила тебе послание, где подробно объясняю все насчет отсутствия Малты, в опечатанном сургучом пакете с живым кораблем «Офелия». На Тениру, капитана этого судна, вполне можно положиться, ибо, как мы все знаем, он человек безупречно честный. 
Заклинаю вас никому не рассказывать о том, что прочтете. Я сама уже почти отчаялась, но посчитала своим долгом поделиться с вами столь важными сведениями. Сожалею, что пока вынуждена отвечать туманно и заставлять вас ожидать прибытия пакета. Но, к сожалению, иного выхода нет. Я абсолютно согласна с тобой: наши семейные тайны гильдии Голубиной почты ни в коем случае доверять нельзя. 
Я разделяю ваш страх за Сельдена. Как бы хотелось узнать о нем хоть что-то наверняка! Мы отправили ответ Уинтроу и сообщили, что по-прежнему надеемся на благоприятный исход. 
В остальном у нас все в полном порядке, вот только тревога за Сельдена постоянно точит мне сердце. 
Умоляю: если вы получите добрые вести о нашем мальчике, сообщите их мне как можно быстрее голубиной почтой. Тут уж не важно, если письмо прочтут, — я охотно поделюсь своим счастьем с целым светом. 
Да хранит всех нас Са! 
Янни 

Глава 12. Драконий воин

Бесконечное преследование затянулось. Геста от него уже в буквальном смысле слова тошнило. И дело было не в том, что он испытывал сочувствие к твари, на которую они вели охоту. Его желудок протестовал против такой жизни, когда невероятная скука внезапно сменялась смертельной опасностью.
Лорд Дарген, предводитель калсидийцев, и его товарищи были полны решимости захватить дракона и заполучить его кровь, глаза, мясо, язык, печень, селезенку и прочее — о чем неизменно талдычили каждый вечер, когда Гест прислуживал им за ужином. Сегодня вся компания преисполнилась дикого оптимизма. Они стучали кружками по столу для пущей выразительности и превозносили собственные смекалку и отвагу, которые позволили им так долго не сдаваться. Драконица практически у них в руках, и уже совсем скоро удачливые охотники убьют ее, освежуют тушу и отправятся домой, навстречу славе и богатству, а что самое главное — обеспечат безопасность своим семьям. Герцог прекратит докучливые угрозы и осыплет их подарками и милостями. Им наконец-то вернут любимых сыновей, которых сейчас держат в качестве заложников просто в ужасающих условиях.
Калсидийцы всегда вели такие беседы поздно вечером, когда темнота вынуждала их прекратить трудную охоту и пришвартоваться у берега. А с рассветом они возобновляли преследование. Однако проклятое животное не желало умирать. Драконица плелась прочь от них день за днем — и, возможно, не останавливалась и по ночам. «Несокрушимые» корабли боролись с течением, но до сих пор так и не смогли ее догнать. Дважды она устраивала засаду и бросалась на них в отчаянной попытке перевернуть суда. Она ломала весла и даже сожрала пару гребцов, упавших в воду. Казалось, эта тварь с особым удовольствием медленно перемалывала несчастных зубами, пока они орали от боли.
Но даже жертвы не заставили калсидийцев отступить. Лорд Дарген был непреклонен.
Пленных выпустили из трюма и посадили на места убитых гребцов, приковав к веслам, словно рабов. Однако торговцы оказались плохой заменой опытным матросам, которые погибли в гигантских челюстях. Но Даргена и его сторонников, похоже, не смущало то, что девятнадцать из двадцати выпущенных в драконицу стрел понапрасну шлепались в воду. Если двадцатая сбивала чешуйку или хоть на мгновение застревала в уязвимой части ее тела, они ликующе ревели и верещали.
Гест не понимал, зачем эти люди прилагают такое количество усилий. Было очевидно, что драконица умирает. С каждым днем она выглядела все хуже и уже явно не могла взлететь. Она держала крылья полуоткрытыми под странным углом. Ее расцветка поблекла, и воняло от нее ужасно — гниющим мясом. Поднимаясь с очередного места ночевки, драконица теперь тратила почти все силы, чтобы находиться вне досягаемости вражеских стрел. Порой она пряталась в зарослях камышей на заболоченном берегу реки. Но когда ложилась, то делалась почти невидимой. Тогда Дарген заставлял кого-нибудь выбираться на сушу, чтобы спугнуть ее и заставить показаться. Разумеется, при этом некоторые бедолаги становились пищей для гигантской твари. Гест думал, что, если бы предводитель калсидийцев прекратил подкармливать драконицу своими прихвостнями, она бы уже давно ослабела и сдохла.
Но он, конечно, помалкивал. У него не было желания оказаться за бортом. Финбок и так вполне справедливо опасался, что это рано или поздно неизбежно случится, учитывая, какими темпами Дарген разменивает своих людей. Теперь калсидиец редко отдавал ему приказы. Гест старался держаться подальше от убийцы, пытаясь быть одновременно полезным и незаметным. Он часами надраивал палубу, вытирал столы, варил кашу или суп — в общем, брался за любое дело, чтобы себя занять. И с горечью осознавал, что превратился в идеального раба: постоянно угождает хозяину, даже не требуя от него распоряжений.
Хуже бесконечной черной работы были только моменты невероятного ужаса, когда драконица нападала на корабль. А это вполне могло произойти в любое время. Если ее выводили из себя, она поворачивалась и наносила удар. Однако ревела без всякого задора, более напоминая загнанную в угол крысу, нежели разъяренного хищника. Иногда подобный штурм наносил ущерб не только кораблям, но и людям: порой эта тварь умудрялась убить кого-нибудь из команды.
— Гест! — вдруг раздался у него над ухом крик.
Он вздрогнул, услышав свое имя, а собравшиеся за столом мужчины разразились хохотом. Лорд Дарген, однако, не разделял всеобщего веселья: он хмурился, явно недовольный слугой. Гест невольно поежился. У него было несколько поводов бояться. Сегодня утром он стащил два куска бекона, притворившись, что протирает сковороду. А еще он присвоил мокрый плащ, который один из калсидийцев швырнул на палубу после того, как драконица устроила им неожиданный ливень брызг. Теперь он служил Гесту постелью, заставляя нелепо радоваться столь тонкой подстилке.
Геста захлестнул страх, и он обозвал себя дурнем. Не так уж сильно он мерз, да и дощатый пол был не слишком жестким! Как бы не пришлось расплачиваться за подобную глупость своей жизнью!
Щеки калсидийца покраснели от выпитого или, возможно, от недавних брызг ядовитой речной воды. Трудно сказать наверняка, поскольку сейчас все на корабле имели весьма потрепанный вид, и Гест не решался даже предположить, как выглядит он сам. Его некогда холеные аристократические руки от постоянной работы сильно загрубели…
Наконец Дарген вынул из поясного кошеля массивный бронзовый ключ и пробурчал:
— Сходи во второй кормовой трюм и принеси нам бочонок бренди. — Чуть покачиваясь, он обвел взглядом присутствующих за столом. — Полагаю, мы можем начать праздновать уже сейчас. Завтра драконица наверняка будет нашей. Копье, которое сегодня метнул Бинтон, вошло глубоко. Все видели, как пузырилась ее кровь, попадая в воду. Драконья кровь! Очень скоро у нас ее будет много. Так что вполне разумно было бы уже сегодня освободить бочонок, чтобы потом налить туда ее!
Двое собутыльников издали одобрительные возгласы, однако остальные с сомнением покачали головами. Гест совершенно перетрусил, когда один из них вырвал у него ключ и засунул его обратно в кошель Даргена. Гнев расцвел на лице калсидийца — и Гест прекрасно знал, что направлен он будет на него.
— Твой хозяин пьян. Только глупец празднует победу раньше времени. Уведи его и уложи спать. Возможно, завтра ты действительно принесешь нам полный бочонок бренди.
Дарген поднялся на нетвердые ноги. Его пальцы потянулись к одному из тех опасных ножей, которые он метал с такой ловкостью.
— Ты здесь не командуешь, Клард. Тебе следует об этом помнить.
Но Клард не стал отводить взгляд и твердо ответил:
— Я прекрасно знаю свое место, лорд Дарген. Ты командуешь нами, и вполне успешно, преодолевая немалые трудности. Но я повинуюсь тебе, а не вину у тебя в брюхе!
Произнеся эту последнюю фразу, он ухмыльнулся, а спустя мгновение с лица Даргена исчезла ярость. Он медленно кивнул, и остальные сидевшие за столом облегченно заулыбались.
Предводитель калсидийцев повернулся к Гесту:
— Я отправляюсь спать. Возьми свечу, торговец Удачного, и иди впереди меня. Когда мы вернемся в Калсиду, я, возможно, сделаю тебя своим камердинером. У меня никогда не было камердинеров, но тебе вроде как эта работа очень подходит. Если только ты не станешь распускать руки.
Пирующие оглушительно захохотали. В сердце Геста пылала ярость, однако он скривил губы, изображая довольную улыбку. Страх перед подобной судьбой боролся у него в душе с ненавистью к этому человеку. Неужели быть съеденным драконом или утонуть в реке намного страшнее такого будущего? Загораживая ладонью от ветра пламя свечи, Гест жалел, что у него не хватает мужества по пути к каюте столкнуть пьяного хозяина за борт. С другой стороны, какой в этом смысл? Ясно ведь, как спутники Даргена отреагируют на гибель своего главаря.

Смерть была совсем рядом. Они знали это — падальщики и кровососы, роящиеся вокруг лазурной королевы. Некоторые даже не ждали гибели Тинтальи, а кидались на нее прямо сейчас, ища возможность вырвать кусок ее плоти или впиться в одну из ран. Драконице очень хотелось стряхнуть их, стремительно вытянуть шею и сделать своих мучителей собственной трапезой, но она ничего не предпринимала: не стоит понапрасну тратить силы, пусть налетают. Тинталья двигалась тихо, не обращая внимания на стайки мелких червей-кровососов и рыб, пытающихся ее кусать. Если они едят ее уже сегодня, то завтра почти наверняка будут пировать на ее трупе. Но ни один человек не получит крови Тинтальи и не срежет ни единой чешуйки, не вспорет ей брюхо, чтобы взять окровавленными руками ее сердце. Если она не сможет скрыться от преследователей, то хотя бы позаботится о том, чтобы они умерли вместе с ней.
В конце дня Тинталья устроила себе небольшой отдых. С наступлением вечера она нашла в стене деревьев брешь и заползла в лес. Далеко продвинуться драконица не могла, с трудом пристроила свое ноющее тело среди стволов и корней и ненадолго закрыла глаза.
И увидела сон.
Это ее удивило. В последнее время, когда Тинталья находила место и время, чтобы поспать, усталость утаскивала ее в темную пропасть, которую вряд ли можно было назвать отдыхом. «Скорее уж преддверием смерти», — говорила она себе. Однако на этот раз недолгий сон натолкнул ее на мысль. Какое-то смутное древнее воспоминание, доставшееся от предков, развернулось в ее памяти — и после пробуждения Тинталья поняла нечто важное: у кораблей есть уязвимое место. Любому судну необходимо управление, будь то кормило или рулевое весло. Если эти приспособления уничтожить, суда теряют возможность маневрировать.
Глупо было убегать от людей, позволяя им нападать на нее и преследовать. Нанести врагам ущерб Тинталье удавалось только тогда, когда она ждала их в засаде. Но они быстро научились предсказывать ее атаки. Драконица бросалась на них, когда они бодрствовали, были начеку и вооружены, а дневной свет помогал им ее разглядеть. Теперь, когда Тинталья медленно и бесшумно шла по мелководью к кораблям, она шипела от переполнявшей ее молчаливой радости. Огни стоящих на якоре судов манили ее, рисуя бледные силуэты на поверхности воды. А вот для них драконица останется почти невидимой — черной фигурой в черной воде.
Тинталья не обманывала себя: это ее последняя попытка выжить. Если сегодня ночью она не уничтожит или хотя бы не выведет из строя своих врагов, то вряд ли выдержит еще один день преследования. К той первой ране добавилось множество новых, и постепенно заражение распространилось на все ее тело. О выздоровлении теперь уже не было и речи: драконица сильно ослабела, и состояние ее ухудшалось с каждым днем. Если бы Тинталье удалось отдохнуть, убить подходящую добычу, хорошенько поесть и выспаться, то, может быть, она накопила бы достаточно сил, чтобы брести дальше к Кельсингре. Летать она больше не в состоянии. Одним крылом она едва могла пошевелить, а мысль о том, чтобы высоко подскочить, резко его раскрыть и, делая сильные взмахи, подняться в небо, казалась и вовсе несбыточной.
Ага, люди поставили свои корабли носом к течению.
Она постарается обогнуть их, производя как можно меньше шума, а затем повернется и нанесет удар. Тинталья надеялась вывести из строя оба судна, а затем отступить, не дав врагам возможности ответить. Вообще-то, драконы так не сражаются, не позволяют себе сперва напасть, а потом трусливо сбежать. Но сейчас особый случай, она живет в тяжелые времена. Она носит в себе яйца, которые со временем, когда они созреют, можно будет отложить. Тинталья уловила на одном из кораблей запах драконов: значит, существует слабая надежда на то, что в Кельсингре окажется поселение ее жизнеспособных сородичей. В это трудно поверить, и пока Тинталья сама в этом не убедится, она вынуждена считать, что будущее всех драконов зависит только от нее. Если эти глупцы, твердо вознамерившиеся ее убить, добьются успеха, может оказаться, что они уничтожат драконов навсегда.
Эта мысль укрепила решимость Тинтальи. Она сломает корабли и спасется бегством. А потом, когда выздоровеет, обязательно вернется и отомстит врагам: уничтожит не только их самих, но и то зловредное гнездо, откуда они родом. Она слышала их разговоры и опознала слова из воспоминаний своих предков.
«Я знаю, где вы плодитесь, — злорадно подумала Тинталья. — Я и мое потомство смертоносным ливнем падем на вашу землю и не оставим целым ни одного из ваших гнезд. Мы будем пировать, закусывая вашими детьми, и отравим ваши водопои падалью. Вы будете уничтожены — и сама память о ваших обычаях развеется».
Тинталья была уже так близко, что до нее доносились приглушенные голоса и идиотский смех людей.
«Ничего, вы веселитесь в последний раз!» — мысленно сказала она им.
Тинталья все тщательно продумала: ее путь будет лежать между двумя стоящими на якоре судами на такой глубине, чтобы вода скрывала ее, но когти при этом по-прежнему впивались в речное дно. Драконица чуть согнула лапы, наклонившись так, чтобы над водой оставались только ее глаза и ноздри, и начала подкрадываться.

Ковыляя рядом с Финбоком, Дарген дохнул на него винным перегаром. Он схватил Геста за плечо и навалился на него, выругав своего слугу, когда его заплетающиеся ноги запнулись о фальшборт.
— Стой. Да стой же! — внезапно приказал он Гесту. — Надо отлить. Стой и смотри, торговец Удачного: вот какое оружие есть у калсидийца!
Гест понял, что его хозяин действительно очень пьян.
Продолжая сжимать плечо слуги, Дарген ковылял вдоль борта, заставляя своего сопровождающего поневоле двигаться вместе с ним. Гест с отвращением отстранился, когда калсидиец принялся сыпать похабными замечаниями насчет желания, которое он якобы внушает Гесту, и ехидно прохаживаться насчет малых размеров его собственного члена. Ночь была отнюдь не тихой. Какие-то животные перекликались в ближайшем лесу, а призрачные отблески светящегося мха, свисающего со стволов, превращали деревья в зловещие привидения. Желтый свет фонаря, падавший из иллюминаторов, уходил от корабля, образовывая на речной поверхности длинные яркие полосы. Краем глаза Гест заметил на воде какую-то рябь. Он присмотрелся, пытаясь понять, что могло нарушить слабое течение между корпусами двух судов. Огромный сверкающий глаз воззрился на него — и был быстро прикрыт веком.
— Драконица! — заорал Гест. — Она прямо рядом с нами! Дракон в реке!
— Идиот! — обругал его хозяин. — Что тебя напугало? Речная свинья? Плывущее бревно? — Господин Дарген проковылял к Гесту и посмотрел вниз. — Там ничего нет! Только вода — и фантазии труса! — Он схватил Финбока за запястье и с неожиданной силой притянул ближе. — Посмотри вниз, жалкий трус из Удачного! Что ты видишь? Одну только черную воду! Сейчас сброшу тебя туда, чтобы ты сам в этом убедился!
Свободной рукой он сгреб слугу за шиворот и заставил наклониться, перегнувшись через борт. Гест невнятно заорал, но даже в пьяном виде калсидиец обладал огромной силой. И что еще хуже, прямо напротив Геста вновь появился из глубины сверкающий синий глаз и уставился прямо на него. Остальная часть твари была невидимой, скрытая черной водой, но он прекрасно знал, что на него с ненавистью взирает именно драконица. Взирает — и ждет.
— Да вот же она! Сам посмотри, вон там! Вон: огромный глаз! Только взгляни! — Его голос становился все пронзительнее, превращаясь в бабский визг.
Калсидиец захохотал пьяно и утробно:
— Все, парень, ты мне надоел! Отправляешься прямиком в воду!
Корабль вдруг резко лег на борт. Скрежет крошащегося дерева смешался с пронзительными криками сидевших на камбузе калсидийцев и с отчаянными воплями заложников, запертых в трюме. Гест вцепился в перекладину, испуская нечленораздельный вой.
Калсидиец отшатнулся от него с криком:
— К оружию! Дракон нас атакует! Убейте его, убейте немедленно!
Корабль снова накренился — и Даргена швырнуло на фальшборт. Несколько мгновений он отчаянно цеплялся за него, и Гест уже посмел надеяться, что увидит, как хозяин летит в воду. Однако следующий удар дракона отбросил корабль на другую сторону, и калсидиец врезался в рубку.
— Тревога! — взревел он, резко протрезвев от страха и ярости.
Дверь камбуза распахнулась — и вооруженные люди выскочили на палубу.

— И почему не везде в городе есть свет? — посетовал Рапскаль.
В душе Тимара была согласна с его словами, хоть и понимала, что это невозможно. Даже волшебный город Старших имеет свои ограничения. Как именно тут все было устроено, по-прежнему оставалось тайной, но теперь она узнавала магические творения Старших с первого взгляда. И в этой части Кельсингры их, похоже, сознательно старались не использовать. Она почти поняла, почему именно, но в последний момент неуловимое воспоминание ускользнуло от сознания девушки. Да, тут все иначе. Статуи на ближайших площадях были просто безмолвными и неподвижными скульптурами. Они были сделаны из любовно обработанного камня, но в них не блестели серебряные нити памяти.
Хранители собрались на колодезной площади и расчищали завалы. Элис тоже пришла — и впервые за много дней при ней была папка с бумагой и карандашами из новых запасов, которые привез Лефтрин. Рыжеволосая исследовательница перелезла через груду изломанных бревен и быстро скопировала надпись с одного из них. Дерево на удивление хорошо сохранилось. Тимара услышала, как Элис объясняет капитану, что, вероятно, бревна защитил толстый слой блестящей краски. Лефтрин кивал, хотя и был явно недоволен тем, что его команда оказалась здесь, вместо того чтобы заняться укреплением причала для Смоляного.
Тимара распрямила ноющую спину и попыталась взглянуть на эту площадь глазами Элис. Было непросто мысленно восстановить картину былых времен. Когда-то колодец защищал изящный и богато украшенный навес из резного дерева, установленный на прочных деревянных колоннах. Крыша имела форму пирамиды и была выкрашена зеленой, золотой и синей краской. Она обрушилась от времени, а может, была намеренно сломана. Карсон подметил, что некоторые бревна раздроблены, тогда как другие подгнили. Среди бревен запутались цепи и блоки — останки ворота, при помощи которого из глубины некогда поднимали огромное ведро. Карсон велел хранителям оттаскивать металлические детали в сторону и тщательно сохранять все найденные предметы.
— Возможно, нам удастся заново собрать хотя бы часть механизма, — сказал он.
Лефтрин посмотрел на груду обрывков цепи и тихо присвистнул:
— Неужели колодец мог быть настолько глубоким?
На его вопрос ответил Меркор:
— Да, потому что со временем уровень Серебра понижался.
Драконы собрались в круг, наблюдая за работой хранителей и с надеждой переминаясь с лапы на лапу. Они появлялись и исчезали, когда голод заставлял их охотиться, а насытившись, отправлялись спать, но неизменно возвращались на площадь, как только вечер начинал уступать место ночи. Тимара отметила про себя, что впервые за последние недели драконы проводят с ними так много времени, даже и не думая уходить в горячие купальни и позабыв о песчаных ваннах.
Явное нетерпение драконов передалось хранителям. Они все, как и команда Смоляного, отложили другие дела, чтобы трудиться на расчистке колодца. Лефтрин потребовал, чтобы кто-то из его людей постоянно присутствовал на борту корабля, но матросы распределили обязанности так, чтобы каждый мог какое-то время помогать и на колодезной площади тоже. Невероятная сила Большого Эйдера оказалась просто неоценимой при подъеме огромных бревен; Хеннесси и Скелли отбирали из коротких обрывков такие куски цепи, которые еще можно было пустить в дело. Тимара обратила внимание на то, как довольно ухмылялся во время работы старпом: он был как никогда шутлив и добродушен. Возможно, это было как-то связано с тем, что Тилламон, облаченная в одеяние Старших, тоже сновала по площади туда-сюда и останавливалась рядом с моряком, задавая вопросы, а он с удовольствием ей отвечал. Тилламон нельзя было назвать хорошенькой: ее чешуя и наросты на челюстях, по мнению Тимары, делали эту молодую женщину больше похожей на бронированную жабу, а не на грациозную Старшую. Однако Хеннесси с его шрамами и огрубевшими руками тоже не являлся образчиком мужской красоты. И похоже, их обоих мало интересовало то, что о них подумают другие: главное, что они сами нравятся друг другу. Высокий и стройный Алум казался не на своем месте, когда под серьезными взглядами команды старался найти себе дело рядом со Скелли. Особенно внимательно наблюдала за ним Беллин: взгляд багорщицы был испытующим, а губы плотно сжаты.
Работа кипела целый день: Элис вела записи, а остальные разбирали и сортировали бревна и остатки металлических конструкций. И вот наконец перед ними в центре ничем не примечательной площади разверзлась круглая дыра, шириной больше роста самого высокого человека. Ее окружали остатки кирпичной стены. Сам колодец был забит обломками.
— Чтобы это расчистить, понадобится соорудить ворот, — мрачно заметил Сварг. — Такое чувство, будто все это заталкивали туда специально, — добавил он.
Карсон согласился с ним, присовокупив несколько цветистых ругательств.
Да, обломки не просто беспорядочно упали вниз: их намеренно бросали в колодец, полностью его перекрыв. Даже когда они установили над устьем колодца треножник из сохранивших прочность бревен, задача не сильно упростилась. Когда уровень обломков понизился, Лефтрин настоял, чтобы спускавшийся в отверстие человек обвязывал себя страховочной веревкой и работал не один, а с напарником.
— Трудно сказать, в какой момент весь этот хлам не выдержит и рухнет вниз, — пояснил капитан. — Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь из нас полетел следом.
Так начался тяжелый труд по расчистке колодца от мусора. Хранители работали с рассвета до темноты, а драконы наблюдали за ними, нетерпеливо кружа рядом. Порой они приближались на такое опасное расстояние, что хранителям приходилось весьма льстиво умолять подопечных, чтобы те отодвинулись и освободили им пространство для маневра. Даже когда к ночи небо начинало блекнуть, драконы толпились на площади. Некоторые просто стояли, другие настороженно расхаживали, словно ожидая, что из колодца вот-вот вырвется добыча.
Плевок принялся ворошить носом сложенные грудой обрывки цепи, рискуя свести на нет всю проделанную работу.
Карсон вздохнул:
— Дракон, перестань, пожалуйста. Ты ведь не хочешь, чтобы нам пришлось еще дольше здесь возиться и разгадывать головоломку.
Плевок прекратил рыться в цепях и поднял голову. Его глаза сверкали.
— Серебро — вот что нам нужно! Мы впитываем лишь крохи его, когда пьем из реки или съедаем добычу, обитающую в прибрежных водах. Серебро рассеяно в этих местах, оно вплавляется в камни и кости и перемещается глубоко под землей. — Удивительно, но Плевок говорил продуманно и спокойно. — Все здешние обитатели получают немного Серебра с едой и питьем, и когда-то даже драконам приходилось довольствоваться столь малым его количеством. Мы знали, что дичь, которая водится в окрестностях, омолаживает нас сильнее, чем где-либо еще. Мы слышали друг друга яснее, когда охотились в долине, и до нас долетали ваши мысли…
Он замолчал, и Тимаре показалось, будто ночное небо стало угольно-черным.
— Плевок? — окликнул Карсон дракона, когда его необычная речь стихла.
Он был не единственным, кто изумленно взирал на маленького серебряного дракона, обычно склочного и не слишком далекого. Плевок замер, невидящим взором глядя на обрушившиеся стены старого колодца. Пауза затянулась.
Ее прервал Меркор:
— Я чувствую, что Плевок не солгал. Не могу вспомнить все события, о которых он говорил, но кое-что вполне согласуется с его словами.
— А ну-ка отдай! — внезапно потребовал Карсон.
Он надвинулся на миниатюрного дракона и строго на него посмотрел. Далеко не сразу Плевок разжал челюсти. Кусок цепи свесился у него изо рта, а потом с лязганьем упал на брусчатку площади. Охотник присел, разглядывая обрывок, но не притронулся к нему.
— Что это? — осведомился он, обращаясь сразу ко всем.
Меркор выдохнул через ноздри:
— Наверное, на звеньях оставались следы Серебра, и Плевок их обнаружил.
— Совсем чуть-чуть, — важно подтвердил Плевок. — Я его почуял. И забрал, пока вы глазели на меня, будто тупые коровы.
Его самодовольство выглядело на редкость противно.
— А вот и тот Плевок, с которым мы хорошо знакомы, — проворчал Карсон, но спустя миг ему, как и другим хранителям, пришлось спешно расступиться, чтобы их не затоптали Меркор и все его сородичи.
Драконы дружно ринулись рыться в обломках колодца. Однако похоже, что шумное копание в цепях и досках, сопровождаемое тщательным обнюхиванием, было абсолютно бесполезным. Они медленно разошлись, вернувшись к своему бдению. Тимара поняла, что все прочие хранители разделяют ее изумление. Если даже капельки Серебра оказалось достаточно, чтобы вызвать в Плевке такую перемену — пусть и на короткое время, — то что же сделает с драконами постоянный приток этого загадочного вещества? И на что они готовы ради него?
Синтара появлялась на площади не меньше трех раз. Она почти не разговаривала с Тимарой, но излучала одобрительное отношение к тому, как усердно девушка старается расчистить колодец. Тимару возмущало, что энтузиазм синей королевы способен настолько ее согреть и подстегнуть, но сопротивляться хранительница уже не могла. Она знала, что трудится намного лучше, когда драконица наблюдает за ней. Однако она была в этом не одинока. Даже Джерд принимала участие в работах с таким рвением, какое обычно редко проявляла в эти холодные дни. Тимара избегала ее, предпочитая работать рядом с Татсом и Рапскалем. Теперь ее совсем по-другому согревало то, насколько легко им стало друг с другом. Татс искренне отбросил ревность, а Рапскаль и раньше не выказывал никаких признаков этого разрушительного чувства. Тимара удивлялась, что решение оказалось таким простым, радовалась, что у них все вдруг наладилось, и искренне надеялась, что не ошиблась. Наконец-то она стала собой! Когда они сделали перерыв на простую трапезу, в которую — о счастье! — входили горячий чай с сахаром и сухари, а не только копченое мясо, Джерд прошлась за их спинами и с ехидной улыбкой заметила, что они втроем, похоже, нашли для себя общее занятие.
Тимара не обратила на это никакого внимания: она решила перестать волноваться по любому поводу — и сказала себе, что может гордиться этим достижением.
Но с наступлением сумерек, когда от земли поднимался холод, обжигавший девушке руки и лицо, ей хотелось только одного: вернуться домой. «Да, домой, — подтвердила она мысленно. — Поскорей бы добраться до уютной, хоть и очень скромной, комнаты и лечь на кровать!» Тимара предположила, что расчистку колодца вполне можно отложить на завтра и вернуться сюда в светлое время суток, но другие не разделяли ее желания отдохнуть. Карсон, Большой Эйдер и Лефтрин подошли к краю отверстия и теперь смотрели вниз.
— Уже стемнело, — объявил Лефтрин.
— Я жутко замерз и больше ничего не могу! — откликнулся Татс из глубины. — Поднимайте меня скорее!
Кейз и Бокстер взялись за веревку от ворота. Когда они подтянули Татса к краю колодца, Нортель и Рапскаль стояли наготове, чтобы ухватить товарища за страховочную сбрую и перетащить его на надежное место. Даже сквозь чешую Старшего было видно, что лицо у юноши покраснело от холода, а пальцы скрючились, как птичьи лапы: развязывать узлы страховки пришлось Рапскалю.
Подходя к ним, Татс пробормотал:
— Кажется, мы почти добрались до цели. Тот последний кусок бревна, который вы вытащили, — помните, на нем был закреплен обрывок цепи? Когда вы его подняли выше, я проверил завал и обнаружил небольшое отверстие. Кое-что еще надо убрать, но, по-моему, его перекрывают всего два куска древесины и несколько камней. Вытащим их, и откроется свободный доступ до самого дна.
— На дне спрятано Серебро? — жадно поинтересовалась Верас.
Ноздри у нее раздулись, а шипы на шее встопорщились воротником. Джерд застыла рядом со своей королевой, и на ее лице читался тот же вопрос.
— Вы можете до него добраться? — спросила Синтара. Она протолкалась в первый ряд и, игнорируя окрик Лефтрина, призывавший к осторожному обращению с воротом, заглянула в дыру. — Ничего не вижу, — констатировала она. — Но кажется, я его чую!
— Руины пахнут Серебром, вот и все, — фыркнул Плевок со своим привычным пессимизмом. — Все Серебряные колодцы давно пересохли, и мы обречены. Хорошо, что я забрал то, что нашел на цепи.
Хеби издала вопль отчаяния, и Рапскаль, бросив находившуюся у него в руках страховку, кинулся к ней.
— Нет, моя красавица! Не огорчайся раньше времени, моя милая девочка! Мы не сдадимся! — Он повернулся к хранителям. — А нельзя как-нибудь посветить внизу? Чтобы драконы получили ответ уже сегодня?
Несмотря на надвигающуюся морозную ночь, они согласились. Но с первой попытки ничего не получилось. Факел, брошенный в колодец, упал на затор и остался на нем, продолжая гореть и застилая все своим светом. Но хранители швырнули еще пару факелов — и один полетел прямо в отверстие.
Все это время Тимара вместе с остальными лежала на животе, склонившись над колодцем. Огонь на несколько мгновений осветил сверкающие стены. Колодец оказался идеально круглым и гладким: Тимара не могла разглядеть границ каменных блоков, из которых были сложены его стены. Дрожащее пламя летящего факела отражалось от них. Тимару потрясло, что ребята спускались настолько глубоко и потом работали в завале.
Она посмотрела на Татса и сказала:
— Я бы ни за какие коврижки не смогла туда залезть.
Рапскаль устроился по другую ее руку.
— Ну конечно смогла бы, — произнес он.
Его слова разозлили девушку, хотя она и сама толком не могла понять почему. Раньше, когда Рапскаль говорил, что она сильнее или храбрее, чем сама думает, Тимара чувствовала себя польщенной. Но только не сегодня, когда она созерцала эту бездонную черноту.
— Может, и смогла бы, но уж точно не стала бы этого делать, — парировала она, и Рапскаль промолчал.
Когда в отверстие, которое заметил Татс, кинули третий факел, ей показалось, что он летит целую вечность. Однако огонь не потух.
Остроглазый Хеннесси воскликнул:
— Внизу есть что-то серебристое! Странно… Там вроде бы лежит опрокинутое ведро. Но оно не плавает, да и факел тоже. Кажется, он достиг самого дна. А все остальное закрывает собой ведро. До чего же оно громадное!
— А зачем нужно такое большое ведро? — выпалила Тимара.
— Ну, видимо, размер его был рассчитан на драконов, — пояснил Рапскаль.
В неровном мерцающем свете они старались разглядеть то, что заметил Хеннесси. Наконец Карсон подвел итог:
— Кажется, колодец наполнился осадком и пересох, и тогда кто-то сломал механизм и сбросил его вниз, перекрыв ствол. Может, внизу и есть Серебро, но я не уверен, что сейчас нам стоит тратить время на его поиски. — Он устало вздохнул и потянулся. — Друзья мои, думаю, надо оставить нашу затею.
— Надо убрать мусор!
— Колодец можно углубить. Пусть Старшие спустятся в дыру!
— А нельзя поднять на поверхность хоть каплю Серебра?
Драконы задавали вопросы и взволнованно трубили. Тимара ощутила, как они алчут обрести драгоценное вещество. Это было похоже на жажду, какую испытывает человек, который очень давно не пил, но только гораздо более сильную.
— НЕТ!!! — Яростный рев Плевка заглушил остальных. — Уходить нельзя! Серебро нам необходимо! Необходимо! Мы убьем вас, если вы прекратите попытки!
Меркор сделал несколько шагов и встал между Плевком и хранителями. Он одарил мелкого серебряного дракона долгим взглядом черных глаз. Тот опустил голову так, что его пасть оказалась у самой земли, и зашипел, однако отступил.
— Драконы не просто хотят испить Серебра. Оно им действительно необходимо, — внезапно произнесла Тимара.
Уверенность как-то незаметно возникла в ней — и она невольно повторила обрывок древней премудрости Старших. Но ее реплика прозвучала в потрясенной тишине, воцарившейся после выходки Плевка, и девушку услышали все. Хранители застыли на месте, ошарашенные поведением драконов, но Меркор мгновенно оценил обстановку и начал говорить — размеренно и неспешно. Как это часто бывало, он не придал фокусам Плевка никакого значения.
— Прежде источники Серебра били прямо на дне реки, и оно текло под водой. Драконы могли добывать его сами, не прибегая к помощи Старших. Иногда поток Серебра мелел, а порой после землетрясения Серебро могло пропасть, но мы всегда вынюхивали это бесценное вещество и вновь обретали его. Самые лучшие подземные ключи бдительно охранялись мощными самцами-воинами.
Меркор прервал свою речь, выискивая в памяти предков древние воспоминания. Кало издал басовитый рык-предупреждение. Тимара никогда прежде не слышала от драконов такого звука, но мгновенно опознала его: это был рык самца, готового охранять свою территорию.
Балипер, который редко подавал голос, добавил:
— Много кровавых сражений велось за источники Серебра. В ту далекую пору люди еще не успели изменить драконов. Мы были совсем другими.
— То была иная эпоха, — подтвердил Меркор. — Жестокие времена, — добавил он, но в его словах ощущалась скрытая тоска по давним битвам. — Мы создавали мало Старших… Кажется, только певцов. Но некоторые поселились здесь, приведенные своими драконами. Старшие построили поселение. Они не приближались к источникам и не знали про Серебро. А затем, после необычайно мощного землетрясения, Серебро появилось в одном рукотворном колодце. Несколько человек умерли, прикоснувшись к нему. Но драконы, которые съели их трупы, стали разумнее. Они пригубили Серебра — самого чистого и неразбавленного, какое только могло быть в природе. Вкус поразил их. Постепенно все драконы привыкли пить то колодезное Серебро. Мы научились разговаривать с людьми и использовать магию Серебра, чтобы придавать смертным облик, подходящий для служения нам. Они стали истинными Старшими. От драконов они получили силу Серебра и построили Кельсингру — наш общий город. Когда очередное землетрясение перекрыло источник, Старшие обнаружили другие. Одних хватало надолго, но были и такие, что быстро иссякали. У меня нет воспоминания о том, как или когда был вырыт этот колодец. Но, по легендам моих предков, когда-то Серебро в нем доходило почти до самого верха. Любой дракон мог утолить свою жажду. И это было удобно, поскольку речные источники становились все менее надежными и отыскивать их было весьма трудно. Наши Старшие очень рисковали, но сделали колодец больше и глубже и даже построили беседку, которая его защищала. По мере того как Серебро отступало, доставать его становилось все сложнее, но Старшие трудились не покладая рук. Им многое удавалось. А Серебро в этом колодце то прибывало, то убывало, в зависимости от времени года: иногда оно плескалось на дне, а порой буквально лилось через край. Остальные Серебряные колодцы Кельсингры в конце концов пересохли, но этот Кладезь по-прежнему даровал нам Серебро, и мы берегли его, как настоящее сокровище.
Меркор замолчал. Тимара слышала только дыхание драконов и хранителей и далекий шепот реки.
А потом золотой самец заговорил снова:
— Тогда мы не были единственными драконами. В мире обитали наши собратья, но без чистого Серебра разум их был не таким ясным, как у нас. Они мало чем отличались от львов и медведей, на которых охотились. Когда мы встречались с ними во время брачных полетов или по пути в теплые земли, они чуяли Серебро. Они его желали. И тогда другие драконы прилетали сюда вслед за нами, чтобы испить его, но мы их прогоняли. Они налетали стаями, однако нам всегда удавалось их победить и прогнать назад, на их земли. Кельсингра процветала, и мы создавали Старших, чтобы те следили за колодцами и сооружали для нас теплые и удобные зимние убежища. Старшие помогали нам защищать самый щедрый источник Серебра в этом мире. Постепенно вокруг колодца разрастался город. Хранители добывали камень с серебряными прожилками и находили для него самое различное применение. Мы использовали Серебро, чтобы преображать Старших, а они, в свою очередь, использовали полученные от нас знания, чтобы преображать этот уголок мира. Серебро сохранилось здесь, оно тонкими прожилками пронизывает камень и разговаривает с нами. Но драконы не способны пить камень. Если колодец пересох, а мы не нашли других источников…
— Зачем драконам Серебро? — тихо спросила Сильве.
Дракон повернул массивную голову, чтобы посмотреть на свою хранительницу. Его антрацитовые глаза вращались в свете факелов. Тимара почувствовала, что Меркор отвечает неохотно:
— Это чудесное вещество продлевает нам жизнь — примерно таким же образом, как мы сами продлеваем жизнь нашим Старшим. Оно часть драконов: течет у нас в крови и содержится в яде, оно присутствует в наших изначальных змеиных оболочках и в коконах. Вот почему для нас так важен был Кассарик. Там в прибрежной глине и песке есть Серебро. Его нельзя попробовать, но при плетении нитей оно сохраняет нам воспоминания почти так же, как камни — воспоминания Старших. И помогает нам восстанавливать память предков, когда мы превращаемся из змей в драконов. Если Серебро исчезнет, то наш род станет проще и примитивнее. Мы не вымрем, но, думаю, наша мудрость поблекнет, а разум померкнет. И наши жизни укоротятся. — Он понизил голос и добавил: — И создавать Старших мы уже так хорошо не сможем.
Огромный золотой дракон воззрился на Малту и Рэйна. Как всегда, Малта прижимала к груди закутанного младенца, как маленькая девочка любимую куклу. Даже холодной ночью она не желала расставаться с Фроном. Может, матери казалось, что ее сын не умрет, пока она держит его в своих объятиях.
Но Меркор произнес слова, заставившие бедную женщину побледнеть от ужаса:
— Если даже Тинталья вдруг и вернется, то для исцеления вашего ребенка ей понадобится Серебро. Все мы зависим от Серебра, так или иначе.
— Нет! Не-е-ет!!! — отчаянно взвыла Малта и приникла к мужу, спрятав крохотного Фрона между их телами.
Нахмурив лоб, Сильве сочувственно дотронулась до морды своего дракона.
— Меркор, если Серебро хоть как-то можно получить, я его тебе добуду, — вымолвила она с тревогой.
— Знаю, — спокойно отозвался дракон. — Для того и существуют Старшие. Но хочу предупредить: Серебро представляет для вас огромную опасность. Драконы способны его пить, однако любое его соприкосновение с кожей человека ведет к медленной смерти. Немногим Старшим удалось выжить и овладеть магическим даром, связанным с Серебром. Но они заплатили за это слишком дорого.
И Меркор погрузился в раздумья. Никто не посмел снова с ним заговорить.
Малта вскинула голову; по щекам ее текли розоватые от крови слезы.
— Но ты сказал, что на мне есть Серебро. Почему же я не умерла, Меркор?
Дракон покачал громадной золотой головой:
— Старшие нашли какой-то способ оставаться в живых, но какой именно, я не помню. Они могли прикасаться к Серебру и обволакивать им руки, чтобы этими руками творить магию. Серебро повелевало камню и разговаривало с деревом, глиной и металлом, заставляя материалы принимать нужную форму или изменяться определенным образом. И созданные так вещи подчинялись Старшим. Так они создавали из камня особые порталы, чтобы попадать в другие города. Они строили здания, которые даже зимой оставались теплыми. Они прокладывали дороги, которые никогда не позволяли растениям себя разрушить. А самые могущественные Старшие при помощи Серебра побеждали саму смерть: они создавали изваяния из камня и с последним вздохом вселялись в них, обретая некую странную вечную жизнь. Иногда Старшие лечились Серебром, напоминая телу, каким оно должно быть, и избавляя себя от боли и недугов. Применяя Серебро и магические способности, они еще больше продлевали свой и без того немалый срок на земле. Старшие были пропитаны магией Серебра. Но возможно, их время прошло и уже не вернется. Вероятно, точно так же дело обстоит и с драконами.
— Не говори так! — всхлипнула Сильве, нежно уткнувшись в бок Меркора.
Другие хранители хоть и не плакали, но вполне разделяли чувства Сильве. Неужели они проделали этот путь лишь для того, чтобы в конце концов потерпеть неудачу?
Рэйн крепче прижал к себе Малту с Фроном на руках и вслух пообещал:
— Если Серебро можно добыть, я достану его для нашего сына.

Тинталья оказалась слабее, чем думала. Нанося удары по рулевому веслу, она сумела расщепить его, но не смогла отодрать от корпуса. Драконица вновь вытянула шею и схватила дерево зубами, сжав челюсти, а потом резко дернула, намереваясь оторвать от корабля. Вместо этого на рывок подался весь корабль, заставив ее потерять равновесие. Тинталья инстинктивно распахнула крылья, чтобы восстановить устойчивость, — и тут произошло немыслимое.
Копье направила сама судьба. Даже сам метнувший его мужчина удивленно вскрикнул, когда оно ударило дракона — и вошло глубоко в тело. Тинталья страшно завопила. В темноте металл безошибочно нашел ее самое слабое место, попав в опухшую рану, где до сих пор сохранялся нарыв, вызванный застрявшим наконечником стрелы.
Она ощутила обжигающий толчок невыносимой боли, а потом размягченная ткань не выдержала — и часть стрелы вывалилась. Кровь и гной хлынули из раны в холодную речную воду. Мир вокруг Тинтальи бешено завертелся, звезды замерцали на поверхности реки. Она попыталась отдалиться от корабля.
Первый удар шестом попал ей по голове. Внезапно на палубе обоих судов появились люди, которые принялись осыпать драконицу ударами шестов и весел. Стрелы летели с близкого расстояния, больно стукаясь о чешую, хоть и не проникая сквозь нее.
В смятении Тинталья оказалась между двумя корпусами, вместо того чтобы отодвинуться от них подальше. Кто-то швырнул пустую бочку, и бочка угодила лазурной королеве по голове, на мгновение оглушив ее. Голова драконицы погрузилась под воду.
Вновь Тинталья подняла голову под торжествующие крики обеих команд. Она понимала, что ей не жить. Тинталью охватила ярость: какие-то жалкие людишки сумели стать угрозой для дракона! Не думая о том, что подставляет под удары свое уязвимое брюхо, она взметнулась на задние лапы и начала бить передними по кораблям.
Одновременно Тинталья запрокинула голову, трубным гласом изливая свой гнев и отчаяние:
Они меня убивают! Люди из Калсиды хотят проткнуть меня насквозь! Я умираю! Драконий род, если ты еще жив, отомсти за меня! Айсфир, если ты меня слышишь, знай: твое потомство погибло, не появившись на свет! Отомсти за наших не родившихся детей! 

У Карсона сел голос. Он говорил извиняющимся тоном, словно просил у Малты прощения за тяжелое состояние Фрона:
— Колодец завален, но он не пересох. Думаю, существуют способы почистить его и снова открыть. В Дождевых чащобах подземные ключи с питьевой водой часто заиливаются. И меня очень удивило, почему здесь вообще не было влаги: ведь колодец расположен поблизости от реки. Завтра, когда можно будет работать при свете, мы постараемся хорошенько разобраться. Мы выясним, где лежит Серебро и насколько глубоко оно спрятано. Однако сейчас холодает, и, подозреваю, скоро пойдет дождь. Давайте отдохнем до утра и как следует выспимся. Утро вечера мудренее.
Хранители согласно закивали. Некоторые начали разбирать горящие факелы из самодельных креплений. Хеннесси протянул руку Тилламон, и та охотно ее приняла. Спрятавшись за грудой бревен, Скелли прощалась с Алумом. Драконы разворачивались и медленно шествовали по улицам к песчаным ваннам и горячим купальням, не дожидаясь, пока хранители и матросы разберут с места работы принесенные инструменты. Плевок ушел последним, склонив голову и с шипением выпустив струйку яда, — кислота упала на камни мостовой и запузырилась.
— Я правильно понял, что Серебро нужно драконам, чтобы жить? — спросил Татс у Тимары.
— Оно продлевает им жизнь, — уточнила девушка. — И по-моему, с помощью Серебра драконы передают потомству свои воспоминания, — добавила она. — Кажется, оно понадобится и нам тоже. Подозреваю, что прежние Старшие обновляли таким образом свои тела, когда годы брали свое.
Они оба слышали речь Меркора. Однако, обсуждая между собой магию Серебра, ни Татс, ни Тимара не упомянули о том, что Меркор сказал о малыше Малты, или о том, как Серебро важно для будущих детей, которые родятся в Кельсингре. В глубине души Тимара полагала, что Фрон обречен. Ему нужны дракон, которого никто не видел уже много лет, и Серебро, давным-давно пропавшее из старого колодца. Она жалела Малту и Рэйна, но старалась не допустить в свое сердце слишком сильных чувств. И в глубине души молча радовалась тому, что не стала рисковать и не забеременела. У Тимары не было желания разделить участь Малты.
Откуда ни возьмись рядом оказался Рапскаль:
— А завтра кому-то из нас стоило бы поискать небольшие колодцы, о которых говорил Меркор, и проверить, по-прежнему ли они сухие. Мне кажется, что, если из-за землетрясения один колодец пересыхает, подземный ключ может сменить направление и начать бить в другом месте.
— Хорошая мысль, — кивнул Татс, и Тимара уловила его тревогу за зеленую королеву.
Девушка попыталась понять, что сама думает о возможной угрозе, и ощутила отклик Синтары, когда произнесла:
— Я бы не стала отчаиваться, пока мы не проверим, как обстоят дела с главным колодцем. Может, там сейчас плещется вода, а к утру уровень быстро поднимется. Мы извлечем из него хотя бы пару капель Серебра, когда окончательно уберем завал. А потом посмотрим, что делать дальше.
— Точно! — радостно подхватил Рапскаль. — И моей Хеби надо…
Он внезапно замолчал. Глаза у него округлились. Он судорожно втянул в себя воздух и задержал дыхание.
— Что случилось, Рапскаль? — спросила Тимара.
Он повернулся — и его взгляд сфокусировался на ней.
— Мерзкое предательство! На драконицу напали люди! Нам нужно лететь ей на помощь! Сегодня, прямо сейчас! Немедленно!
Его слова потонули в яростном реве драконов, подхвативших призыв хранителя. В следующее мгновение Тимару пронзила догадка. Где-то от руки человека умирал дракон. Королева Тинталья! Та самая, что вела их всех вверх по реке, пока они еще были змеями, — вот кто стал жертвой предательства! Она призывала сородичей отомстить за нее!
— Тинталья! — Полный муки вопль Малты пронзительной нотой влился в трубные клики драконов. — Если ты и твое потомство погибнете, то и мой мальчик тоже обречен! Синяя королева, чудо небес, не умирай! Не позволяй себя уничтожить! — Быстро повернувшись, Малта обратилась к остальным хранителям. В ночной темноте она выпрямилась во весь рост, и силу ее голоса ощутили все. — Старшие, восстаньте! Молю вас, придите к ней на помощь! Не только ради моего ребенка, но и ради всех драконов! Ибо, если вы допустите, чтобы сапфировая Тинталья погибла, будете ли вы сами в безопасности?
Малта сияла в желтом свете факелов и фонарей — и со странным трепетом Тимара признала королеву Старших. Неудивительно, что такой ее видела вся Джамелия: величественной, грозной и искусно наводящей чары на окружающих. Тимара вдруг уверилась в том, что, если Тинталья сможет уловить слова Малты, они поднимут ей дух.
— Мы полетим! — яростно и хрипло взревел Рапскаль. Глаза у него горели гневом, а губы он решительно сжал, разом превратившись в совершенно незнакомого Тимаре человека. Он расхаживал между мечущимися Старшими и драконами и, казалось, внезапно стал выше ростом. — Мои доспехи! Мое копье! — громко закричал он. — Где мои слуги? Отправьте их за моими доспехами! Нам надо немедленно лететь! Нельзя дожидаться рассвета: к этому моменту Тинталья может погрузиться в вечную тьму! Просыпайтесь и беритесь за оружие! Приготовьте драконьи корзины! Несите боевую сбрую!
Тимара уставилась на него, открыв рот. Ей показалось, что она одинока, захваченная водоворотом времен. Теллатор. Это он разговаривал таким повелительным тоном, и он имел привычку так расхаживать. Вокруг нее драконы поднимались на дыбы и исступленно трубили. Между ними метались хранители: некоторые умоляли своих любимцев не рисковать и остаться здесь, а другие пятились, отступая на безопасное расстояние от стаи драконов, потрясающих крыльями и дергающих шеями, чтобы наполнить мешки ядом. Но самое невероятное заключалось в том, что никто не заметил странного поведения Рапскаля.
Он прошагал к Тимаре, стиснув зубы и напряженно улыбаясь. Девушка застыла, когда он обнял ее и прижал к сердцу.
— Не страшись, дорогая. Я сотни раз вступал в битву и неизменно возвращался к тебе, правда же? И этот раз не станет исключением! Верь в меня, Амаринда. Я благополучно вернусь к тебе, сохранив и честь, и жизнь. Мы обратим в бегство врагов, которые посмели без приглашения вторгнуться на наши земли!
— Рапскаль! — выпалила она и высвободилась из его объятий. Схватив юношу за плечи, она хорошенько встряхнула его. — Ты Рапскаль, а я Тимара. И ты не воин!
Он недоуменно посмотрел на нее и парировал:
— Может, и нет, Тимара. Но кто-то должен сражаться, а я единственный, чей дракон согласен нести воина. Мне пора лететь! Жестокие убийцы напали на лазурную королеву, собираясь разделать ее, будто говяжью тушу! Мы не можем допустить подобное!
Теперь голос принадлежал Рапскалю, и очень серьезный взгляд тоже, однако интонации и слова были не его, а Теллатора.
Девушка повторила попытку:
— Рапскаль, но ты не Теллатор. И я не Амаринда, а Тимара.
Он заморгал:
— Конечно, ты Тимара. И я прекрасно знаю, кто я. Но я также обладаю воспоминаниями Теллатора. Цена совсем невелика: я просто должен чтить жизнь того человека, который их мне оставил. Следовать его долгу и продолжать его дело. — Он придвинулся ближе и пытливо заглянул собеседнице в глаза. — Как и тебе следовало бы чтить воспоминания Амаринды, выполняя ее обязанности. Кто-то должен это делать, Тимара.
Но девушка лишь покачала головой. Она смутно сознавала, что рядом стоит Татс и пристально наблюдает за ними обоими. Однако Тимара никак не могла сейчас уделить ему время, что бы он ни думал. Она уцепилась за Рапскаля и горячо проговорила:
— Рапскаль, я не желаю, чтобы ты был Теллатором. И я не Амаринда! Я хочу, чтобы мы были самими собой и сами принимали решения. Я — не продолжение чужой жизни из прошлого, пойми же это, наконец!
Рапскаль тихо вздохнул и покосился на Татса.
— Присмотри за ней, друг мой. А если я умру, не думай обо мне плохо. — Он помолчал и обратился к Тимаре: — Когда-нибудь ты поймешь. Слово чести драконьего воина. И полагаю, лучше бы это произошло раньше, чем позже. Хеби, ко мне!
И Рапскаль ушел прочь. Внезапно Тимара услышала женский возглас, который раздавался из глубины ее души: «Твой меч! Твои доспехи!»
Она едва не кинулась следом за ним.
Однако Татс встал рядом с ней и крепко взял за плечо. Не обращая внимания на хаос и суматоху, он прошептал ей на ухо:
— У него нет меча… и никогда не было. Тимара! Вернись ко мне. Тебе его все равно не остановить. Ты и сама это знаешь.
— Да… — Она гадала, что имеет в виду Татс: то, что Рапскаль бросится в бой без оружия, или то, что он взял на себя жизнь и обязанности другого человека. Она подняла голову, встретилась с юношей взглядом и всхлипнула: — Мы же его теряем. Мы теряем нашего друга, да?
— Боюсь, что ты права.
Татс обнял Тимару и прижал ее к своей груди, защищая и оберегая. Вокруг них громко трубящие драконы мощными прыжками взмывали в воздух. Ветер, поднятый множеством сильных крыльев, грозил сбить людей с ног, а их боевые клики просто оглушали. В считаные секунды все драконы уже парили в вышине.
Тимара наблюдала за ними, но затянутое тучами небо мгновенно поглотило стаю. Только дождь падал на ее лицо, обращенное вверх.

Шестой день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Кима, смотрителя голубятни в Кассарике, — 
торговцу Коруму Финбоку в Удачный 

Почтенный торговец Финбок! 
Я получил от тебя послание, которое, должен признаться, поставило меня в тупик. Либо ты отправил мне письмо по ошибке и не понимаешь, насколько такое сообщение может повредить моей репутации, либо ты — негодяй и злодей, намеренно пытающийся меня опозорить. Возможно, тебя ввел в заблуждение некий преступник, который притворялся мною и опорочил мое честное имя. Хотел бы я надеяться, что на самом деле ты не являешься злоумышленником, готовым рисковать нашей общей репутацией. 
В полученном мною письме не только утверждается, будто я передавал тебе сведения, незаконно почерпнутые из посланий других торговцев, но также фальшиво засвидетельствовано, что ты якобы платил мне за шпионаж немалые деньги. Да еще под конец там утверждается, что, если я не предоставлю некую информацию о твоем сыне (о котором, уверяю, никогда даже не слышал), ты разоблачишь меня перед мастерами гильдии Голубиной почты в Удачном! 
Письмо это удивило и возмутило меня. Я предположил, что, возможно, его сочинил кто-то из твоих врагов, решив таким образом очернить твое доброе имя и лишить состояния. Суди сам: если я покажу его мастерам гильдии, утверждая, что невиновен, они все равно представят сей документ Совету торговцев Удачного. А уж Совет будет решать, принимал ты участие в похищении секретов других торговцев, наживаясь на ценных сведениях, или нет. 
Прошу немедленно ответить на мое послание, дабы это досадное недоразумение прояснилось. 
Ким 

Глава 13. Последний шанс

— Мертвечина всплывает. — Калсидиец произнес эти слова твердо, будто ожидал, что все немедленно так и произойдет.
Усталые люди, собравшиеся на палубе, переминались с ноги на ногу, однако ни один ему не ответил. Всей команде было очевидно, что мертвые драконы не всплывают. Во время боя прошлой ночью они убили синее чудовище и видели, как оно скрылось под водой. Многие провожали тонущую тушу возгласами отчаяния. Другие советовали подождать: вдруг она все-таки всплывет?
Солнце уже миновало зенит. Пока на поверхности ничего не появлялось. Никто не ложился спать. Матросы пристально наблюдали за рекой: они боялись, что драконица не умерла и попытается повторить нападение. Но время шло, а она все не показывалась над водой, поэтому калсидийцы продолжали нести вахту, опасаясь, что их желанная добыча покоится на сумрачном илистом дне.
Они тыкали в дно между стоящими на якорях кораблями самыми длинными шестами, но так ничего и не обнаружили. Тогда одного раба из числа гребцов выбросили за борт, обвязав ему веревкой лодыжку и велев нырнуть как можно глубже, дабы разведать обстановку. Он не хотел этого делать и отчаянно вопил, пока его товарищи послушно выполняли распоряжение Даргена. Бедняга оказался никудышным пловцом: мгновенно пошел ко дну, а потом с шумом и брызгами поднялся наверх и взмолился о помощи. Гест решил, что громкие приказы нырять и искать тушу дракона на него не подействовали.
Неумелый раб попытался нырнуть снова, но лишь долго беспомощно барахтался в реке. Наконец его извлекли из воды и вытащили на палубу. Он лежал не шевелясь, как мертвый, с покрасневшей кожей, и хрипло дышал. На глазах несчастного появилась серая пленка от едкой влаги. Калсидийцы вовсю ругали его, требуя внятных объяснений, но тот твердил лишь одно:
— Я ничего не видел! Совсем ничего! Оставьте меня в покое!
Ужасающая перспектива ослепнуть лишила раба страха перед господином.
Калсидиец презрительно пнул его ногой и объявил бесполезным. Он выбросил бы бедолагу за борт, если бы остальные не возразили, что слепой гребец лучше пустой скамьи. Гест заметил, что никто из калсидийцев не вызвался нырнуть в реку.
Спустя несколько часов солнце осветило берег, заросший деревьями, и матросы принялись озирать окрестности, проверяя, не вынесло ли мертвого дракона на сушу. Там ничего не оказалось. Тогда Дарген заявил, что, возможно, их добычу уволокло течением дальше. Измученные сообщники смотрели на него с сомнением. Они наверняка думали, что проиграли, промахнувшись и упустив дракона.
Однако предводитель не разделял их мрачного настроения.
— Полно! — уговаривал матросов лорд Дарген. — Неужели вы сдадитесь и упустите столь лакомый кусок? Течение просто унесло тушу ниже по реке. Мы отправляемся на поиски, и знайте: каждый взмах весла приближает нас не только к дому, но и к будущему богатству!
Гест решил, что Дарген лукавит. Ясно было, что он говорит неправду: все равно как мать, уговаривающая ребенка открыть рот и выпить горькое лекарство. Однако обе команды вроде как поверили главарю и начали готовиться к отплытию. Да и разве могли они поступить иначе? Странно: рабская жизнь показала Гесту свою изнанку, и он осознал, что у большинства людей почти нет выбора. Взять хоть его самого: он всегда был вынужден подчиняться требованиям властного отца.
Да и вообще, все познается в сравнении. Когда прошлой ночью Гест стоял на палубе с высоко поднятым фонарем и помогал вахтенному, он мечтал оказаться в холодном трюме и хоть ненадолго прилечь на свою жалкую подстилку. Вынужденный бодрствовать, он опять думал о Седрике и по-новому взглянул на его фантастическое предложение убежать вдвоем в далекую страну. Седрик высказал его всего лишь однажды, уже под конец их совместной жизни в Удачном. Тогда Гест презрительно отмел его и запретил даже упоминать о подобных глупостях.
Застыв на скользкой палубе, Гест вспоминал их ссору во всех подробностях: времени у него было хоть отбавляй. Поработав фонарным столбом, он решил, что это именно из-за Седрика он здесь оказался. Его любовник мечтал разбогатеть и уехать подальше, чтобы нежиться в роскоши там, где нет никакой необходимости скрывать свои отношения от жены Геста и от светского общества Удачного. Гест велел ему выкинуть из головы идиотскую затею: им и так хорошо. Самого Финбока все устраивало, и у него не было ни малейшего желания рисковать своей налаженной жизнью. Но, вопреки желаниям Геста, Седрик бросил жребий за них обоих. И вместо богатства и свободы в какой-то экзотической местности Гесту выпало рабство, а его бывшему секретарю — весьма странное изгнание.
Он слышал разговоры калсидийских охотников. Похоже, Седрик даже не представлял себе истинной стоимости драконьей плоти. Впервые Гест подумал, не мог ли Седрик действительно осуществить свои планы. А вдруг он добыл чешую или кровь, продал их и отправился в одиночку воплощать в жизнь ту мечту, которую столь опрометчиво осмеял Финбок? Возможно ли это? Разумеется, нет. Ведь если бы Седрик доставил герцогу Калсиды или кому-то из его приближенных такую ценность, калсидийцы, конечно, уже давно бы судачили об этом! Возможно, они бы отправились домой, зная, что кто-то другой выполнил за них столь ужасающее поручение. И если бы Седрик действительно получил награду, он бы, несомненно, нашел Геста и умолял уехать вместе с ним. Ну да, конечно, Седрик бы именно так и сделал.
Итак, что же случилось с Седриком и Элис? Геста не особо интересовало, почему к нему не вернулась его серая мышка-женушка, но что помешало секретарю с ним воссоединиться? Он же был по-юношески романтично влюблен в Геста и уж точно не мог расстаться с ним по своей воле. Он бы наверняка отыскал Геста — с драконьей кровью или без нее. Если только не умер… Но капитан Лефтрин заявил, что и Элис, и Седрик живы. Это Гест за время своего пребывания в Трехоге и Кассарике успел выяснить.
— Эй! Смотрите-ка! — выкрикнул вдруг вахтенный не столько испуганно, сколько изумленно.
Это заставило всех броситься к борту и уставиться на воду. Неужели дракон вернулся? Однако оказалось, что матрос указывает не на реку, а в небо.
— Всего лишь попугаи! — воскликнул кто-то с презрением. — Просто стая синих и зеленых попугаев.
— И золотых, и серебряных, и алых, и голубых! — подхватил другой голос.
— Великоваты они для попугаев…
Пожалуй, это и впрямь не было похоже на стаю птиц, вспугнутых со своих гнезд в кронах деревьев. Разноцветные существа быстро приближались, и хотя они летели клином, как гуси, однако больше напоминали летучих мышей, а не птиц. Они удивительно слаженно махали мощными широкими крыльями, словно кто-то отбивал им ритм. Гест, присоединившийся к остальным зевакам, вдруг почувствовал, как у него от щек отхлынула кровь. Руки и ноги разом онемели, и он не смог произнести вслух то, что выкрикнул в конце концов кто-то другой, все еще полным неверия тоном:
— Да это же стая драконов!
— Судьба нам улыбнулась! Готовьте луки! — радостно вскричал лорд Дарген. — Стреляйте, когда они будут пролетать над нами. Собьем парочку и вернемся домой с трюмами, набитыми их плотью!
И тут Гест впервые понял, что этот человек сошел с ума. Он обезумел от страха за свою семью и верит, что сможет заполучить волшебные сокровища, которые вернут ему прежнее благополучие. Гест внезапно с ужасающей ясностью осознал, что родных Даргена уже нет в живых и они погибли ужасной смертью, возможно отчаянно призывая его на помощь.
В жизни Даргена осталось лишь поручение герцога. Все прочее существует только в его воображении. Даже если он наполнит корабль кусками сырого мяса и бочками крови драконов, он не обретет близких вновь. И реализовать свои безумные замыслы для него столь же гибельно, как и потерпеть поражение. Как бы то ни было, теперь драконы стали его целью, и Дарген оказался в плену точно так же, как и Гест. Все они — заложники этой сумасшедшей экспедиции. Какую бы судьбу калсидиец себе ни уготовил, Гест Финбок, торговец из Удачного, ее разделит. Безоружный, он просто стоял и тупо смотрел, как приближаются драконы. Эти легендарные существа, драгоценными каменьями сверкающие на фоне серого неба: издалека они были похожи на украшения с изящной музыкальной шкатулки из гостиной какой-нибудь аристократки, а не на мстительных крылатых хищников. На палубах кораблей метались и кричали люди, натягивая тетивы, требуя стрел, разминая руки, чтобы метать копья.
«Они ничего не понимают», — подумал Гест. Однажды ему довелось увидеть синюю драконицу. Правда, издалека: он как раз вернулся в Удачный, после того как Тинталья прогнала из его родного города калсидийских воинов. Тогда она показалась ему очень красивой.
Но, оказавшись в городе, Гест убедился, на что способен разъяренный дракон: выщербленные кислотными дырами мостовые и гавань, заполненная потопленными кораблями. А ведь тогда Тинталья сражалась на стороне его земляков.
Сейчас, стоя на палубе, он пытался сосчитать приближающихся драконов, но, дойдя до десяти, сбился со счету. Да и какая разница, если даже одного-единственного дракона вполне достаточно, чтобы уничтожить их всех? Рабы на веслах молились. И Гесту захотелось к ним присоединиться.

Драконы летели целую ночь, не обращая внимания на холод и дождь, который то переставал, то начинался снова. Синтара ожидала, что к утру обессилит, но никто из них не чувствовал усталости. И вот уже наступил рассвет, солнце взошло над горизонтом, а они все летели и летели — так, будто стали единым существом, превратившись в своих древних предков. Меркор возглавил их строй, и Синтара была горда тем, что летит справа от него. Иссиня-черный Кало занял позицию слева, а дальше пристроились Сестикан и Балипер. Она почему-то знала, что эти трое давно были вместе с золотым драконом, возможно, когда-то плавали с ним в виде морских змеев. Пусть они и ссорятся между собой, но сейчас у них появился общий враг, с которым надо сразиться и которого следует уничтожить. Разногласия между ними исчезли. Даже их тяга к Серебру на время отступила. Пятнадцать сородичей дружно откликнулись на призыв Тинтальи отомстить.
Серебряный Плевок тащился в конце клина. Медная Релпда мощно работала крыльями, почти позабыв о прежней неловкости. А неуклюжая красная Хеби летела где получалось: то как часть клина, то приотстав, то свернув в сторону. Ее стройный алый всадник пел. То была песнь гнева и отмщения, но одновременно она превозносила красоту разъяренных драконов и обещала им славную победу. Забавно и нелепо, подумала синяя королева, что ей и остальным это нравится. Тимара нередко сетовала на то, что драконы злоупотребляют своим очарованием, заставляя хранителей им служить. Но Синтара ни разу даже не призналась хранительнице в том, какую власть над драконами могут иметь человеческая лесть и хвала, вознесенные в гимнах. Синтара ненадолго задумалась о своих предках, среди которых были невероятно красивые драконы, преодолевавшие любые препятствия.
Они мчались прямо, как стрелы, не следуя изгибам речного русла. Рассвет наступил для них раньше, чем для вражеских кораблей. Высокие деревья, росшие стеной вдоль реки Дождевых чащоб, заслоняли первые лучи солнца. Драконы проносились над самыми кронами, ощущая, как солнечное тепло придает подвижность их усталым крыльям, а потом, когда деревья сменились открытым речным пространством, они увидели своих врагов.
— Отмщение, о мои прекрасные сородичи! Мы принесем им смерть — смерть настолько ослепительную, что они умрут, восхваляя нас! Уничтожим их! Потопим их корабли! — Трубный глас Кало, полный боевой ярости, разнесся по мертвенно-серому небу.
Рапскаль громко захохотал:
— О нет, могучий дракон! Ни к чему разрушать суда, которые могут оказаться столь полезными. Умереть должны только коварные убийцы. Оставьте в живых достаточно матросов, чтобы они отвезли нашу добычу домой! Некоторым мы позволим жить в качестве слуг: пусть пашут землю и разводят для нас коров и овец! За других мы потребуем выкуп! А сейчас наполните их сердца ужасом!
Чешуя юного Старшего блестела алым в лучах утреннего солнца, а его сине-золотое одеяние развевалось на ветру, будто знамя. Он запел гортанную песню на древнем наречии, и Синтара обнаружила, что помнит ее по давним временам. Когда в конце куплета Рапскаль замолчал, переводя дух, драконы хором затрубили. Ее сердце переполнилось яростью и наслаждением от собственного могущества. Они подлетели к обреченным судам и, снизившись, пронеслись над ними.
Корабли закачались под бешеным ветром, поднятым их крыльями. Те из людишек, кто успел сделать выстрел из лука, могли видеть, как их жалкие стрелы болтает и крутит драконья буря. Листья и ветки с ближайших деревьев с шелестом посыпались вниз, и даже река покрылась сильной рябью. Геста отшвырнуло на стену рубки.
— Мы все здесь умрем! — крикнул он в панике.
Вот сейчас драконы повернут и пролетят над ними еще ниже. Однако опасаться следует не ветра: яд, которым эти существа их обольют, заставит любой ураган показаться легким бризом. Даже одной капли будет достаточно, чтобы убить человека: кислота проест одежду, плоть и кости, отравит воду и землю. Если драконы выдохнут его в форме тумана, то от людей останутся только размякшие обломки и дымящиеся кости.
И Гест страшно завопил, четко представив себе эту картину.
— Уходим с кораблей! Прячемся под деревьями! — отдал кто-то приказ, и толпа перепуганных людей торопливо бросилась его выполнять.
Из закрытых люков раздались крики ужаса, но Гест мог думать только о себе. Бежать — вот единственная надежда выжить. Он кинулся к борту и спрыгнул в тучи брызг, поднятых матросами. Ему повезло хотя бы в том, что их корабль стоял ближе к берегу. Вода, холодная и жалящая, сомкнулась у него над головой. Гест крепко зажмурился и, вынырнув, забарахтался — слепо, наугад, так и не осмелившись открыть глаза, пока не ощутил под ногами скользкий прибрежный ил. Тогда он быстро заморгал: вода немного пощипала и замутила ему глаза. В следующее мгновение он уже вылезал на глинистый, поросший тростником берег.
Гест оказался на суше одним из первых. Позади него царил настоящий хаос. Люди попрыгали кто куда — некоторые в сторону стремнины, где их подхватило сильным течением. Другие оказались между корпусами двух кораблей, наполовину ослепшие и ошеломленные холодной водой и страхом. Они завыли и заорали, когда драконы снова пронеслись над ними. Поднятый мощными крыльями ветер раскачивал корабли, и крики идущих ко дну заглохли в рвущем барабанные перепонки реве. Гест был оглушен: он зашатался, зажимая уши. А потом внезапно полностью осознал величие и мощь драконов и пал на колени, рыдая от мысли, что посмел выступить против этих великолепных существ. Остальные делали то же самое: молили о прощении и обещали до конца дней оставаться их рабами, если только их пощадят. Люди падали ниц или распластывались в грязи. Гест выпрямился, воздев руки к небу, и неожиданно сообразил, что выкрикивает хвалы драконьей красоте, — а эти гигантские существа внезапно повернули обратно. Он понимал с полной определенностью две вещи: во-первых, сейчас их убьют; а во-вторых — и это было абсолютно, просто кристально ясно, — все его мысли и чувства принадлежат не ему.
«Я сплю, — сказал он себе. — И в этом странном сне я делаю и говорю то, чего никогда не стал бы делать или говорить наяву. Здесь нет ничего моего. Это чья-то чужая воля».
А потом драконы снизились, спикировали на корабли — и любые связные мысли вообще исчезли.
Все, кто только мог сбежать с кораблей, прятались среди деревьев. Синтара смутно отметила, что какие-то люди отчаянно завывают, угодив в ловушку. Некоторые дергались, не обращая внимания на то, что, стараясь избавиться от цепей, которыми они были прикреплены к скамьям для гребцов, лишь вредят себе еще больше. Похоже, одни смертные держат других в заточении. Зачем им это нужно, драконица не знала и, честно говоря, не находила достаточно любопытным, чтобы попытаться разгадать загадку. Ей не понравилось, что Меркор повел их на посадку на мелководье, а затем заставил брести на берег, но она почувствовала, что золотой самец сделал это с определенной целью. Теперь враги отрезаны от своих кораблей, а безумная попытка улизнуть в лес им не поможет. Там они и погибнут сегодня или завтра. Люди не способны жить без укрытия и еды.
А вот кое-кто еще скорчился на траве, спрятался за стволы деревьев или просто упал ничком, охваченный тошнотворным страхом. Никто не был убит драконьими зубами, когтями или ядовитым дыханием. Все погибшие сами обрекли себя на смерть: их жалкие умишки не смогли выдержать ужасающих чар драконьего мщения и величия. Когда стая выбралась на берег, некоторые из их пленников взвыли от ужаса. Но Хеби испортила величественное шествие, резко затормозив на глинистом склоне и осыпав испуганно жмущихся людишек грязью. Синяя королева презрительно фыркнула.
Синтара заметила, что Рапскаль спрыгнул со спины алой драконицы только тогда, когда та вышла на менее заболоченное место. Юноша соскочил на землю, и его яркий плащ, сотканный Старшими, затрепетал. Немногочисленные чужаки, которые еще были способны испытывать хоть какие-то чувства, помимо ужаса, потрясенно ахнули, увидев его. Синтара неохотно признала, что он выглядит гораздо величественнее коренастых людей в темной одежде. Высокий и стройный, Рапскаль был достойным спутником драконов. Он осмотрелся с мрачной улыбкой на лице и забросил полу плаща на плечо. Почти с гордостью она наблюдала, как Рапскаль шагает вперед, приказывая наглецам:
— Вставайте. Пройдите вперед. Пора предстать перед судом тех, кого вы разгневали.
Драконы чуть уменьшили чары, которыми опутали людей, и те повиновались. Враги были раздавлены ужасом и побеждены. Мокрые и дрожащие от холода, они поплелись на берег и сбились в кучу. Здесь собралась пестрая компания. Одни были в лохмотьях, худые и покрытые шрамами. Другие — в костюмах лучников, с кожаными ремнями на запястьях и в облегающих рубахах. Были там и люди в нарядах аристократов. В прежние времена драконы знали самых разных смертных и успели убедиться, что, если с них содрать ткань, все они превращаются в мягкокожих вопящих обезьян.
Гест обнаружил, что выполняет чужую команду. Призвав на помощь остатки здравого смысла, Финбок присоединился к пленникам, понимая, что благоговение, которое он испытывает, не вполне логично и не согласовывается со страхом. Он позволил себе мельком взглянуть на товарищей по несчастью. Некоторые казались бездумными, как овцы, приготовленные к закланию, а в глазах у других отражалась внутренняя борьба. Он с изумлением отметил, что калсидийские рабы-гребцы лучше владеют собой, чем аристократы, которые ими командовали. А потом ему стало не до размышлений: высокий воин в алом облачении — Гест никогда не видел столь ярких одеяний — направился в их сторону. Он двигался походкой бойца, но на нем не было защитной брони или меча на боку.
Воин замер вблизи пленников. Его при этом сопровождал сравнительно небольшой красный дракон, однако взгляд Геста задержался на огромном золотом драконе, который возвышался над ними обоими. Глаза существа были большими и влажными, чернее глухой беззвездной ночи. Финбок заглянул в них — и ему показалось, что они вращаются, излучая спокойствие. Самый крупный дракон черно-синей горой выделялся на фоне сородичей. Он словно поглощал свет, исчезавший в его раскаленном гневе. Его зрачки были бездонными и непроницаемыми.
Тут юноша в красном заговорил:
— Ты причинял вред драконам?
— Нет, — честно ответил Гест, ибо никогда не выпускал стрел и не наносил ударов копьем.
Он обнаружил, что встает и отступает назад. То же самое делали и рабы, и матросы, и даже один из калсидийских лучников. Некоторые застыли на коленях, и Геста охватило пугающее чувство обреченности.
— А теперь слушайте приговор, — объявил алый мужчина. — Те из вас, кто посмел поднять руку на великолепие драконов, всю оставшуюся жизнь проведут как их слуги. Таково милосердие Меркора Мудрого. Вас ждет рабочий поселок, где вы сможете быть полезными. Если вы не станете служить как следует, вас съедят. Так или иначе, ваши жизни станут искуплением ваших преступлений. Остальные, кто не причинял драконам непосредственный вред, все равно являлись участниками отвратительного предприятия. Вина на вас есть. Но ваши семьи смогут вас выкупить, если пожелают. Если же нет — вы найдете для себя дело среди нас. Мы подробно обсудим это позже, когда доберемся до Кельсингры. А преступников будут перевозить в оковах. — Он на мгновение прищурился, а потом указал на двух рабов и какого-то матроса. — Вы трое этим займетесь. Заковать их всех и посадить в трюм. Затем соберите команды обоих судов. Вы поведете в Кельсингру корабли, которые мы объявляем своей законной добычей. Вы вторглись на нашу землю без разрешения, и за это мы заберем все, что вы привезли с собой.
Юноша отвернулся от них, не обращая внимания на потрясенный ропот, поднимающийся в рядах пленников.
— Большего милосердия вам не будет, — заключил он без всякого сожаления и повернулся к красной драконице.
Она опустила громадную голову и принялась его обнюхивать. Юноша нежно, с любовью погладил ее по морде, отчего сразу приобрел глуповатый вид.
Гест на мгновение оторопел.
— Но… — начал он, однако сразу же замолчал, увидев, что Дарген вскочил на ноги.
Калсидиец раздраженно потряс головой, как человек, оказавшийся внутри тучи комаров, и громко закричал:
— Нет! Я никогда не стану рабом! Я вам не кто-нибудь, а лорд Дарген, представитель одного из самых знатных семейств Калсиды, — и скорее умру, чем надену ярмо!
Его руки были все такими же ловкими и проворными, как запомнилось Гесту еще по Удачному. Маленькие ножи молниеносно отправились в полет, словно обладали собственной волей. Дарген не промахнулся. Лезвия градом забарабанили по толстой чешуе громадного иссиня-черного дракона. Один даже на мгновение застрял в уголке глаза величественного существа. Дракон дернулся, и кинжал выпал. Маслянистая капля алой крови выкатилась из раны и медленно соскользнула по вытянутой морде.
Калсидиец издал торжествующий крик, который гулко разнесся по берегу. Внезапно небольшой серебряный дракон пронзительно затрубил, выражая свое возмущение. Однако черно-синий не издал ни звука, делая шаг вперед. Он наклонился над оскорбившим его наглецом и принюхался. Пленники попадали ниц и скорчились на земле. А дракон распахнул челюсти и без всякого рева или шипения легко — как человек, переламывающий прутик, — перекусил калсидийца пополам. Выгнув шею, он сперва отправил себе в глотку голову и туловище Даргена. А спустя мгновение подобрал ноги и проглотил их целиком, после чего повернулся и зашагал прочь. Кисть калсидийца, отрезанная первым укусом дракона, так и осталась валяться там, где упала в грязь, ладонью вверх, словно в последней мольбе. Стоявший рядом пленник в ужасе отшатнулся, и его вырвало.
Но алого воина произошедшее, судя по всему, нисколько не удивило и не смутило.
— Ну что ж, желание этого человека исполнилось: он обрел свободу.
С этими словами удивительный воин снова повернулся к своей драконице, ловко запрыгнул ей на плечо и уселся на широкой чешуйчатой спине. Она распахнула крылья, а ее сородичи уже напружинились, чтобы взмыть в небо. Пропахший драконами воздух волнами накатывался на Геста, пока на берегу не остались только красная драконица и ее алый наездник. Он обвел моряков жестким взглядом:
— Не медлите. Если вам нужно узнать направление, смотрите на небо. Над вами всегда будет парить один из драконов, следя, чтобы вы не останавливались, пока не достигнете Кельсингры.
Спустя миг красная драконица, тяжело топая, пробежала по глинистому берегу и подскочила в воздух. Гест в изумлении разинул рот. А она отчаянно и весьма неизящно захлопала крыльями, набирая высоту. При иных обстоятельствах Гест засмеялся бы, наблюдая за столь нелепым взлетом. Но сейчас он с глубоким облегчением провожал взглядом последнего из улетающих драконов.
Звон в ушах стих. Гест заморгал. День показался ему темнее, а запахи заболоченного берега — не такими резкими. Вокруг него зашевелились люди. Они трясли головами и протирали глаза.
— Эти твари заставили нас обвинить самих себя! — бушевал какой-то калсидиец.
Раб, стоявший рядом с Гестом, устремил взгляд на кричавшего, и на лице у него появилась ехидная усмешка:
— Теперь понятно, что нужно, чтобы калсидиец в кои-то веки раз сказал правду! Обычный дракон!
Оскорбленный мужчина сжал кулаки и двинулся на раба, который спокойно скрестил руки на груди.
И вдруг раздался страшный вопль. Серебряный дракон молнией пронесся прямо над ними — и вот уже раб оказался в одиночестве. Гест успел заметить тело, болтающееся в зубах огромного хищника; дракон покружил над деревьями и скрылся.
Гест повернулся и побежал к кораблям. И оказался там отнюдь не в числе первых.

Свет на несколько мгновений исчез и появился снова. А потом еще раз. Порыв ветра пронесся по высоким камышам вокруг нее. Тинталье удалось приоткрыть один глаз. Она продолжала грезить. На нее сверху вниз смотрела зеленая драконица.
Мы опоздали. 
Боюсь, ты права. 
Тинталья не видела золотого дракона. Он приземлился позади нее. Только сейчас, когда его голова оказалась в поле ее зрения, она догадалась, что он здесь. Он обнюхал Тинталью, и в его черных глазах вскипела печаль.
Заражение слишком распространилось. Ей больше не взлететь.  — Он поднял голову. — Обидно потерять Тинталью. Она убита людьми. Ни один из нас не должен так погибать. 
Рядом приземлялись и другие члены стаи. Синяя королева, серебряный и лиловый самцы. Настоящие драконы, способные летать и охотиться.
Мы отомстили за тебя, Тинталья,  — сообщил ей золотой, словно ощутив, какой будет ее следующая мысль. — Людей судили и наказали. Никто из них больше не поднимет руку на наш род.  — Он посмотрел в небо. — Ты долго к нам не возвращалась. Возможно, ты забыла о нас, как и мы о тебе. Но мы тебя не бросим. Твоя плоть не сгниет и не станет пищей для крыс и муравьев. Кало заберет твои воспоминания, о лазурная королева. И все мы пронесем их через время. Твое имя и твои дела не будут забыты драконьим родом .
Тут вперед выступил алый Старший. Тинталья прежде его не видела и даже не знала, что Старшие вернулись в этот мир. Она вспомнила о тех троих, которых начала создавать сама, и испытала мимолетное сожаление. Незавершенные: без ее постоянного присутствия в их жизни они обречены на смерть.
А Старший заговорил:
— …И статуя, прославляющая тебя, будет воздвигнута в сердце новой Кельсингры, Спасительница рода, первая королева нового поколения, помощница змеев, ты не будешь забыта, пока Старшие и драконы еще дышат в этой вселенной.
Хвала согрела ее, но только чуть-чуть. В отличие от Сельдена, он не был прирожденным певцом. Она представила своего маленького менестреля — он был еще мальчишкой, когда она изменила его, — и на миг почувствовала, как соскучилась. Умирая, она послала ему прощальную мысль:
Воспевай же меня, Сельден. До самого окончания твоей жизни, которую прервет моя смерть, пой о драконице и о своей любви к ней. 
Тинталье показалось, что откуда-то издалека донесся его ответ: колебание далекой струны, настроенной на лад ее собственного сердца. Она закрыла глаза. Приятно было сознавать, что драконы будут кружить над ней до последнего; Тинталью радовало, что, пока она будет умирать, мелкие зверьки не начнут ее глодать. Она действительно не превратится в пищу для червей и муравьев! Вся ее мудрость и все то, чему она научилась за эту жизнь, перейдут к драконьему роду. Конечно, было бы лучше, если бы она смогла отложить яйца. Тогда бы Тинталья не сомневалась, что однажды жарким днем ее отпрыски выскользнут из скорлупы и проползут по песчаному берегу в воду, чтобы начать свое существование в виде морских змеев. Но, видно, такова уж ее судьба; хотя, с другой стороны, ее смерть вполне подобает кончине дракона.

Хранители проснулись в городе, откуда исчезли драконы. Ни один не выходил из купален, сверкая в лучах весеннего рассвета. Никто не приземлялся на площади, громко хлопая крыльями. Кельсингра стала громадной, пустой и заброшенной.
Татс очень удивился, когда Тимара постучала в дверь его жилища. Если бы не Тимара, он, наверное, поспал бы сегодня подольше. Однако он встал и спустился к ней вниз, чтобы насладиться чашкой ароматного чая и сухарями с вареньем. Странно, до чего вкусной кажется такая простая еда после вяленого мяса и рыбы!
Не закончив завтрак, Тимара поставила чашку и, склонив голову к плечу, спросила:
— Ты что-нибудь слышал от Фенте?
Татс сосредоточился, мысленно потянулся к своей отважной маленькой королеве. Потом пожал плечами:
— По-моему, драконы еще летят. Интересно, какое расстояние им надо преодолеть? Но что бы Фенте сейчас ни делала, она вообще не желает, чтобы ее отвлекали. — Он повернулся к Тимаре. — А Синтара с тобой не говорила?
— Напрямую — нет. Она редко это делает, когда улетает. Но я почувствовала ее радостное возбуждение. Как бы мне хотелось узнать, что происходит!
— А мне страшновато, — признался Татс. — Их стремительный сбор выглядел пугающим. Столько гнева вдруг разлилось в воздухе!
— И Рапскаль стал очень… необычным, — робко добавила Тимара.
Юноша пристально посмотрел на нее.
— Рапскаль по-прежнему мой друг, — заявил он. — Не думай, будто тебе нельзя говорить со мной о нем. Рапскаль провел в камнях воспоминаний больше времени, чем мы все, — и это становится заметно. Думаю, когда он вернется, нам надо все хорошенько с ним обсудить.
— Боюсь, уже слишком поздно. Рапскаль искренне убежден в том, что Старшим следует жить именно так: погрузившись в грезы прошлого.
— Возможно. — Татс допил чай и уставился на несколько неразвернувшихся листьев заварки на дне чашки. — Но я не стану сдаваться, не попытавшись.
— И я тоже, — согласилась девушка и улыбнулась. — Татс, — вдруг без обиняков заявила она, — ты очень хороший человек. Как-то раз отец сказал мне, что ты никогда не подведешь. Теперь я понимаю, что он имел в виду.
Слова Тимары смутили юношу так, как не смутило бы даже признание в любви. Татс почувствовал, что его щеки запылали жарким румянцем.
— Пошли на площадь. Давай вернемся к колодцу и посмотрим, что надо сделать.

Татс не слишком удивился, обнаружив, что Лефтрин и Карсон уже стоят у колодца, обсуждая способы добраться до Серебра.
Охотник заявил с присущей ему практичностью:
— Проход почти свободен. Надо спустить кого-то вниз с топором, багром и веревкой. Если пробку нельзя вытащить, то придется рубить ее, пока она не провалится вниз.
— И кого мы спустим? — мрачно спросил Лефтрин и насупился. — Этот завал глубже других. Там холодно и не видно ни зги.
— Я в эту черную нору ни за что не полезу! — пробормотала Тимара, содрогаясь от одной лишь мысли о подобном.
Наверное, именно поэтому Татс решительно шагнул к ним:
— Давайте я попробую.
Они спустили его на канате, вооружив топориком и корабельным фонарем. Лефтрин собственноручно закрепил на нем страховку и тщательно проверил все узлы.
— Лучше подстраховаться лишний раз, чем потом жалеть об этом всю жизнь, — проворчал капитан, и Татс почувствовал, как в животе у него похолодело.
Спуск занял целую вечность. До чего же это странное ощущение, когда буквально висишь между небом и землей. Он слышал скрипучие звуки, которые издавали мощные бревна и массивный ворот, принимающие на себя вес его тела. Татса опускали медленно, и фонарь в его левой руке освещал гладкие черные стены: камни, из которых они были сложены, соединялись почти без швов. Правой рукой юноша судорожно сжимал канат, на котором держался, и никак не мог заставить себя его отпустить, хотя и знал, что веревка надежно закреплена на страховочной сбруе.
Голоса друзей удалялись, напоминая встревоженные птичьи крики. Круг света над головой уменьшался, а гудение натянутого каната становилось все громче. Ремни страховки впивались ему в ребра. Татс опускался в бездну.
Когда он добрался до застрявших бревен, кружок света наверху превратился в звездный колодец. Татс не понимал, как это могло получиться. Оказавшись на месте, он крикнул, что все в порядке. Потом перенес вес своего тела на завал, поставил ноги на толстую доску и ощутил, что державший его канат немного обвис, а потом резко натянулся.
— Чуть посвободнее! — заорал Татс и услышал, что далекие голоса яростно заспорили.
Хранители выполнили его просьбу, и юноша выпрямился, балансируя на завале. Опустив фонарь, он пристроил его на доску.
Друзья привязали к его страховке лишний кусок веревки — и первым делом он принялся его отвязывать. Это оказалось неожиданно трудно: руки у него совершенно закоченели. Наконец все было сделано. Татс с большим трудом заставил себя сесть на корточки, чтобы обвязать веревкой кусок дерева, на котором стоял. Это было массивное бревно, обхватом с его талию и чуть-чуть длиннее диаметра колодца. Он затянул веревку именно тем узлом, каким потребовал Хеннесси, не забыв проверить его, и с облегчением вздохнул.
Татс встал на колени на более высокий конец бревна, взялся за топорик, висевший на поясе, и принялся рубить. Сотрясение передавалось по дереву: сначала просто как любопытное ощущение, а затем и как неприятное гудение в коленях. Древесина была сухой и твердой и сидела на месте прочно, будто пробка в горлышке бутылки. Татсу хотелось бы иметь более тяжелый инструмент с длинным топорищем, хоть он и сознавал, насколько опасно рубить дерево у себя под ногами.
Так получилось, что все утро он возился с последней преградой, остававшейся в колодце. Ему приходилось делать перерывы, согревая кисти рук и растирая онемевшие колени. Только одеяние Старших не давало ему заледенеть. Уши и нос горели от холода.
Наконец бревно начало издавать тихие стоны. Хотя Татс и знал, что страховка остается наготове, он буквально взревел от ужаса, когда балка под ним внезапно обрушилась — ее короткий конец улетел в темноту — и резко закачалась. Удерживавший его канат загудел. Татс повис совсем рядом с освобожденной балкой и только чуть-чуть выше. Он вцепился в страховочный трос обеими руками и слегка устыдился, заметив, что в панике уронил топор. В следующий миг его начали поднимать — настолько поспешно, что он даже не успевал упираться ногами в стену колодца, чтобы не раскачиваться.
Друзья вытащили Татса наверх с таким рвением, что он ободрал кожу на лодыжках, когда его перетаскивали через край колодца наверху. Большой Эйдер от радости, что парень цел и невредим, тут же сгреб смельчака в объятия. А потом его обняла Тимара — и Татс счел все пережитое не слишком большой платой за ту радость, которую испытал, оказавшись так близко от нее и услышав ее шепот:
— Хвала Са милосердной! Ох, Татс, когда я услышала твой крик, то подумала, что ты пропал навсегда!
— Нет. Это я просто от неожиданности. — Продолжая прижимать девушку к себе, Татс наслаждался ее теплом, согревающим его озябшие руки. Обращаясь поверх ее макушки к остальным, он сказал: — Осталось вытащить тот последний кусок бревна — и колодец открыт. Можно будет попытаться достать Серебро.
Хеннесси и Тилламон пришли к колодцу, чтобы сменить Большого Эйдера. Татс с изумлением понял, что с того момента, когда Хеннесси отправлял его вниз, прошла целая вахта.
Помощник капитана подытожил:
— Колодец даже глубже, чем я думал. Прежде всего надо вытащить старую балку, а потом убрать ведро. — Он помолчал и с кривой ухмылкой добавил: — Пора нам порыбачить, парни.
Первую неудачную попытку «порыбачить» сделал Лефтрин. Однако у него ужасно уставали руки и выворачивались плечи. Хеннесси протянул канат через тот же ворот, с помощью которого спускали Татса. На его конце закрепили не только прочный крюк, но и ожерелье из кристаллов огня. Его принесла Малта и слезно умоляла использовать украшение для того, чтобы освещать дно колодца. Сияющие камни, обернутые вокруг каната в паре локтей над крюком, давали мерцающий свет, при котором Лефтрин попробовал подвести конструкцию к ведру. Но пятно света получалось небольшим. Капитан лежал на животе, вглядываясь вниз, и пытался зацепить ту часть, которую они приняли за ручку ведра. Оно находилось гораздо ниже того места, до которого спускался Татс. Лефтрин решил, что посылать человека на такую глубину чересчур опасно.
Когда спина у него невыносимо заныла, а зрение затуманилось, он уступил очередь Нортелю. Капитан встал, и его взгляд скользнул по кругу зрителей. Хранители и матросы тревожно наблюдали за ходом работ. Король и королева Старших ждали в сторонке, чуть позади от остальных, словно в горе своем им было невыносимо любое общество.
Малта сидела на ящике, который ей принес Рэйн, и держала на руках малыша. Глаза женщины были прикованы к руинам стены, окружавшей колодец; ее древнее одеяние сверкало на солнце, а голова была замотана золотистым шарфом. Весенние лучи блестели на мелкой чешуе ее безупречно правильного лица.
«Ну просто поразительное достоинство», — подумал Лефтрин, глядя на Малту.
Достоинство вопреки всему. Рэйн стоял рядом с женой, высокий и серьезный. Втроем они напоминали скульптурное изображение монархов.
Или воплощение горя — если присмотреться к их лицам. Малыш постоянно кричал: его пронзительный, прерывистый плач вызывал у Лефтрина желание заткнуть уши и убежать. Однако казалось, оба родителя больше его не слышат. Малта не укачивала Фрона и не шептала ему ласковые слова утешения. Она стоически терпела, как и ее супруг. Они ждали в молчании, и их отчаянная надежда была ощутимой — тонкой и острой, как лезвие кинжала. Колодец даст Серебро, и кто-то из драконов поможет объяснить им, как с его помощью излечить малыша. А младенец все не унимался, и это выбивало капитана из колеи.
«Ничего, скоро Фрон угомонится. Просто измучается и устанет плакать», — попытался он себя утешить. «Или умрет», — пришла к нему мрачная мысль. Малыш был уже настолько истощен, что смотреть больно. С сероватой кожи отшелушивались чешуйки, пучок светлых волос на голове пересох и ощетинился. Лефтрин знал, что, если в колодце обнаружится Серебро, родители рискнут и приложат его к ребенку. Другого пути у них не было. Он попытался представить себе, что они сейчас должны испытывать, но не смог. Или просто не решился.
— Лефтрин!
Элис окликнула его, задыхаясь, и прозвучавшая в ее голосе слабость заставила капитана быстро повернуться. Элис вышла из-за поворота узкой улочки и медленно двинулась к ним. Она ступала тяжело, будто вес накинутого на плечи яркого плаща был для нее непосильным.
— Что это с ней? — пробормотал Татс.
— Да уж, — негромко подхватил Харрикин, — вид у нее очень странный. Как будто она напилась… или чего-нибудь нанюхалась.
Лефтрин задержался на мгновение, чтобы бросить на них угрожающий взгляд, и поспешил к Элис.
— Уж не заболела ли она? — испуганно предположила Сильве.
Капитан перешел на бег, а Седрик и Сильве бросились за ним следом. Вблизи Элис выглядела такой измученной, какой Лефтрин еще никогда ее не видел. Сердце у него больно сжалось, и он притянул любимую к себе. Она бессильно привалилась к его груди.
— Я ничего не нашла. — Элис говорила громко и четко, но как-то безжизненно. Она оглянулась на Малту и произнесла: — Дорогая моя, я пыталась, и пыталась, и пыталась… Буквально повсюду. Я целую ночь напролет слушала камни, прикасаясь к ним везде, где только могло храниться это знание. Мне кажется, что с момента нашего последнего разговора я прожила сотню жизней. Я узнала очень многое, но не поняла самого главного: как для исцеления можно использовать чистое Серебро. И вообще, как прикоснуться к нему и не умереть, — добавила она голосом дребезжащим, словно у древней старухи.
Элис пошатнулась, и капитан крепче обнял ее, чтобы не позволить упасть.
— Элис! Я думал, ты уединилась, чтобы отдохнуть! Как ты могла так собой рисковать? Мы ведь не Старшие, чтобы без страха дотрагиваться до камней!
— А разве я могла поступить иначе? — чуть слышно спросила она. — У меня, по-твоему, был выбор? — Она безнадежно засмеялась. — Лефтрин, там в одном месте были музыка и танцы. Мне хотелось забыть о том, зачем я пришла, и просто танцевать. А потом я вспомнила тебя и пожалела, что ты не со мной… — Она закашлялась.
Лефтрин взял ее за подбородок и заглянул в глаза.
— Элис? — умоляюще позвал он. — Элис!
Она перевела взгляд на него. Она по-прежнему была здесь. Ее лицо стало чуть более живым. Неподалеку от них замер Седрик, рядом с ним переминалась с ноги на ногу Сильве. Капитан понимал, что они хотят помочь Элис, — но не в состоянии был передать ее им. Они вдруг стали истинными Старшими, невероятно отличными от него самого и от той женщины, которую он держал в своих объятиях. И Лефтрин хрипло прошептал ей на ухо:
— Зачем ты так рисковала, Элис? Это же опасно! Что бы ни говорил Рапскаль и что бы ни делали остальные, мы ведь прекрасно знаем, что могут сотворить с нами камни памяти! Сколько их было, жителей Дождевых чащоб, утонувших в грезах? Может, Старшие и способны применять камни без угрозы для себя, но мы-то — нет! Я понимаю, что ты хочешь абсолютно все здесь исследовать, но прикосновения к камням оставь другим. Что могло заставить тебя совершить такую глупость? Кельсингра?
— Город тут ни при чем, — ответила она. Он ощутил, что Элис потихоньку берет себя в руки. Она уже могла стоять нормально, но не захотела покидать кольцо его объятий. — Лефтрин! Неужели ты не понимаешь? Речь идет о ребенке, о малыше Фроне. И о детях Беллин, так и не рожденных. И еще… — Она замолчала, а потом сделала глубокий вдох и решилась: — И о твоем ребенке, которого я захочу когда-нибудь родить. Ты слышал, что нам сказал Меркор? Если мы будем жить рядом с драконами и Старшими, то изменимся. И со Скелли произойдет то же самое. Дети будут появляться на свет измененными, но дети тех, кто не стал Старшим и не обрел своего дракона, долго не протянут. И это ждет нас. Если есть иной путь, нам необходимо его найти, милый. Любой ценой.
Ее слова захлестнули и затопили его, как ливневый паводок. Капитан еще ближе привлек Элис к себе: голова его закружилась от возможностей, которые прежде казались ему нереальными.
— Я расчищу колодец, — пообещал он ей. — Я достану ведро, чтобы оно не мешало. Большего я пока с уверенностью сказать не могу.
— Серебро — это недостающее звено, — проговорила Элис, уткнувшись ему в грудь. — Необходимо именно Серебро. Тогда ты вернешь Старшим всю магию целиком.
«Звучит устрашающе. — Он обвел взглядом хранителей, подошедших ближе и слушающих Элис. — Юнцы, овладевшие магией! Что они станут с ней делать? Сумеют ли применять ее мудро?»
Лефтрин нахмурился, понимая, что надеяться на это просто глупо.
Малта встала и в сопровождении Рэйна подошла к ним. Губы у нее были обветрены и искусаны, а волосы напоминали солому. Младенец хныкал не переставая.
— Спасибо тебе, Элис, — сказала она. — Спасибо за все твои попытки нам помочь.
Лефтрин не сомневался в ее искренности, но невероятная усталость и глубокое горе сделали речь Малты блеклой. Казалось, она благодарит Элис за чашку чая, а не за то, что она рисковала собственным рассудком.
Лефтрин сделал шаг назад, взяв любимую за плечи.
— Беллин! — рявкнул он. — Уведи Элис на корабль. Накорми чем-нибудь горячим и проследи, чтобы она легла спать у меня в каюте. Пусть хотя бы эту ночь проведет вне города! — Капитан умолк и посмотрел на колодец совершенно иначе, чем прежде. — Я его расчищу, — еще раз пообещал он Элис.
Она что-то протестующе пробормотала, но не стала сопротивляться, когда Беллин взяла ее за руку и повела прочь. Когда женщины уже отошли на некоторое расстояние, Лефтрин услышал, что Беллин глухо произнесла:
— Ох, Элис! Если бы только чудо было возможно!..

«Рыбалка» продолжалась целый день. Канат был длинным, и призрачного света кристаллов огня едва хватало. Седрик тоже сделал безрезультатную попытку. Сто, тысячу раз крюк проскальзывал рядом с ручкой ведра, не зацепляя ее. Хранители и речники — все пробовали по очереди. Каждый терпел неудачу. Когда Сильве наконец подцепила ведро, она издала торжествующий крик.
— Продолжай натягивать! — крикнул Карсон, но при этом он широко улыбался.
Все сгрудились у колодца и затаили дыхание. Юная хранительница крепко держала канат, пока Карсон медленно выбирал слабину той части, что была переброшена через блок.
— Держу! — сообщил он, и Сильве аккуратно отпустила веревку.
Она попятилась от края колодца и потянулась, прогибая поясницу. Лектер без приглашения подхватил канат у Карсона за спиной.
— Медленно и равномерно, — посоветовал ему охотник, и Лектер кивнул.
Все видели, с каким усилием двое мужчин тянут канат. Ворот скрипел, и Лефтрин присоединился к ним, чтобы помочь.
— Застряло в пересохшей грязи, — предположил Карсон, задыхаясь.
Капитан согласно хмыкнул. Ворот заскрипел громче — и Сильве тихо взвизгнула, когда всех троих резко шатнуло назад.
— Вы его упустили! — горестно воскликнула девушка.
Однако она ошиблась. Чуть дергаясь, канат принял на себя вес ведра.
— Не давайте ему провисать! — скомандовал Карсон. — Не спешим. Неизвестно, насколько прочно ведро подцепилось. Стараемся, чтобы ведро не касалось стенок: от удара оно может соскочить. Тогда все придется начинать заново.
Седрик наблюдал, как хранители перехватывают канат, поднимая древнее ведро на поверхность.
Солнце уже склонялось к горизонту, когда показалось ожерелье с кристаллами огня, — и за ручку ведра поспешно ухватились сразу несколько человек.
— Просто повезло, что проклятущая веревка выдержала! — воскликнул Лефтрин.
Они перенесли ведро через край колодца и поставили на площадку. Хранители окружили его. Рапскаль угадал: размер емкости был рассчитан на то, чтобы из него мог пить дракон. Ведро было с любовью изготовлено из темного дерева и оковано металлом.
— Серебро! — ахнул Татс.
Седрик онемел от изумления. Карсон положил руку ему на плечо и устремил взгляд туда же, куда смотрели остальные.
Стало понятно, что ведро долго лежало на дне колодца под углом. С одного края у дна образовалась горка слежавшегося ила. И теперь, когда ведро поставили ровно, с него стекало Серебро, собираясь на дне неровной лужицей. Седрик затаил дыхание. Да. Так вот о чем говорил Меркор — мол, это вещество у драконов в крови. Седрик видел его раньше.
К нему стремительно вернулось неприятное воспоминание. Он скрючился в темноте, пожираемый алчностью и надеждой, и, проткнув драконице шею, поймал струю ее крови. Тогда она еще не была Релпдой, его сверкающей медной королевой. Она была грязно-коричневым животным, умирающим на берегу реки, — а сам Седрик думал лишь о том, что если сумеет сцедить и продать ее кровь, то купит себе новую жизнь. Он разбогатеет и счастливо заживет вместе с Гестом в какой-нибудь далекой стране, купаясь в роскоши. Он собрал кровь в склянку и предоставил драконицу ее судьбе. Но теперь Седрик вспомнил, как кровь тогда переливалась во флаконе, как извивались в ней серебристые нити среди алого, безостановочно, сколько он ни смотрел на нее.
Да. В ведре плескалось Серебро: оно поблескивало на дне, словно живое существо, пытающееся сбежать. Такая маленькая лужица — и какое благоговение она им внушила! Серебро собралось в идеальный круг и внезапно вздулось, будто пузырек масла на воде. Там оно и замерло — и в то же время в нем переливались оттенки жемчуга и перламутра…
— Какая красота! — выдохнула Тимара.
Она протянула руку, и Татс перехватил ее запястье.
Малта и Рэйн стояли рядом. Младенец неожиданно замолчал.
— Серебро смертельно опасно, — напомнил всем Татс, мигом посуровев. — Что мы будем с ним делать?
— Сейчас? Ничего! — объявил Лефтрин. Он в упор посмотрел на повернувшуюся к нему Малту. — Мы его подняли. Внизу есть Серебро, хотя его едва хватит для того, чтобы смочить дракону язык. Но то немногое, что мы достали, мы пока трогать не будем. Мы оставим Серебро до возвращения драконов, в надежде на то, что с его помощью они смогут спасти ребенка. Кто-нибудь против?
И он вновь обвел взглядом хранителей.
— Разумеется, нет! — горячо воскликнула Сильве. — Мы все хотим, чтобы маленький принц жил!
Лефтрин с трудом скрыл удивление. Принц! Вот, значит, как хранители относятся к болезненному малышу — и потому рискуют ради него. Он откашлялся:
— Что ж… По-моему, теперь всем нам надо немного остыть и отдохнуть.

Тинталья чувствовала, как свет дня начинает понемногу меркнуть. Неужели это ее последний день? Да, наверное. Боль жила в ней, пылая огнем, который не согревал. Какой-то мелкий падальщик, оказавшийся смелее остальных, потянул драконицу за ногу. Лазурная королева дернулась — даже рефлекторное движение теперь причиняло боль, — и он сбежал в тростники ждать. «Уже недолго», — подумала она.
А потом Тинталья ощутила, что неподалеку от нее приземлился дракон. Тяжелый удар лап взрослого самца о землю заставил вибрировать ил, на котором она лежала, а ветер, поднятый его крыльями, овеял ее. Она почуяла запахи: пахло мускусом и свежей кровью его недавней добычи. Но, как ни странно, эти ароматы не разбудили в ней голод: насыщение потребовало бы от драконицы чрезмерных усилий. Тело уже избавило Тинталью от этой примитивной потребности. Теперь оставалось только перестать дышать.
А дракон, его звали Кало, приблизился.
Еще не время.  — Тинталье трудно было посылать ему мысль. — Хватит с меня боли. Дай мне умереть, прежде чем заберешь мои воспоминания. 
Кало подошел вплотную: драконица почувствовала, что он встал прямо над ней. Тинталья напряглась. Он прикончит лазурную королеву, мгновенно перекусив шею в самой ее тонкой части, где череп соединяется с позвоночником. Это будет больно, но быстро. Уж лучше так, а то невыносимо ощущать, как наглые муравьи уже исследуют ее раны.
Кровь из его челюстей струилась дождем, попадая ей на морду и в угол рта, где челюсть отошла в сторону. Тинталья попробовала ее краешком языка и втянула воздух. Сладкая мука! Ее глаза приоткрылись.
Большой самец возвышался над ней. Свет падал на него, заставляя чешую блестеть, отливая то черным, то темно-синим. Из пасти Кало свисала речная свинья. Теплая кровь капала в угол губ Тинтальи. Дракон захватил с собой добычу, чтобы не чувствовать голода, дожидаясь ее смерти. Запах свежего мяса пьянил. Тинталья шевельнула языком, чтобы в последний раз вкусить жизнь.
А Кало вдруг бросил тушу прямо перед ней:
Ешь. 
Драконица так изумилась, что даже не нашла слов.
Ешь. Если подкрепишься, то, может быть, выживешь. И тогда я обрету достойную подругу, как раз подходящую мне по размеру.  — Кало стремительно отвернулся. — А я отправляюсь на охоту: добуду себе еду и вернусь. 
Тинталья ощутила, как влажная земля под ней содрогнулась, когда он взмыл в небо. Вот глупый самец. Какое там выживешь — все уже зашло чересчур далеко. Это бесполезно. Драконица чуть приоткрыла пасть, и свежая кровь хлынула по ее языку. Она содрогнулась. Убитая свинья была так близко, источая запах теплой крови. Жаль, что Тинталья не может поднять голову. Но она вытянула шею по земле, раздвинула челюсти достаточно широко, и они сомкнулись на блестящей от воды туше. Она свела челюсти — и ее зубы вонзились в мясо, а кровь потекла прямо в пасть. Голод проснулся в ней, словно припорошенный пеплом огонь на ветру. Тинталья рванула тушу, откусила кусок и наклонила голову, глотая. Прошло немного времени, и она подняла голову. Утоляя первый голод, драконица поближе подтянула свинью. Жизнь возвращалась к ней.
Но вместе с силами вернулась и боль. Когда добыча была съедена, Тинталья содрогалась всем телом. Мелкие твари, приблизившиеся было к ней под покровом темноты, резво бросились обратно в заросли. Драконица перекатилась на брюхо и, взревев от боли, поднялась на лапы. Добравшись до реки, вошла в ледяную воду. Муравьи и жуки, начавшие пировать в ее ранах, были смыты прохладной струей. Тинталья ощутила жестокий поцелуй едкой воды: надо надеяться, что она прижжет мелкие раны и те затянутся. Она неуклюже приводила себя в порядок: двигаться было очень тяжело и неудобно. Из-за самой серьезной раны, в которой до сих пор оставался обломок проклятой калсидийской стрелы, крыло как-то странно, неестественно оттопыривалось. Драконица заставила себя пошевелить крылом и ощутила, что по боку заструилась горячая жидкость. Она заревела, выплескивая в темноту ярость и боль, и ночные птицы сорвались с ветвей, а оказавшаяся поблизости стая обезьян с воплями кинулась прочь от реки. Приятно было осознавать, что она по-прежнему может заставить окружающих трястись от страха. Тинталья проковыляла обратно и, найдя не слишком истоптанный участок тростника и папоротников, улеглась спать.
Не умирать. Спать. 
Рад это слышать. 
Мысль Кало коснулась сознания драконицы за несколько мгновений до того, как она ощутила дуновение ветра от его крыльев. Огромный самец приземлился тяжело, так что холодная земля под ним вздрогнула. Она почувствовала запах свежей крови: значит, он опять нашел добычу и поел.
Завтра утром я снова для тебя поохочусь. 
Он беззаботно вытянулся рядом с ней, и Тинталья ощутила мимолетное беспокойство. Драконы так не делают. Ни один дракон не приносит добычу другому. И они не спят рядышком. Однако глаза у самца были закрыты, а шумное дыхание было ровным и сонным. До чего же странно, что он лежит так близко.
«Странно, но уютно», — призналась себе лазурная королева, закрывая глаза.

Шестой день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Эрека Данварроу, бывшего смотрителя голубятни 
в Удачном, ныне проживающего в Трехоге, — 
Керигу Свитуотеру, мастеру гильдии Голубиной почты 
в Удачном 

Мастер Свитуотер, это послание тебе доставит птица, которую моя жена лично выпустила из своей голубятни в Трехоге. А обращаюсь я к тебе по вопросу, очень важному для всех нас. 
Надеюсь, ты помнишь, что когда-то я был твоим учеником и ты учил меня не только секретам мастерства, но и кодексу профессиональной этики. Сейчас я женат на Детози Данварроу (урожденной Душанк), которую здесь, в Трехоге, давно знают как умелую смотрительницу и порядочного человека. 
Сегодня, направляясь на голубятню к Детози, чтобы принести ей полдник, я услышал странные звуки, а затем и увидел почтового голубя, который повис на лапке, запутавшись в ветвях. Я влез на дерево и сумел его освободить. Представь себе мое изумление, когда я узнал птицу, которую лично вырастил в Удачном и позже отправил в качестве не имеющего пары самца в голубятни Кассарика. Хотя эта особь и не была окольцована, уверяю: сомнений тут быть не может. У меня этот голубь носил прозвище Двупалый из-за врожденного дефекта — на одной лапке не хватало пальцев, таким он вылупился из яйца. Еще сильнее я удивился, когда, сверившись с учетными книгами, убедился в том, что память меня не подводит: эта птица действительно значилась в списке тех, которые погибли в голубятнях Кассарика во время эпидемии красных вшей! 
На лапке Двупалого обнаружилось послание, упакованное в футляр, не имеющий опознавательных знаков гильдии. Вид у птицы нездоровый: голубя явно недокармливают, а запутался он из-за того, что футляр с посланием был закреплен крайне небрежно. 
Полагаю, что означенная птица была отправлена из Кассарика в Трехог тайно и попала ко мне по чистой случайности. Надеюсь, что ты не заподозришь меня в неподобающем поведении: я унес голубя к себе домой, чтобы вылечить его. Он заслуживает хотя бы этого! Незаконное послание я вскрывать не стал, оставив его как есть. Пожалуйста, сообщи мне, кому я могу доверить его здесь, ибо очень боюсь отдать его тому самому негодяю, который и организовал всю эту аферу. 
Если ты сочтешь мои действия ошибочными, прошу всю вину возложить на меня, так чтобы имя Детози нигде не упоминалось. Моя жена не имела к этому никакого отношения, все сделал только я. 
Эрек Данварроу 

Глава 14. Цена крови

Сельден внезапно проснулся от громкого стука в дверь. Дрожа от возбуждения, он скатился с дивана на пол, а потом, неожиданно для себя самого, даже не успев задуматься над тем, стало ли ему лучше, или это страх поборол телесную слабость, быстро вскочил на ноги. Он услышал, что в замке повернули ключ.
— Леди Кассим, мы должны войти по приказу герцога. Он желает, чтобы человека-дракона привели к нему немедленно! — хрипло прокричал мужской голос.
Дверь распахнулась.
Кассим вышла из своей спальни, не запахнув халат, наброшенный поверх ночной сорочки, и занеся над головой обеими руками каменную вазу. Сжатые губы без слов говорили, что она сначала вступит в бой, а потом уже станет выяснять, в чем дело. Сельден взял за обычай спать, положив рядом с собой полено. Это оружие было не таким мощным, как ваза, но он твердо вознамерился на этот раз защитить Кассим, хотя бы и ценой собственной жизни.
Женщина излучала такую ярость, что оба стражника испуганно попятились.
— Госпожа, прошу тебя! Прости, что мы тебя потревожили. Но мы получили строгий приказ немедленно доставить человека-дракона к герцогу. Он крайне нуждается в пленнике и ждать не может.
При этих словах у Сельдена закружилась голова, и полено выпало из обессилевшей руки. Вот она, смерть: ворвалась в дверь посреди ночи.
— Я не готов, — сказал он скорее себе, чем стражникам.
— Он еще не готов! — резко подтвердила Кассим. — Только посмотрите на него! Бедняга беспрерывно кашляет и отхаркивает комки желтой мокроты. Его бьет лихорадка, и моча у него цвета застоявшегося чая. Он исхудал, как старая кляча, и весь аж трясется, когда пытается встать. И вот это вы собираетесь доставить герцогу? Зная, что мой отец болен, вы хотите привести к нему это немощное создание? Горе вам, принесшим смерть своему господину!
Молодой стражник побледнел, услышав слова Кассим, однако его седеющий напарник только покачал головой. Лицо у него было осунувшимся, словно он давно уже не высыпался.
— Госпожа, ты прекрасно знаешь, что произойдет, если мы вернемся без человека-дракона. За неисполнение приказа герцога не только мы сами, но и все наши близкие поплатятся жизнью. Отойди, госпожа Кассим, прошу тебя. Я не хотел бы грубо обращаться с тобой, но человека-дракона я сейчас заберу, хочешь ты того или нет.
Не выпустив из рук вазы, она храбро встала между Сельденом и теми, кто собирался увести его прочь. По решительной позе молодой женщины пленник понял, что она намерена сопротивляться. Неверной походкой он обошел ее по широкой дуге и, шатаясь, упал на руки стражников прежде, чем Кассим успела разгадать его намерения.
— Идемте быстрее, — сказал юноша. Они схватили его с обеих сторон, и, пока выволакивали через дверь, он успел обернуться и сказать: — Да благословит тебя Са за эти несколько дней передышки.
— Са! Тоже мне бог! — презрительно усмехнулся младший из стражников. — Нашел кому поклоняться!
Массивная ваза шумно упала на пол прямо позади них.
— Ты не запер леди Кассим? — в ужасе воскликнул седоволосый охранник. Послышался громкий хлопок двери. — Беги назад и запри ее! — возмущенно приказал он напарнику.
Он продолжал сжимать Сельдену руку выше локтя и почти волоком тащил его, пока второй стражник не догнал их, схватив пленника за вторую руку.
— Ты и правда болен, как сказала дочь герцога? А мы от тебя не заразимся?
Младший стражник говорил, задыхаясь от спешки. Хватка у него оказалась не такой крепкой: ему явно не хотелось даже дотрагиваться до чешуйчатой руки Сельдена. Словно в ответ, юноша закашлялся. Приступ был таким сильным, что казалось, он вот-вот задохнется.
«Не теряй голову, — сказал себе Сельден, — успокойся». Он уже успел убедиться в том, что это единственный способ восстановить дыхание. Он закрыл глаза, обмяк, предоставляя стражникам тащить его, а сам сосредоточился на том, чтобы воздух попадал к нему в легкие. Хотя и думал при этом: «Ну и к чему такие старания? Почему бы не умереть по дороге и не разочаровать тем самым герцога?»
Однако Сельден все-таки дышал, хотя и не глубоко. Его долго волокли: сперва по нескольким пролетам лестницы, а потом по бесконечному темному коридору. Лампы в нишах давали мало света. Им навстречу попалась небольшая вереница слуг с охапками окровавленных простыней и тазами.
— Странно, что, теряя столько крови, он еще до сих пор жив, — заметил молодой стражник.
— Заткнись! Если тебя услышат, то обвинят в государственной измене! — рявкнул второй.
Дальше они шагали молча. В конце коридора охранники передали Сельдена двум слугам в безупречно белых одеяниях. Те поспешно провели его через великолепные резные двери в вестибюль, где еще двое слуг, на этот раз в бледно-зеленом, не сказав ни слова, подхватили его. Еще одни внушительные двери — и они оказались в роскошной спальне герцога.
«В спальне умирающего», — подумал Сельден, ибо запах смерти пропитал всю комнату. Тяжелые занавеси балдахина были отведены в стороны шнурами, повсюду горели лампы. Кроме того, тут жгли благовония, и Сельден опустил голову, боясь, что начнет задыхаться от дыма. Корзина с окровавленными тряпицами у кровати пахла гнилью, красные пятна были в черных и коричневых потеках. Лекари, столпившиеся вокруг постели больного, имели испуганный вид, как и возвышающиеся у них за спинами стражники. В изножье кровати стоял канцлер Эллик. Он был аккуратно и богато одет, словно приготовился к особому событию. Может, он надеялся уже этой ночью объявить о смерти герцога?
Сам герцог лежал на спине, запрокинув голову и широко открыв рот. Он втягивал в себя воздух и выталкивал его обратно с шумом, похожим на тот, что производят кузнечные мехи. Сельден сперва подумал, что правитель Калсиды без сознания, но тут костлявая голова на истончившейся шее повернулась к нему. Блекло-голубые глаза умирающего были обведены красной каемкой.
— Ленивцы! — прокаркал он. Его сморщенные губы тряслись, словно ему хотелось разразиться тысячами проклятий, однако он произнес только одно слово: — Кровь!
Сельдена подволокли ближе, и один из лекарей достал блестящий нож. Тем временем кто-то подставил небольшой столик, уже застеленный белой скатертью. На ней стояла отполированная до блеска серебряная миска. Юноша упал на колени, но на него обратили не больше внимания, чем если бы он был цыпленком, из которого собирались сварить бульон. Сельдена грубо схватили за левую руку и подтянули вперед, а когда его запястье оказалось над миской, целитель одним ловким и отработанным движением лезвия вскрыл пленнику вену. Из разреза тут же показалась ярко-красная кровь. Сельден тупо смотрел, как жизнь перетекает из его тела в миску. Кровь сначала сочилась каплями, а потом забила небольшой струйкой. Столпившиеся вокруг лекари внимательно наблюдали, как жидкость собирается на дне посудины.
— Хватит! — неожиданно объявил один из них.
Сельдену быстро и умело перебинтовали руку белой тканью. Кто-то из помощников лекарей подскочил к нему и, схватив за пальцы, поднял ему кисть над головой. Сельден беспомощно обвис на руках у этого человека. Юноше хотелось, чтобы его увели отсюда, не принуждали все это видеть, но его оставили в спальне. Он потрясенно смотрел, как его кровь переливают в хрустальный бокал. Не меньше четырех медиков помогали герцогу приподнять голову, а еще двое поднесли бокал к его губам. Еще один посоветовал:
— Пей понемногу, мой господин!
«Чтоб ты ею подавился!» — мысленно пожелал ему Сельден.
Однако этого не произошло. Властитель Калсиды проглотил немного его крови, а потом, обретая силы, сам поднял голову и стал пить самостоятельно. Сельден с ужасом наблюдал за тем, как на лицо немощного старика возвращаются краски. Его сероватый язык слизнул последние алые капли с края бокала. Герцог вздохнул глубже, а потом попытался сесть. Этого ему сделать не удалось, но голос монарха явно начал звучать тверже, когда он приказал:
— Подведите его сюда. Прямо ко мне!
Сельдена подтащили к кровати на коленях. Один из слуг насильно пригнул ему голову в знак почтения перед герцогом, тогда как второй сорвал с пленника бинт. Его голову вдавили в одеяло. Сельдену трудно было дышать, но никого это не заботило. Кто-то крепко сжал ему руку и развернул ее запястьем вверх, к герцогу.
Он почувствовал, как растрескавшиеся губы припали к его запястью в противоестественном поцелуе. Влажный язык герцога стал искать его рану, оставляя на коже холодный склизкий след. Сельден тихо застонал от отвращения: мерзкий старик высасывал из него кровь.
Спустя короткое время иссохшие лапы герцога сомкнулись на его руке. Теперь он сосал энергичнее, и боль начала распространяться от запястья к локтю, а потом и выше по руке. Сельден подумал, что сейчас потеряет сознание. Мир кружился, и далекие крики изумления и радости казались насмешкой над смертью.

Эллик с отвращением наблюдал, как герцог сосет кровь из руки урода.
«Трус. То, чего не смогли сделать сражения, сделала болезнь. Она превратила воина в труса, и теперь он готов сделать что угодно, как угодно унизиться, лишь бы только отсрочить неизбежную кончину».
Однако за долгие годы канцлер научился виртуозно скрывать свои мысли. Любой сторонний наблюдатель решил бы, что Эллик озабоченно наблюдает за тем, как его обожаемый господин пытается вырваться из пасти смерти.
А герцог сопел носом учащенно, в том же ритме, что и при совокуплении. Канцлер отвел взгляд от отвратительной сцены, ожидая, что правитель вот-вот испустит дух. Однако ожидание затягивалось, а дыхание герцога стало более сильным… Эллик покосился на своего повелителя — и почувствовал ужас. Разумеется, герцог оставался таким же худым, как и прежде, но теперь на его щеках расцвел слабый румянец, а в глазах появился молодой блеск.
— Мой господин! Прошу, не гневайся на меня, но, если ты желаешь сохранить жизнь этому существу, чтобы и дальше лечиться его кровью, тебе следует немедленно остановиться.
Лекарь, сжимавший запястье человека-дракона, говорил дрожащим от страха голосом. Большим пальцем он щупал рабу пульс. Но герцог проигнорировал совет медика, и тот бросил испуганный взгляд на коллегу постарше, который, как теперь заметил Эллик, тоже контролировал пульс, придерживая юношу за локоть. Второй целитель озабоченно покачал головой. Герцог пытался сосать еще пару секунд, а потом вскинул голову и хрипло спросил:
— Он умер? Кровь не течет!
— Нет, мой герцог, он жив, но почти при смерти, — мягко произнес лекарь и почтительно поинтересовался: — Желаешь прикончить человека-дракона сейчас или отправить обратно, чтобы его откормили ради дальнейшего лечения?
На лице герцога отразилась борьба жадности и осторожности. Он отвел тонкое запястье ото рта.
— Заберите его. Велите моей дочери откормить мою чудесную синюю корову. Предоставьте леди Кассим все, чего бы она ни потребовала! Пусть она доведет человека-дракона до такой кондиции, чтобы ему снова можно было пустить кровь. Передайте ей, что я настоятельно требую этого: пусть хорошенько постарается, если желает сохранить расположение своего герцога.
— Да, господин! — хором отозвались лекари.
Эллик заметил, что они явно волновались за жизнь урода: уж очень поспешно перебинтовали ему руку. Перед тем как целители наложили повязку, канцлер успел разглядеть вокруг раны огромный темно-фиолетовый синяк. Зубы герцога оставили в плоти глубокие впадины.
— А теперь я поем, — объявил правитель Калсиды.
С глубоким вздохом удовлетворения он откинулся на подушки, и спальня взорвалась отчаянной суматохой: все засновали туда-сюда, как муравьи. Грязные тряпки убрали, и на их месте возникла корзинка с чистыми кусками ткани. Мигом принесли свежее постельное белье, и слуги ловко складывали старое, накрывая тело герцога пледом так, чтобы он ни на мгновение не ощутил прохлады. Музыкантов с инструментами впустили в комнату и расставили у стены на случай, если властитель вдруг пожелает насладиться музыкой. Затем в покои внесли узкий стол, а следом явилась целая процессия слуг с подносами, на которых были расставлены всевозможные блюда и напитки. Капли покрывали запотевшие бока графинов с охлажденным вином, а над кувшинами с горячими напитками с пряностями вился ароматный парок. Накрытые крышками блюда соседствовали с открытыми супницами. Такой выбор яств и напитков вполне сгодился бы для пира, и Эллик невольно призадумался: куда девался тот аскетичный стойкий воин, чьим спутником он когда-то был?
Канцлер откашлялся — и взгляд герцога обратился на него. Он понимал, что правитель Калсиды сейчас тщательно продумывает, взвешивает и отмеряет слова, которые будут ему адресованы, и догадался, что может лишиться всего, чего достиг с таким трудом.
— Твой подарок меня порадовал, — проговорил наконец старик.
Эллик выждал десять ударов сердца. Герцог больше ничего не добавил, и канцлер предположил, что данное ему обещание не будет выполнено. Когда человек собирается выжить, он не готовит на свое место сильного преемника. Значит, теперь герцог намерен подольститься к дочери, чтобы она сохранила жизнь тельцу, дающему ему кровь. Он даже назвал ее «леди Кассим»! Канцлер уже не помнил, когда герцог в последний раз удостаивал ее упоминания имени и титула. Ее статус в его глазах изменился. Он уже не предложит свою дочь Эллику в жены.
Однако канцлер произнес:
— Я счастлив, мой господин.
Он опустил глаза, чтобы никто не заметил, как в голове у него роятся планы: надо любой ценой получить заслуженную награду.

Впервые за многие месяцы герцог приказал слугам раздвинуть занавеси, которые не впускали в его комнату свет. Лежа на кровати, он смотрел, как светло-серый рассвет заползает на ковер, а потом на его чистую постель. Он открыл ладонь навстречу лучу — который уже не рассчитывал увидеть — и улыбнулся золоту утреннего солнца. Он жив. Все еще. И он вновь так решительно отдавал приказы, что главный придворный лекарь ахнул и ужаснулся:
— Мой господин, любимец богов и счастье подданных, боюсь, что ты можешь переутомиться. Побереги себя! Твое выздоровление было стремительным, однако столь быстрое улучшение вкупе с перенапряжением сил может привести к рецидиву и…
— Молчи или умрешь. — Герцог был краток. Он и сам знал, что лучше бы полежать спокойно и отдохнуть, но это дело не мог поручить никому. — Отнесите меня в покои госпожи Кассим, поставьте паланкин и удалитесь, — велел герцог слугам. — Ждите за дверью, пока я вас не позову. А до тех пор не мешайте нам.
Накануне ночью, насытившись кровью человека-дракона, он впервые за долгое время поел и с удовольствием выпил вина. А когда утром проснулся, то сел на постели — и смог проконтролировать собственный кишечник. Сегодня он не обделался и не харкал кровью. Герцог понимал, что рискует, отправляясь прямо сейчас к дочери, однако хорошенько все взвесил. Под легким покрывалом в обеих руках он сжимал кинжалы. Если эта дрянь сочтет нужным продемонстрировать свою злобную натуру, он убьет ее без всяких сожалений. Но если Кассим проявит покорность, то это принесет немалую пользу им обоим. Он твердо намерен намекнуть ей на нечто интересное.
Герцог заранее отправил гонца сообщить о своем визите. У него не было желания стать мишенью для брошенной сгоряча вазы. Что-то похожее на улыбку затаилось в уголках его старческих губ. Отвагу Кассим явно унаследовала от отца. Он даже подумал, не приказать ли, чтобы из ее комнат убрали все тяжелые предметы.
Нет. Сейчас с ней нельзя ссориться. Дочь не должна думать, будто он ее боится. Не следует ей и до конца понимать, насколько большую власть она теперь имеет над отцом. Нужно приложить все дипломатическое искусство, чтобы провести столь непростые переговоры.
В соответствии с повелением герцога его принесли к покоям Кассим. Засовы были убраны.
— Сперва постучи! — приказал он стражнику, который уже начал открывать дверь.
Изумленный охранник помедлил, думая, уж не ослышался ли. Но потом поспешно постучал по массивной деревянной створке и провозгласил:
— Госпожа Кассим, тебя желает почтить своим визитом великий герцог Калсиды!
Молчание тянулось так долго, что уже становилось вызывающим. Однако в последний миг дочь отозвалась:
— Тогда пусть войдет и почтит меня вниманием!
Телохранители растерялись. Кассим насмехается над герцогом? Может, ее следует за это убить? Однако он нашел ответ дочери почти забавным и кивком приказал им подчиниться.
Герцога внесли в солнечную комнату с пушистыми коврами, устилающими полы. В одном углу оказались клетка с певчими птичками и столик с серебряной вазой, где лежали свежие фрукты из его оранжереи. Похоже, придворные начали посылать Кассим подарки. Насколько же быстро распространяются слухи! Герцог прищурился и облизал губы. В покои Кассим могут попадать исключительно его дары. Именно к нему дочь должна обращаться за любой милостью. Она должна зависеть от него во всем, вплоть до стакана воды или корки хлеба. Ибо он прекрасно осознает, что сейчас его жизнь в ее власти.
— Уютное у тебя жилище, — заметил герцог, пока его паланкин ставили у камина.
Едва заметным движением головы он отослал прочь телохранителей и носильщиков. И даже не соизволил наблюдать за тем, как они уходят, поскольку не отрывал взгляда от дочери. За ведьмами нужен глаз да глаз. Как странно закуталась Кассим: спрятала все тело с головы до ног в складчатой ткани. Ему видно было лишь ее лицо, но зато герцог мог изучить обстановку. Глядя в упор на дочь, он слышал, как за его людьми закрылась дверь.
На диване в углу лежал человек-дракон. Он не шевелился; только простыня, укрывавшая его, мерно поднималась и опускалась. На столике рядом поблескивал поднос с недоеденной едой и бокалом, на дне которого осталось вино. Значит, Кассим его кормила и существо подкрепилось. Прекрасно.
— Тут очень много солнца, — добавил герцог, не дождавшись ответа.
— Было бы больше, если бы не решетки на окне.
— Верно. Ты бы хотела, чтобы их сняли? Или чтобы тебя перевели в более просторные комнаты без решеток на окнах?
Это сбило Кассим с толку. Промелькнувшая в ее глазах растерянность согрела герцога лучше огня в очаге.
Она набрала воздуха в легкие, чуть поколебалась и отважно парировала:
— Я хотела бы вернуться обратно в свои покои на женской половине, чтобы свободно гулять в садах и ходить в купальни, как раньше.
— Увы, но я не дам на это согласия. Человеку-дракону не подобает жить среди моих женщин. Я не доверяю им так, как доверяю своей единственной дочери.
Растерянность превратилась в изумление, и Кассим не смогла его скрыть.
— Что тебе нужно? — спросила она настороженно. — Столько лет мне было запрещено находиться в твоем присутствии. Зачем ты сейчас вдруг пришел повидать меня?
Он уставился на нее, и дочь не отвела глаз.
«Кассим похожа на меня, а не на свою мать, — подумал правитель Калсиды. — Мне давно следовало это понять. В ней от меня больше, чем было в любом из сыновей, которые так меня подвели. Я тщетно искал решение задачи, а оно все это время находилось прямо передо мной».
На герцога снизошло вдохновение, и он негромко проговорил:
— Я знаю, что ты сделала. И я осведомлен о твоих честолюбивых стремлениях.
По лицу Кассим пробежала тень страха, однако она промолчала.
— Ты пыталась поднять против меня восстание. Устроить мятеж. Твои призывы были довольно умелыми… для женщины. Но ты не там искала союзников. Чтобы воздвигнуть трон, нужно строить на камне, а не на цветах. Я — камень.
— Не понимаю.
Именно этого герцог и добивался. Ему необходимо было втянуть ее в разговор, заинтриговать, опутать своей паутиной.
— Если ты решила взойти на трон, то со столь амбициозными планами тебе следовало обратиться ко мне. Разве я не твой отец? В твоих жилах течет столько же моей крови, сколько и в любом из зачатых мною сыновей. Так неужели ты думала, что я найду твое стремление к власти чем-то предосудительным? Уверяю тебя, это не так. Напротив, я считаю сие подлинным доказательством того, что ты достойна быть моей дочерью. И хочу сделать тебя своей наследницей.
Герцог понизил голос и с удовлетворением отметил, что Кассим так и подалась вперед, чтобы уловить каждое слово.
Молодая женщина чуть пошатнулась: от его предложения у нее закружилась голова. Но она быстро пришла в себя.
— Ты имеешь в виду — матерью твоего наследника. Эллик рассказал мне об условиях вашего договора, когда недавно… навестил меня. Я стану племенной коровой, которая принесет вам обоим теленка.
Теперь ясно, откуда этот блекнущий синяк у нее на щеке. Эллик поспешил воспользоваться его предложением. Не хватало еще, чтобы Кассим забеременела прямо сейчас. Всему свое время: ни к чему, чтобы она предавалась материнским чувствам, пока его собственное здоровье не восстановится полностью. Сейчас Кассим должна думать лишь о том, чтобы человек-дракон был жив, хорошо откормлен и всегда готов к услугам.
— Я не разрешу Эллику снова «навещать» тебя, если таково твое желание. Я переведу тебя в роскошные просторные покои с окнами без решеток. У твоего подопечного будет собственная комната. — Герцог вспомнил о помещениях в башне неподалеку от его собственных покоев. Окна в ней расположены настолько высоко на отвесной стене, что решетки там действительно не нужны.
Кассим изумленно воззрилась на него, и он бесшабашно продолжил:
— И моей наследницей будешь объявлена ты, а не ребенок Эллика. С правом выбрать себе консорта, когда придет время.
Он умолк. Что еще могло бы ей понравиться?
— Зачем ты пришел ко мне? — вырвалось у Кассим.
Она явно заволновалась и даже не стала притворяться, что ей все равно.
— Ты доказала, что достойна моего подарка, — напыщенно произнес герцог. — Я не верю, что ты пыталась меня свергнуть, — солгал он. — Ты умная женщина и понимаешь, что это неизбежно привело бы к гражданской войне. Все верные мне вожди восстали бы, заявляя права на мой трон, а ты превратилась бы в лакомый кусочек, ибо с помощью тебя любой из них смог бы законным образом прийти к власти. Скольких бы женщин ты ни сплотила вокруг себя, всех быстро скрутили бы их собственные мужья, отцы и сыновья. Нет, милая моя. Ты не можешь воздвигнуть свой трон на хрупких цветочках. Его надо устанавливать на камне мощи твоего отца.
Он поднял руку и небрежно махнул в сторону человека-дракона:
— Я дал тебе задание, решив проверить тебя, выяснить, что же на самом деле таится в твоем сердце. Выполнишь ли ты мое пожелание или намеренно убьешь ценное существо, которое доверили твоим заботам? Ты знала: я желаю, чтобы человек-дракон исцелился. И ты, моя Кассим, выдержала испытание. Вчера ночью, когда его доставили ко мне, я убедился, что его здоровье значительно улучшилось. И это свидетельствует о том, что наши желания совпадают.
— Пленник был без сознания, когда его вернули ко мне, а его запястье изжевано, словно несчастного терзал дикий зверь.
Ее негромкий голос звучал обвиняюще. Герцог почувствовал, что веко его слегка дергается, и подумал, не убить ли дочь за подобную дерзость. Да как она смеет? Но вместо этого он добродушно усмехнулся:
— Вот еще одно испытание, которое ты с блеском выдержала. Я вижу, что ты заботливо уложила нашего пленника и убедила его поесть и попить. Не сомневаюсь, что, продолжив ухаживать за человеком-драконом, ты вскоре добьешься успеха и его здоровье окончательно поправится. Ты молодец, дочь. Поэтому я и явился сюда. Я хочу предложить тебе заслуженную награду. Продолжай в том же духе. Сегодня тебя и твоего подопечного переведут в чудесные покои. Если ты пожелаешь чего-нибудь: блюд или напитков, книг или цветов — только прикажи слугам, которых я к тебе приставлю, и получишь все это.
— А как насчет свободы приходить и уходить, когда я пожелаю?
Герцог улыбнулся, но его терпение уже было на исходе.
— Возможно, со временем. Пока, я полагаю, ты будешь слишком занята заботой о нашем особом госте. Займи свои помыслы уходом за ним. Как видишь, мое состояние улучшается. Вскоре я начну посвящать тебя в тайны правления. Прежде чем я смогу официально объявить тебя наследницей, тебя надо будет тщательно подготовить к этой роли. Давненько уже женщина не занимала трон Калсиды. Тебе следует помочь, дорогая моя.
Герцог перевел дыхание, почувствовав, что устал. Пора вернуться в постель, уснуть. Он утомлен, но не болезненно измучен. Это обычная усталость человека, который был вынужден общаться с ведьмой.
Кассим открыла рот, собираясь заговорить. Однако отец предупреждающе воздел палец вверх.
— Позже, — сказал он. — Сперва все как следует обдумай и еще раз покажи мне, на что ты способна из любви ко мне. Приложи все усилия. — Он кивнул в сторону неподвижно лежащего человека-дракона и возвысил голос: — Стража!
Телохранители поспешно вернулись. Кажется, они опасались за него? Отлично. На прощание герцог многозначительно произнес:
— Видишь, дочь моя? Они уважают твои способности не меньше, чем я.
Когда носильщики подняли паланкин, он откинулся на подушки. Пусть Кассим на досуге хорошенько поразмыслит над этими его словами.

— Ты очнулся.
Сельден открыл глаза. В комнате оказалось очень светло, и он поспешно снова опустил веки. Пленник ощутил прикосновение Кассим, ее осторожных прохладных рук: она пощупала ему лоб, а потом приложила пальцы к шее, проверяя пульс.
— Не засыпай. Сначала тебе надо поесть и попить.
— Чтобы набраться сил, — тихо прохрипел юноша. — Чтобы твой отец смог опять пустить мне кровь.
Кассим не стала ничего отрицать.
— Я знала, что ты очнулся и слушаешь. И сейчас нам надо подчиниться, чтобы выгадать время.
— Мне надо жить, дожидаясь, когда герцогу захочется мною воспользоваться? И ради него мне следует выздоравливать? — У Сельдена не хватало сил, чтобы выразить голосом всю глубину своего возмущения.
— Это не так сильно отличается от того, что приходилось делать мне, причем не единожды! — прошипела она в ответ. — Думаешь, намного лучше сидеть взаперти в стойле и чувствовать себя племенной коровой, которая нужна исключительно потому, что может родить теленка? Да, нам обоим сейчас несладко. Но мы по крайней мере уцелели. И пока мы дышим, нам надо быть предельно осторожными и составить какой-нибудь разумный план.
— И что именно ты предлагаешь?
Сельдену было очень противно, но он согласился с ее словами. Если бы и впрямь нашелся какой-то выход! Он хотел бы иметь будущее, в котором не маячили бы жуткие старческие губы, присасывающиеся к его запястью.
— Если бы я уже что-нибудь придумала, то нам не пришлось бы составлять план, — вздохнула Кассим. — Ну ладно… Давай я помогу тебе приподняться. Тебе надо выпить вина и поесть. Похоже, сейчас ты можешь потребовать себе любые яства. Тебе чего-нибудь хочется? Подумай, что бы пробудило у тебя аппетит?
— Свежее мясо! — внезапно потребовал Сельден и резко замолчал. Подняв глаза, он поймал ее недоумевающий взгляд. — Это говорит дракон, — пробормотал он, намереваясь пошутить.
Молодая женщина молчала.
Да и сам он не был уверен, что это шутка.

Двенадцатый день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Силии Финбок, супруги торговца Удачного, — 
Гесту Финбоку, ее единственному сыну 
До востребования хранить в Зале Торговцев Кассарика 

Дорогой мой сынок, как ты можешь столь долго оставлять нас в неведении? Мои подруги получили из Дождевых чащоб всевозможные странные известия, а от тебя до сих пор ни словечка! Милый, как унизительно, что мне приходится узнавать новости от других: ходят слухи о внезапном появлении драконов и таинственном отплытии вверх по течению того самого «несокрушимого» корабля, на котором ты прибыл туда! Мне сказали, что его капитан отчалил, никому ничего толком не объяснив, и что несколько влиятельных торговцев, похоже, отправились в путешествие на борту этого судна! Если ты что-то знаешь об этом, умоляю: отправь мне сообщение голубем при первой же возможности! Здесь у нас все просто сгорают от любопытства. Кое-кто говорит, что корабль так неожиданно отплыл ради какой-то невероятно прибыльной торговой сделки, а прочие утверждают, что это якобы связано с другим судном, которое последовало за «Смоляным» вверх по реке. 
Мои приятельницы решили, что ты кинулся очертя голову искать свою пропавшую Элис. Они рисуют себе всевозможные романтические картины вашей встречи, но лично я повторю еще раз, что всегда считала эту особу неподходящей парой для тебя. И очень надеюсь, что ты не станешь подвергать себя опасностям или лишениям ради этой недостойной женщины. 
Я также надеюсь, что ты ответишь мне немедленно, отправив в Удачный самого быстрого почтового голубя, которого только можно нанять! 
Твоя любящая мать 

Глава 15. Заложники

— Мы лишь зря тратим время, капитан, — горячо уверяла Лефтрина Скелли. — Внизу очень темно, колодец слишком глубокий, а Серебра ничтожно мало. Нам не вытащить Серебро, опуская туда ведро. Оно каждый раз приземляется не так. Если привязать ведро боком, то оно будет висеть криво и, пока мы вытаскиваем его обратно, драгоценное вещество прольется.
Она замолчала, переводя дыхание. Немногочисленные хранители, собравшиеся вокруг колодца, молчали. Три дня бесплодных попыток достать Серебро принесли им только разочарования. Сегодня Карсон настоял на том, чтобы они возобновили обычные работы. В результате несколько человек отправились охотиться, чтобы пополнить запасы мяса, а бо́льшая часть команды Смоляного вернулась к своим непосредственным обязанностям: надо было заниматься кораблем и укреплять причал. Тимара и Татс направились к колодцу, чтобы посмотреть, как там обстоят дела.
— Хочешь сказать, что нам надо все бросить? — хмурясь, спросил Лефтрин.
— Нет. Я хочу сказать, что пора действовать иначе. Разрешите мне попытаться, капитан. Я самая маленькая и легкая из всей команды, но при этом смогу карабкаться, поскольку руки у меня тренированные. Думаю, что здесь нужен как раз такой человек.
Татс опустил глаза. Стоявшая рядом с ним Тимара молчала. Они оба были абсолютно согласны со Скелли: именно ей и следовало поручить это задание. Однако Тимара с трудом сдержала дрожь. У нее просто в голове не укладывалось, как можно доверить свою жизнь веревке — не говоря уже о том, чтобы спуститься в холодную и темную дыру в земле. От одной мысли о подобном ее начинало подташнивать. Нет уж, на такие жертвы она пойти не готова, даже ради того, чтобы добыть Серебро.
И Лефтрин тоже не поддержал предложение племянницы.
— Только этого еще не хватало! Я не хочу, чтобы ты рухнула вниз, — буркнул он. — Умение обращаться с корабельными снастями мало тебе поможет, если пальцы онемеют от холода. А если трос лопнет, ты умрешь, прикоснувшись к Серебру. Об этом нас, между прочим, сам Меркор предупреждал. Так что я запрещаю тебе туда лезть. Все, разговор окончен!
— То есть ты призываешь сдаться? — Девушка была настолько поражена, что даже забыла, что говорит не с дядей, а с капитаном.
— Нет, конечно. Просто я не принимаю твой план.
— Можешь предложить что-то получше?
— У нас есть масса извлеченных из завала обрывков цепи. Уж не знаю, что именно разорвало ее, но там точно поработал не обычный человек с молотом, сила определенно была намного больше. Я вчера поручил Большому Эйдеру посмотреть, нельзя ли разомкнуть некоторые из звеньев, а потом снова их свести. Пока ничего не получилось. Но когда мы починим цепь, тогда я — при условии, что удастся сделать ее достаточно длинной, — смогу разрешить кому-нибудь спуститься в дыру. Кому-нибудь, Скелли, но не тебе.
— Капитан, я…
Возмущенный протест девушки прервался далекими трубными кличами. Все замерли, а потом разом закричали.
— Драконы возвращаются! — вопил Лектер. — Это Сестикан!
— Фенте наверняка захочет принять горячую ванну и почиститься! — виновато произнес Татс.
— И Синтара тоже, — добавила Тимара и кивнула.
Все ясно. Пока драконы не искупаются и не получат должный уход, жизни хранителей не будут принадлежать им самим. А поскольку Синтара не любит находиться в обществе других королев, то, скорее всего, они с Татсом все это время не увидятся. Тимара ощутила болезненный укол, удививший ее саму. Неужели она настолько быстро привыкла проводить дни вместе с ним? Насколько проще все было без Рапскаля и его вечных заморочек! Подумав об этом, девушка поняла, что ей опять придется общаться с новым Рапскалем, и испуганно вздрогнула. Каждый раз, когда она с ним встречалась, он вновь оказывался незнакомцем. И становился все более чужим и странным.
— Тимара? — позвал ее Татс.
Остальные — хранители и команда Смоляного — уже спешили к площади Драконов. Только Татс задержался и ждал ее.
— Сейчас, — ответила девушка и схватила его за руку.
И они оба побежали.
Драконы подлетали парами. На основании их хвастливых рассказов, перемежавшихся трубными кличами и призывами к хранителям, трудно было понять, что же там такое произошло в действительности. Фенте громко возмущалась тем, что ей пришлось сесть прямо в воду, увязнув в иле. По дороге домой она несколько раз охотилась на топких берегах реки и утверждала, что ужасно испачкалась, хотя, на взгляд Татса, по-прежнему оставалась все такой же сияюще-зеленой.
А уж ее история о том, как драконы, сражаясь, сломили злобных людей исключительно силой своей волшебной красоты, показалась ему и вовсе невероятной.
— И вы взяли их в плен, не пролив ни одной капли крови? — уточнил хранитель, осматривая когти Фенте после продолжительной горячей ванны.
Драконица лениво растопырила пальцы. Юноша обнаружил между ними немного застрявшей грязи и прилежно ее смахнул.
— Некоторые умерли. Один потребовал, чтобы его съели, — и Плевок так и поступил. Кое-кто прыгнул в воду и утонул. Другие убежали в лес — и мы их там оставили. А по дороге сюда они сразились между собой и ранили друг друга. Тупые людишки!
— Ясно, — негромко отозвался Татс. — А как там Тинталья, которую вы отправились спасать? Жива?
— Сейчас, наверное, уже умерла. Мы опоздали. Единственное, что мы смогли сделать, — отомстить за нее. Кало рядом с Тинтальей: он поглотит воспоминания лазурной королевы, когда ее не станет.
Татс отвернулся. У него на глаза выступили жгучие слезы. Значит, первенец короля и королевы Старших тоже должен умереть!
— Трудно будет сообщить подобное известие Малте.
— Почему? Она что, оглохла? — спросила Фенте из пустого любопытства.
Татс покачал головой и замолчал. Судя по небрежным интонациям зеленой драконицы, спрашивать у нее подробности бесполезно. Фенте гораздо интереснее болтать о том, какую дичь она убила по дороге и какой вкус был у мяса, нежели объяснять, каким образом драконы победили людей и захватили два корабля. Если, конечно, это вообще правда.
Пока еще не все драконы вернулись. Не появлялись ни Хеби с Рапскалем на спине, ни Кало, ни Меркор и Балипер.
— Они летят, но очень медленно, — объяснила Фенте своему хранителю и потребовала, чтобы тот как можно тщательнее вычистил чешуйки вокруг ее глаз: она боялась, что, охотясь в реке, подхватила водяных клещей.
Татс как раз заканчивал эту трудоемкую работу, когда с реки снова донеслись трубные кличи.
— Вот они, — проворчала Фенте.
Юноша вышел следом за ней на площадь, откуда зеленая драконица тут же взлетела, не сказав ему на прощание ни слова. Она отправилась охотиться. Пока желудок Фенте был пуст, ее совершенно не интересовали ни вражеские корабли, ни сородичи. Татс проводил свою подопечную взглядом, а затем вместе с другими хранителями направился к городской пристани.
После возвращения Смоляного благодаря усилиям Лефтрина и его команды здесь произошло немало изменений к лучшему. Теперь живой корабль был надежно пришвартован к причалу. Его канаты закрепили на берегу на прочных якорях, а еще несколько забросили в реку, чтобы не давали течению прибивать баркас к суше. Татсу казалось, что никакая сила не смогла бы сорвать Смоляного с места, но Лефтрин приказал, чтобы на борту на всякий случай постоянно находились двое матросов, — и члены команды отнеслись к этому с пониманием.
Когда прилетевшие драконы сообщили, что вскоре сюда прибудут еще два судна, им сначала не поверили. Однако потом началась суета, напомнившая Татсу разворошенное осиное гнездо: хранители и матросы лихорадочно спешили приготовить дополнительные места у самодельного причала.
Меркор изящно сел, приземлившись против течения и заставив потоки воды подняться за ним петушиным хвостом. Он точно все рассчитал и быстро вышел на берег под восхищенные возгласы Сильве.
Однако, даже не поприветствовав встречавших его, золотой самец начал задавать вопросы:
— Вы нашли Серебро? Колодец уже расчистили?
И пока на берег выбирались остальные, он серьезно выслушал рассказ о том, что из колодца удалось достать лишь совсем немного драгоценного вещества, а попытки добраться до дна были прерваны известием о возвращении стаи.
— А где то Серебро, что вы уже достали? — жадно спросил он.
Небольшое количество живительного Серебра осторожно перелили в древнюю фляжку, изготовленную из тяжелого стекла, которую поставили в центр стола, где обедали хранители. Там оно стояло и мерцало, освещая комнату неземным светом. Татс был уверен, что Малта и Рэйн попытаются исцелить при его помощи Фрона, но они ничего не сделали. Возможно, несчастный случай, приключившийся с Кейзом, убедил родителей в том, насколько опасно это магическое вещество. Пока Серебро переливали из огромного ведра во флягу, одна капля попала Кейзу на предплечье. Юноша испуганно вскрикнул. Хранители окружили его, а он, склонив голову, смотрел на Серебро у себя на руке.
— Сотри его немедленно! — крикнул Татс, бросая товарищу тряпицу.
Кейз попытался промокнуть Серебро, но безрезультатно.
— Мне не больно, — заявил он, — но ощущение какое-то… э-э-э… неправильное.
Они в молчаливом ужасе наблюдали, как Серебро растекается по его коже, очерчивая края чешуек, а спустя миг почти исчезает.
— Ничего не случилось! — радостно воскликнула Сильве.
Кейз покачал головой:
— Нет. Со мной что-то происходит. — Он судорожно сглотнул и добавил: — Надеюсь, Дортеан скоро вернется. Он знает, что надо делать.
За последующие сутки у Кейза осыпались все чешуйки с того места, которое соприкоснулось с Серебром, а кожа под ними выглядела воспаленной, хотя и бледной. Вернее, она сохраняла тусклый серебристый цвет.
Меркор внимательно выслушал рассказ хранителей. И кивнул:
— Да. Если Кейз срочно обратится к своему дракону, Дортеан сможет справиться с таким количеством вещества. — Глаза Меркора медленно вращались. — И это — все Серебро, которое вам удалось поднять? — еще раз уточнил он.
— Извини, — прошептала Сильве.
Дракон отвернулся от нее в безмолвном разочаровании.
Меркор и его сородичи неохотно согласились с тем, чтобы до возвращения прочих оставить сосуд с Серебром нетронутым. Они приняли к сведению известие о том, что колодец практически пересох, а Старшим нужно придумать приспособление для сбора скудных остатков Серебра. Конечно, новость их не слишком обрадовала, и Татс разделял тревогу драконов. Колодец и без того был невообразимо глубоким. Они наверняка решили, что драгоценное Серебро исчезло окончательно.
— Татс! — окликнула его Тимара.
Обернувшись, он увидел, что она бежит к нему. На спине у нее шевелилась туника: крылья Тимары пытались раскрыться. Девушка призналась ему, что так порой происходит, когда она торопится: словно бы какая-то часть ее существа считает, что ей следует взлететь. Сейчас, пока Тимара мчалась к нему — улыбаясь, с развевающимися на ветру волосами, — юноша вдруг осознал, насколько крылья меняют ее. Она носила их на спине как груз, и даже в сложенном виде они заметно выступали над плечами. Хотя крылья и были необычайно красивы, Татс внезапно пожалел, что они у нее вообще есть. Он понимал, что все они изменились не меньше, чем Тимара, и теперь невероятно далеки от тех обычных людей, какими были когда-то. Нехватка Серебра угрожала хранителям не меньше, чем драконам. Ему невольно вспомнился Грефт, погибший по пути в Кельсингру. А вдруг подобный конец ожидает их всех?
— У тебя такой серьезный вид! — сказала Тимара, подойдя поближе.
— Меня немного тревожит Рапскаль, — объяснил Татс, и это было не ложью, хотя и не совсем правдой, поскольку сейчас молодой человек думал о другом.
Они поднялись на последний холм, откуда видна была пристань. Синтара и Балипер кружили в небе, и Плевок тоже поднялся в воздух, чтобы к ним присоединиться. Рапскаль летал вокруг них на своей алой драконице и во весь голос распевал песнь победы, которую ветер доносил до них в виде еле слышного шепота.
Два корабля подходили к пристани на веслах. Они были длинными и узкими, с низкой посадкой. Снятые с мачт паруса были сложены на палубе. Весла поднимались и опускались вразнобой; действия гребцов не отличались слаженностью, что свидетельствовало либо об их неумении, либо о сильной усталости.
— Держите конец! — крикнул людям на первом судне Большой Эйдер, бросая свернутый кольцом канат.
Те, кто устремился его ловить, явно не были матросами. Они поймали канат и недоуменно застыли, пока один из гребцов не вскочил и не подоспел на помощь.
И дальше все проходило так же неуклюже. Столпившиеся на палубах мужчины не знали, как нужно правильно причаливать. Да и не пытались эти люди ничего делать: просто стояли и кричали, что они ни в чем не повинные честные торговцы из Удачного, которые не причиняли никакого вреда дракону, а потому не заслуживают сурового наказания. Татс и Тимара застыли на месте, наблюдая это странное зрелище. Второй корабль налетел на первый, спутавшись веслами, причем несколько их сломалось; крики и проклятия стали оглушительными. На палубы перебросили дополнительные канаты, и какой-то мужчина взгромоздился на палубную надстройку одного из судов, выкрикивая приказы, которые команда игнорировала — а может, просто не знала, как выполнить. На втором корабле относительно умелые матросы лихорадочно суетились, стараясь избежать ненужных повреждений.
— Ох, не нравится мне все это, — негромко проговорил Татс. — Фенте сказала, что драконы одержали победу над злобными воинами. Но эти люди не похожи на воинов. Они скорее напоминают купцов.
— Добром это не кончится, — согласилась с ним Тимара.
Они медленно спустились с холма, чтобы посмотреть, что принесла им река.

— Ишь, хвост распустил, — проворчал, глядя на Рапскаля, Большой Эйдер, и Лефтрин хмыкнул, соглашаясь с его оценкой.
Капитан с трудом сдерживал ярость, глядя на столь варварское обращение с кораблями. Пусть эти легкие и хорошо построенные суда, в отличие от Смоляного, и не были живыми, но они все-таки не заслуживали того, чтобы во время швартовки натыкаться на сваи и налетать друг на друга. Да что же это за неумехи такие, что даже толком к берегу причалить не могут! Когда корабли в конце концов с горем пополам закрепили у причала, Хеби высадила рядом Рапскаля.
Юный Старший соскользнул с алой драконицы, ласково похлопав ее.
— Иди и отдохни. Полежи в горячей ванне, красавица моя, а я скоро приду тебя почистить, — пообещал он.
Когда любезная его сердцу драконица с громким топотом удалилась, он прошелся по берегу до пришвартованных кораблей. Там он остановился, разглядывая добычу и самовлюбленно кивая своим мыслям, что и вызвало справедливое замечание Большого Эйдера.
Когда к нему начали подходить другие хранители, Рапскаль поднял руку и объявил:
— Заложники! Сойдите на берег и покажитесь!
— Заложники? — изумленно переспросила Скелли.
— Так, это интересно, — пробормотал Лефтрин и направился к реке, намереваясь выяснить, кто же приплыл к ним на захваченных кораблях.
Хеннесси последовал за ним. Скелли просто мотнула головой, подсказывая Большому Эйдеру, чтобы он присоединился к капитану. Сварг застыл на палубе: он курил трубку и с явным осуждением наблюдал за происходящим.
Лефтрин бросил взгляд на свой корабль. Элис, все еще бледная как полотно, выбралась из каюты. Она переоделась, накинув длинную бледно-зеленую тунику поверх зеленых шаровар и сапожек изумрудного оттенка. Ее густые медные волосы, недавно заплетенные, были уложены кольцами и закреплены несколькими рядами ярких шпилек. Капитан узнал эту прическу: она была изображена на нескольких городских мозаиках. Лефтрин пожалел, что Элис встала с постели. После недавней прогулки по камням памяти она казалась рассеянной и ослабевшей. Он умолял любимую хотя бы пару дней не бродить по Кельсингре и хорошенько отдохнуть на баркасе. Она послушалась, однако до сих пор полностью не пришла в себя.
— Эй, вы, там! Пошевеливайтесь! — Громкий приказ Рапскаля разнесся по пристани.
Лефтрин был изумлен тем, с какой поспешностью пленные ему повиновались. Он слышал от драконов обрывки рассказов о «великой битве», однако они показались капитану не особо достоверными. Он надеялся узнать о случившемся от хранителя, но, увидев сейчас Рапскаля, усомнился в том, что его версия событий окажется более внятной, чем болтовня драконов. Юнец стоял, гордо уперев кулаки в бока, и высокомерно взирал на пленных. Лефтрин мысленно сортировал их. Вот два торговца из Удачного или из каких-то совсем уж далеких мест, и еще один человек, которого он встречал в Трехоге. Татуировка на лицах, лохмотья вместо одежды и хромота позволяли опознать некоторых как рабов. А потом Лефтрин разглядел в толпе торговца Кандрала из Совета Кассарика. Вид у него был весьма потрепанный, лицо украшали ярко-лиловые синяки.
Калсидийцы сошли на берег, выпрямив спины и настороженно поглядывая по сторонам. Они двигались строем, и капитан заметил предводителя, который собрал их в сплоченный отряд. Пусть они и оказались в плену, но окончательно не сдались. Лефтрин помрачнел: ему было хорошо известно, что именно привело этих людей в Дождевые чащобы. Пытаясь решить, что с ними следует сделать, он перевел взгляд на оставшихся пленников. Несколько человек отстали от других, проверяя швартовы, и он был готов поспорить, что мужчина, который последним понуро брел по трапу, совсем еще недавно был капитаном.
— Каково это — когда у тебя силой отнимают корабль? — подумал он вслух.
— Наверняка такое бывает только с простыми судами! — отозвалась Скелли. — Вряд ли возможно отобрать живой корабль! — Она даже не допускала мысли о том, чтобы потерять Смоляного.
— Вообще-то, такое пару раз случалось, матрос, и тебе следовало бы об этом знать. Но я о подобном вспоминать не люблю.
Отвечая племяннице, Лефтрин не смотрел на нее: он наблюдал за тем, как пленники Рапскаля сбиваются в группу на берегу. Туда сходились другие хранители, на чьих лицах читались гнев и любопытство. Рэйн и Малта уже были здесь. Малта прижимала к груди свое крохотное, удивительно похожее на тряпичную куклу дитя. Пленники изумленно уставились на Старших: их вид удивил прибывших не меньше, чем появление драконов. Однако Лефтрин заметил, что сами хранители в основном смотрят на Рапскаля, а не на незнакомцев, которых он привел в Кельсингру. Они изучали его так, словно он был чужеземцем, и казались по-настоящему обескураженными поведением товарища.
А Рапскаль расхаживал перед пленными взад и вперед, требуя, чтобы они встали поближе друг к другу. Но калсидийцы не собирались присоединяться к своим бывшим рабам. Наконец Рапскаль удовлетворился их строем и повернулся к хранителям.
— Вот они! — объявил он звучным голосом. — Эти негодяи посмели вторгнуться на нашу территорию, чтобы проливать кровь драконов, забивать их, как скот, ради золота. Драконы победили их и судили. Те, кого сочли невиновными в нападении, будут отпущены, если за них заплатят выкуп, а если нет — останутся работать на нас в поселке за рекой. Те же, кто поднял руку на драконов, кто причинил им хоть малейший вред, будут казнены. Подобное оскорбление не может остаться безнаказанным.
Услышав это, хранители дружно ахнули, а люди на берегу разразились криками, испуганными и возмущенными одновременно. Лефтрин окаменел от ужаса: только казней им еще не хватало!
Некоторые пленники кричали, что Рапскаль обещал их помиловать и дать возможность прислуживать драконам. Один мужчина упал на колени, отчаянно рыдая и восклицая, что его принудили и у него просто не было выбора. Лефтрин решительно подбежал к Рапскалю. Юноша скрестил руки на груди и непримиримо сжал губы.
— Мы не обязаны говорить нашим врагам правду! Я хотел, чтобы вы пригнали сюда захваченные нами корабли. Но человек, который поднял руку на дракона, не достоин ходить по этой земле, не говоря уже о том, чтобы жить среди нас. Поэтому вы умрете.
— Нет! НЕТ!!! — взревел Лефтрин.
Толпа разом смолкла. Члены команды догнали своего капитана и застыли рядом с ним.
Потрясенные хранители цеплялись друг за друга, широко раскрыв глаза. Тимара, чья бледность была заметной даже под синей чешуей, напряглась. Она шагнула вперед и продолжила идти, двигаясь будто марионетка, которую дергают за ниточки. Лефтрин предупреждающе вскинул руку, и девушка замерла. В глазах у нее ясно читалась мучительная боль.
— Торговцы так не поступают! — крикнул Лефтрин.
Рапскаль перевел на него взгляд, и глаза его возмущенно сверкнули: с какой это стати капитан вдруг вмешивается? Но Лефтрин не отступил и сжал мощные руки в кулаки.
— Рапскаль, как ты можешь заявлять подобное? Мы в Дождевых чащобах никого не казним. Предоставь это Калсиде или развращенной Джамелии. Мы никогда не допускали рабства и не убивали за проступки. Если эти люди поступили дурно, накажи их. Оцени причиненный ущерб — и пусть они его отрабатывают. Да, мы практиковали такие меры, как изгнание и временная кабала. Но не смерть же! Откуда у тебя столь жестокие мысли? Кто дал право драконам единолично решать судьбы людей?
На лице Рапскаля отразилось замешательство. Губы его дрогнули, и на мгновение Лефтрин увидел перед собой растерянного парнишку.
— Но ведь так было всегда, разве нет? Разве нападение на дракона не каралось смертью? — спросил он с искренним недоумением. Из его голоса разом исчезли все выразительные ораторские интонации.
— Рапскаль! Останься с нами! Прошу тебя! — Тимара неожиданно рванулась вперед и обняла его. — Не уходи! Смотри на меня, говори со мной! Ты Рапскаль, а не Теллатор! Не теряй себя!
Татс присоединился к ней, положив руку на плечо другу. К ним также бросились маленькая Сильве и высокий Харрикин. Каждый из них прикасался к Рапскалю. Еще мгновение — и все хранители столпились вокруг, стараясь до него дотронуться и хоть как-то достучаться.
Лефтрин недоуменно взирал на происходящее.
— «Не уходи»? — пробормотал он себе под нос.
— Ты был прав, дорогой, когда предостерегал Рапскаля еще много недель назад. — Капитан вздрогнул от неожиданности и обернулся: рядом, устремив на него свои серые глаза, стояла Элис. — Хоть парень теперь и Старший, но он основательно увяз в камне памяти. Нет, он не утонул, но воспоминания о чужой жизни затмили его собственные. Я знакома с Теллатором — мужчиной, который ожил в Рапскале. Он был предводителем Старших в период войны с соседями. Теллатор отличался горячим нравом и люто ненавидел тех, кто сражался против драконов и его народа. — Она покачала головой. — Нам хочется думать, что Старшие всегда проявляли по отношению к другим мудрость и доброту, однако они произошли от людей, а потому имели те же самые недостатки.
— Я должен защищать драконов! — воскликнул Рапскаль. Он обвел взглядом встревоженных товарищей и добавил: — А что еще прикажете делать с такими злодеями? Разрешить им жить среди нас? Позволить и дальше строить против нас козни? Мне… не нравится убивать, Тимара. Ты же знаешь: из меня и охотник-то неважный! Но в этом случае иного выхода просто нет!
Сгрудившиеся пленники почувствовали разногласия в стане победителей. Одни умоляли хранителей проявить милосердие, а другие кричали, что судить их может только Совет торговцев. Трое попытались под шумок улизнуть, и только громкий рев Хеби пригвоздил их к земле. Красная драконица распахнула крылья и надвинулась на незадачливых беглецов, широко раскрыв пасть. Те поспешно нырнули в людскую гущу, скрывшись в толпе. Калсидийцы приготовились к бою, встав спина к спине. Даже лишенные оружия, они намерены были сражаться.
Лефтрин нахмурился.
— Ну и как быть? — тихо спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Похоже, мир сошел с ума.

Гест, который тоже находился среди пленных, опустил голову, поглубже надвинув капюшон плаща. На последнем этапе долгого пути вверх по течению он снова заявил свои права на каюту и имущество — вернее, на то, что от него осталось. Почти все калсидийцы оказались на другом корабле, и ни у кого не хватило мужества спорить с ним. Гест с огромным облегчением переоделся, выбросив за борт ветхие обноски. Продукты и вина, которые прихватил в дорогу Реддинг, были почти целиком поглощены калсидийскими захватчиками, однако после ночевок в трюме кровать и постельное белье казались настоящей роскошью. Гесту по-прежнему приходилось драить палубу и работать на кухне, но по крайней мере удалось отвертеться от гребли. Благодаря сохранившейся одежде, его собственной и Реддинга, он был тепло и почти модно одет — и даже нашел время побриться и подстричь волосы. Он не знал, чего ждать после прибытия корабля в Кельсингру, однако решил руководствоваться одним из принципов отца: человек, который держится властно, часто получает власть. И потому Гест заперся у себя в каюте, чтобы приготовиться к встрече с городом и его обитателями. Он выбрался на палубу только после того, как корабли уже начали причаливать, избежав, таким образом, самой грязной работы. А когда им приказали сойти на берег, он постарался затеряться в толпе до тех пор, пока не станет понятно, что им уготовано.
Однако чего-чего, но уж такого Гест Финбок точно не ожидал. Он предполагал увидеть грязные раскопки или поросшие плющом руины. Когда корабль преодолел последний поворот реки и пленники узрели раскинувшуюся на склонах Кельсингру, Гест впал в ступор. Громадный город, построенный на невысоких холмах, казался видением из прошлого. Как он мог вообще существовать, не говоря уже о том, чтобы выдержать разрушительное действие времени, непогоды и природных катаклизмов?
И сколько же здесь сокровищ?
Так или иначе, Кельсингре удалось выстоять, и теперь она предстала перед ними во всей красе. Да, пристани нет: ее заменили доски, бревна и грубые самодельные сваи, но причаливать к ним возможно. А когда небольшая делегация Старших спустилась к реке, Гест предположил, что именно им следует внушить мысль о его высоком статусе. Поначалу, когда алый человек приговорил кого-то к смерти, а кого-то к рабству, Финбока охватил ужас: он был потрясен до глубины души. Но теперь, когда жители города принялись спорить, перекрикивая друг друга, Гест вдруг взглянул на происходящее под совсем иным углом. Это же не настоящие Старшие, а те измененные Дождевыми чащобами юнцы, которых отправили сопровождать драконов! Они вырядились в одеяния Старших, и Гест ненадолго обманулся. Но вот неопровержимое доказательство: у берега пришвартован «Смоляной», самый старый и уродливый из живых кораблей. Если «Смоляной» завершил тут свое плавание, то, значит, в Кельсингре собрались и те, кто пережил путешествие… Гест поднял голову, но пока не стал сдвигать капюшон, и начал наблюдать за так называемыми Старшими.
После того как Гест на своей шкуре испытал, на что способны драконы, он сильно сомневался в том, что Седрик или Элис смогли выжить. Оба лишены его предприимчивости, а уж Элис и вовсе знала в жизни только гостиные да чайные. Если он окажется вдовцом, то это даже лучше: как наследнику Элис, ему…
И тут он заметил жену. И чуть не расхохотался: настолько велик был контраст между ее сверкающим нарядом и простоватым лицом. Ее веснушки стали даже ярче, чем прежде (если такое вообще возможно), а рыжие волосы отливали медью. Рядом со стройными и юными Старшими Элис казалась низенькой и толстой. Волосы у нее свивались веревками, а узкие брюки плотно обтягивали икры, обрисовывая все изгибы. Непристойный наряд для горожанки из Удачного, а уж для женщины в ее летах — тем более. Она почему-то стояла рядом с неотесанными матросами «Смоляного»: может, понадеялась, что в грубой компании моряков будет выглядеть лучше? Увы, она ошиблась: подобный фон лишь добавлял ситуации комизма.
А потом Гест с отвращением увидел, как капитан корабля, который первым решился оспорить приказ о казни, грубый мужлан с обветренным лицом, обнял Элис и по-хозяйски притянул ее к себе. И ведь она нисколько не возражала! Напротив, привычно прильнула к речнику, положив голову ему на плечо. А уж когда Элис прижала ладонь к его груди, Гест понял, что у нее с этим мужчиной самые близкие отношения, и оскорбился до глубины души. Простой речник, грубый и невежественный, спит с супругой одного из самых влиятельных торговцев Удачного? Гесту и его семье нанесли немыслимое оскорбление! Теперь он ни за что не согласится принять неверную жену обратно к себе в дом! После того как Элис замаралась и пала столь низко, разве сможет она родить ему наследника, достойного носить имя Финбоков? Он отречется от нее и расторгнет брак!
Но сперва он заявит свои права на половину ее доли в Кельсингре. Обводя потрясенным взглядом город, Гест вновь удивился его размерам. А сколько у него конкурентов? Будем надеяться, что не больше двух десятков. Он попытался быстро пересчитать стоящих тесной группой хранителей, чтобы прикинуть, какой процент сокровищ древнего города принадлежит Элис, но они постоянно перемещались, окружая алого человека, который приговорил калсидийцев к смерти. Один из них что-то кричал насчет суда над чужаками. Что за нелепость?! У них нет никакой власти. Пусть рост у хранителей и высокий, но их чешуйчатые лица еще очень юные, почти детские.
Короче говоря, уж ему-то их суда бояться нечего. Он не причинил дракону никакого вреда, и никому не удастся доказать, что он такое намерение имел. А поскольку Гест Финбок — торговец, то и судить его может только Совет торговцев Удачного. Пусть эти люди и вырядились в одежду Старших, но если они посмеют его наказать, то им мало не покажется. Несмотря на свой маскарад, они по-прежнему граждане Дождевых чащоб и должны подчиняться местным законам. Они могут его задержать и даже потребовать у его семьи выкуп, но рано или поздно убедятся, что им — жалкой горстке отщепенцев — не устоять перед экономической мощью Советов Дождевых чащоб и Удачного. Если эти наивные юнцы вообразили, будто смогут отправлять отсюда сокровища и жить по своим собственным правилам, их ждет неприятный сюрприз, когда им перекроют единственный водный путь. Они молоды, глупы и, вероятно, понятия не имеют о том, как все обычно происходит. Ни Удачный, ни Трехог, ни Кассарик ни при каком раскладе не выпустят из своих рук торговлю артефактами Старших.
С каждой минутой уверенность Геста росла. Он уже собирался выступить вперед и потребовать, чтобы его права в качестве торговца были признаны. Но как раз в этот момент трое калсидийцев попытались сбежать. Однако мгновенная реакция красного дракона заставила их поспешно вернуться — и Гест быстро отодвинулся от проштрафившихся пленных как можно дальше. Не хватало еще, чтобы дракон прикончил его по ошибке, просто за компанию.
А суматоха среди Старших Кельсингры продолжалась. Какая-то девушка плакала, цепляясь за алого мужчину, а парень покрупнее обнимал его за плечи. Хотел бы Гест знать, что там у них такое происходит. Удаляясь от калсидийцев, он оказался на краю другой группы пленников. Большинство из них к тому времени замолчали, хотя некоторые еще продолжали рыдать или тихо ругаться. Рабы устроились на корточках, безропотно покоряясь судьбе, которая их ждет. Было ясно, что они уже привыкли к тому, что их жизнями распоряжаются чужие люди.
Страхи Геста улеглись, и теперь он хладнокровно оценивал свое положение. Итак, его «жена» стала матросской подстилкой. При случае он надавит на этот рычаг. Если у Элис осталась хоть капля стыда, ему, возможно, удастся убедить ее не высовываться. Он распустит слухи о том, что супруга умерла на чужбине; она, в свою очередь, позволит мужу унаследовать всю ее долю, а Гест взамен не будет рассказывать, что Элис Финбок, урожденная Кинкаррон, превратилась в дешевую шлюху. Если она хоть немного дорожит репутацией семьи, то возвращаться сейчас в Удачный ей никак нельзя. Значит, Элис не проблема. Он получит от нее все, что нужно, и вернется домой, избавившись от обузы.
Гест подметил, что некоторые пленники также оценивают свое положение. Двое джамелийских купцов о чем-то негромко переговаривались — наверняка обсуждали, какие условия смогут предложить и кто не только способен будет их выкупить, но и пришлет крупную сумму денег, чтобы они напоследок приобрели бесценные реликвии Старших. Оба украдкой посматривали на хранителей, к которым уже присоединилась команда живого корабля: все что-то очень серьезно обсуждали. Теперь пленников караулил только один дракон, но и его было вполне достаточно. А о чем, интересно, сейчас размышляет торговец Кандрал? И как бы узнать, кто в Кельсингре на самом деле главный? Кто станет тем человеком, с которым можно вести переговоры относительно своего будущего?
Гест уставился на победителей, отметая матросов в грубой одежде и сосредотачиваясь на Старших. Его взгляд зацепился за высокого парнишку, который стоял с краю, отдельно от толпы. Он смотрел в сторону улицы, уходящей на холм, и не участвовал в оживленном споре. Гест внимательно присмотрелся к нему. Этот хранитель держался увереннее остальных Старших. Его одежды идеально сочетались друг с другом и подходили к расцветке его собственной чешуи, обут он был в блестящие черные сапоги, и в нем ощущался прирожденный аристократизм. Ветер слегка колебал его плащ и чуть шевелил падающие на плечи волосы. Красивый паренек: подтянутый, высокий и мускулистый, с загорелой кожей, покрытой медной чешуей. Гест ощутил волну интереса и улыбнулся про себя. Было бы приятно провести ладонями по коже с гладкой чешуей. Из-под надвинутого на лоб капюшона Гест уставился на меднолицего Старшего.
Неужто Седрик?!
Да нет, быть того не может. Этот молодой человек примерно такого же роста, как сам Гест. Седрик всегда был гибким и стройным, вечным мальчишкой. А тут широкоплечий мужчина, с мощной грудной клеткой. А потом на губах у Старшего расцвела улыбка, и он разом сделался прежним, легко узнаваемым Седриком, который, словно бы по какому-то волшебству, превратился в экзотическое великолепное существо. Гест завороженно смотрел на бывшего любовника. Все недостатки Седрика исчезли. Гест оценивал его, наблюдая, как он стоит, явно чего-то дожидаясь. Почти детская мягкость, которая в последние годы начала раздражать Геста, исчезла — возможно, из-за пережитых трудностей. Как бы то ни было, она сменилась твердостью: как в мышцах, так и в характере. Да уж, этот новый Седрик не уступит Гесту так легко, как прежний. При этой мысли сердце у него забилось быстрее. Седрик снова стал достоин его внимания. А уж какой сенсацией он станет в их кругу, когда Гест привезет его обратно в Удачный!
А затем Гест вдруг с замиранием сердца подумал: так, значит, Седрик все-таки осуществил свою мечту! Пусть он и не раздобыл плоть дракона, но доля, на которую Гест мог заявить права через свою шлюху-жену и своего слугу, была просто ошеломляюще большой. Его взгляд скользнул по начинавшемуся за пристанью городу, и Гест с восторгом представил, какие перспективы теперь перед ним открываются. Он может заявить права на любой из этих особняков. Здесь он сможет вести такую жизнь, о какой всегда мечтал, вдали от осуждения требовательных родственников. Ему не стоит возвращаться в Удачный и снова жить там под пристальным взглядом вечно недовольного отца. Обладая богатством, которое принадлежит ему по праву, Гест Финбок поселится здесь, в легендарной Кельсингре, его друзья в будущем присоединятся к нему, а когда начнется торговля с другими городами, он станет ездить, куда ему вздумается. И всего этого добился Седрик! Седрик сделал это для них обоих!
Ну что же, Гест вытащил его из рутины, когда тот был юнцом-недоучкой, обитавшим в скучном замкнутом мирке. Неискушенного и наивного Седрика изумляло абсолютно все. Гест показал ему, как подобает вести себя сыну торговца из Удачного, научил одеваться, ездить верхом, выбирать деликатесы и изысканные вина, оценивать пьесы. При этом он пробудил в Седрике жадное стремление к лучшей жизни, которую ему не могла обеспечить его скромная семья. Гест покачал головой, удивляясь не только Седрику, но и самому себе. Когда-нибудь они еще посмеются над тем, как Гест случайно направил стопы Седрика на путь, который принес ему целое состояние. Он посмотрел на юношу с теплом и гордостью. «Между нами было много недопонимания, Седрик. Столько ошибок с твоей стороны. Однако мы оба здесь, так давай же вместе поймаем удачу за хвост!» — вот что он скажет своему бывшему секретарю и любовнику.
Гест задержался на мгновение, чтобы поправить воротник. Сейчас он выйдет из толпы пленных, гордо выпрямится и, сбросив капюшон, окликнет Седрика. Он еще чуть помедлил, предвкушая, как радость вспыхнет у Седрика в глазах. Не говоря уже о том, как будут благоговеть и завидовать все остальные пленники, когда лишь его одного поприветствует и радостно встретит этот великолепный бронзовый мужчина.
Гест уже поднес руки к капюшону, когда услышал, как кто-то зовет Седрика по имени. И действительно, по улице, закинув на плечо лук, шагал мужчина, — судя по всему, это его Седрик высматривал и ждал. Рядом с ним шел юнец, который нес убитых птиц. Охотники возвращаются с добычей? Он увидел, как улыбка Седрика становится шире, а лицо светлеет. Гест потрясенно наблюдал, как Седрик спешит навстречу охотнику. О чем он вообще может говорить с этим неотесанным мужланом?
Потеряв на некоторое время всякий интерес к собственной судьбе, Гест Финбок изумленно таращился на то, как Седрик приветствует эту странную пару. Он что-то сказал юнцу, и тот с готовностью продемонстрировал ему свои окровавленные трофеи. Гест разинул рот, когда Седрик даже взял одну из птиц и, одобрительно взвесив в руке, вернул тушу пареньку. А потом, когда Седрик оживленно принялся вводить знакомых в курс дела, высокий охотник обнял его за плечи и притянул к себе. На мгновение Седрик прильнул к нему с явной приязнью. А здоровяк с луком, открыто демонстрируя любовь, и не думал убирать свои ручищи с плеч Седрика. Затем все трое направились к остальным хранителям. Невозможно было не заметить, насколько Седрик и его партнер привязаны друг к другу. Гест почувствовал, как по его телу распространяется странное онемение. Значит, Седрик нашел ему замену? Забыл его и выбрал этого красивого дикаря? Оскорбление впилось в него тысячами острых когтей. В нем вскипела ревность, а следом пришла холодная ненависть.
Ничего, Седрик еще пожалеет о своей неверности. Ему легко причинить боль, и Гест найдет множество способов отомстить.

Двенадцатый день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Рейала, смотрителя голубятни в Удачном, — 
Детози, смотрительнице голубятни в Трехоге, 
а также ее супругу Эреку 

Дорогие тетя Детози и дядя Эрек! 
Наконец-то собрался вам написать. Думаю, вы уже заждались моего письма. Я помню, что поначалу у вас обоих были сомнения относительно моего намерения ухаживать за девушкой из народа Трех Кораблей. Однако я благодарен Эреку, который не только нашел время познакомиться с Карли, но и поддержал нас, узнав, что мы намерены заключить помолвку. Мои родители выразили тревогу по поводу того, как «чужачка» отнесется к юнцу из Дождевых чащоб, с головы до пят покрытому чешуей. К счастью, ни Карли, ни ее родственники ничуть не возражали! И теперь я с радостью напоминаю вам то, что сказал мне Эрек, когда объяснял премудрости спаривания голубей: «Всегда хорошо вводить в стабильную породу свежую кровь — это пойдет птенцам на пользу». Ибо мы твердо намерены создать семью и обзавестись потомством! 
Правда, родители Карли, конечно, в этом вопросе так же консервативны, как и мои. Они сказали, что мы должны подождать целый год, но зато разрешили нам официально объявить о своих планах заключить союз! 
Поэтому я вложил в данное послание официальное объявление о нашей помолвке. Пожалуйста, вывесите его на видном месте, чтобы все могли разделить мою радость! Даже если на каждом дереве Дождевых чащоб будет прикреплен свиток с вестью о помолвке, этого не хватит, чтобы выразить всю полноту моего блаженства! 
Рейал Счастливый Жених 

Глава 16. Ожидания

— Лучше бы мы обсудили все в тепле и поговорили спокойно, — произнесла Элис.
Она спрятала лицо у Лефтрина на груди, укутанная его плащом. Элис понимала, что в одеянии Старших тело просто не может замерзнуть, но ее сильно знобило от холода, пронизывающего душу. Она до сих не восстановилась после погружений в камни памяти. Даже когда ее обнимал Лефтрин, она ощущала их притяжение: они дергали ее, как маленькие дети, добивающиеся внимания. Чересчур много событий — и слишком стремительно — произошло в последние дни. Элис стыдно было видеть боль и неуверенность во взглядах пленников, а смиренная покорность исхудавших, покрытых шрамами рабов ее просто ужасала. Одного этого было уже достаточно, а тут еще хранители начали ссориться, словно они до сих пор оставались теми же юнцами, какими были при отбытии из Трехога. Кейз, Бокстер и Джерд выступали за то, чтобы позволить драконам делать с захваченными людьми все, что они сами пожелают. Другие хранители были настроены не столь решительно и высказывали самые разные мнения относительно того, какой судьбы заслуживают рабы, джамелийские купцы и калсидийские охотники на драконов. Рапскаль успокоился. Его прежняя воинственность совершенно не вязалась с тем, что Элис знала об этом молодом человеке, и она изумлялась преображению Рапскаля ничуть не меньше Тимары. Сейчас Тимара и Татс стояли по обе стороны от него. Юноша обнял товарища за плечи, а девушка сжимала пальцы Рапскаля, будто дружеские прикосновения могли удержать его в реальности.
Возможно, эти двое правы. Элис и сама могла крепко уснуть, лишь прижавшись к теплой спине Лефтрина. Теперь она ощущала умиротворение только в кольце его рук. Она сожалела о своем опыте общения с камнями Кельсингры, хотя и знала, что погружение в чужую память было вызвано необходимостью. Когда-нибудь она повторит свою попытку. Сведения, которые исследовательница хотела найти, чрезвычайно важны для хранителей и драконов. Она стиснула ладонь капитана и постаралась сосредоточиться на происходящем.
Элис посмотрела в сторону и встретилась взглядом с Карсоном. Он покачал головой, разделяя ее смятение. Он присоединился к ним с опозданием, вернувшись с охоты вместе с Дэвви, который нес добычу. От Лефтрина она слышала, что в последнее время охотник стал много времени уделять своему названному племяннику, которого любил как родного сына и считал нужным воспитывать. Дэвви и Лектер часто ссорились, и Карсон откровенно заявил им обоим, что они избрали друг друга за неимением лучшего, а не потому, что между ними зародилось настоящее чувство. Элис втайне разделяла мнение Карсона, хотя и считала, что поговорить с ребятами надо было как-то поделикатнее.
Карсон повысил голос, и его окрик заставил стихнуть полдюжины гневных и встревоженных споров. Испуганные вопли пленников тоже прекратились.
— Давайте для начала отведем всех в купальни. Они виноваты, но при этом остаются людьми — и даже драконы сказали, что среди них есть жертвы обстоятельств. Нам надо действовать так, как подобает Старшим, а не руководствоваться низменными соображениями мести. Так что позволим пленным вымыться и согреться, да и сами устроимся поудобнее, не обсуждать же такие важные вопросы прямо на берегу.
Элис подумала, что Карсон умеет руководить и принимать решения. Харрикин поддержал его:
— Верно. Может, они и дикари, но мы-то — нет.
Кейз и Бокстер нетерпеливо переступали с ноги на ногу — ну прямо пастушьи псы, получившие команду. Действуя согласованно, двоюродные братья встали по обе стороны сгрудившихся пленников и приказали им следовать за Старшим в изумрудно-зеленом одеянии.
Лефтрин потянул Элис за руку:
— Нам пора, любимая. Давай ты выпьешь горячего чая и поешь. Готов поспорить, что ты сегодня даже не завтракала.
— У меня ни крошки во рту не было, — призналась она.
До чего же странно садиться с капитаном за стол и трапезничать в скромной обстановке, когда ее голову еще кружат воспоминания о пышных пирах в изысканно декорированных помещениях. Алое вино не будет бить фонтаном из резного цветка, падая в охлажденные хрустальные бокалы. Просто горячий чай в компании Лефтрина. Но именно это она и предпочитала. Не может быть, чтобы в прежние времена все Старшие жили именно так, но те, кто считал себя достойными сохранить воспоминания целиком, буквально купались в роскоши. Элис предположила, что, вероятно, она искала информацию не в том слое общества. Тогда куда именно ей надо заглянуть?
— Элис!
Вздрогнув, она повернула голову, чтобы посмотреть, кто выкрикнул ее имя.
Голос звучал хрипло. Она окинула взглядом друзей и обнаружила, что Старшие наблюдают за усталыми пленниками, которые плетутся за ними. А потом Элис застыла как вкопанная: высокий мужчина сбросил с головы капюшон, и она узнала его.
— Элис! — нежно и взволнованно воскликнул Гест. — Элис, дорогая моя, неужели это и вправду ты? После стольких дней, преодолев все тяготы путешествия, я наконец-то тебя отыскал! Я приехал, чтобы забрать тебя домой.
Она молча уставилась на него, и ее затрясло, но не мелкой дрожью: бедняжка содрогалась всем телом. Колени у нее подогнулись, и она упала бы, если бы Лефтрин не подхватил ее. Элис почувствовала, как ее мышцы напряглись, а грудная клетка расширилась от гнева.
— Гест! — сдавленным шепотом выдавила она, подтверждая то, о чем капитан уже и сам догадался.
— Если этот тип попробует к тебе прикоснуться, я его убью! — с чувством пообещал ей Лефтрин.
— Нет! — ахнула Элис. — Пожалуйста, не надо! Никаких сцен, только не при людях! Прошу тебя!
Большинство хранителей знали, что у Элис Финбок в Удачном остался муж. Однако лишь немногие были осведомлены о том, как больно он ее ранил, обманывая много лет подряд, и уж почти никому не было известно, какую роль в этой драме сыграл Седрик. Они с Седриком оберегали друг друга, оставив в прошлом обиды и ссоры: теперь оба строили в Кельсингре новую жизнь. И вот неожиданно явился Гест, чтобы покрыть их позором; теперь хранители, разумеется, тотчас изменят свое отношение к ней. Элис вошла в их круг как знаток драконов, образованная женщина, которая помогла им поверить в то, что Кельсингра существует на самом деле. Они считали ее чудаковатой, но восхищались стойкостью и изобретательностью рыжеволосой исследовательницы. Когда Рапскаль без обиняков заявил, что она — не одна из них, а город принадлежит Старшим, Элис смогла принять жестокую правду и в конце концов доказала, что, даже не будучи Старшей, она им необходима.
А теперь Гест хочет отнять у нее все, чего она добилась с таким трудом. Он заставит Элис выглядеть дурочкой, оказавшейся во власти мужчины, который к ней совершенно равнодушен. Всем станет известен ее прошлый позор — и ей придется нести его дальше, в будущее.
Страшные предчувствия пронзили ее, подобно разряду молнии, и перед мысленным взором молодой женщины развернулась чудовищная картина. Элис невольно посмотрела на Седрика. Он был мертвенно-бледен, как и она сама. Юноша сделал пару шагов и молча уставился на пленника, которого судьба столь неожиданно вынесла на берег реки. На лице Карсона застыло стоическое спокойствие, словно он попал в эпицентр шторма и приготовился ко всему. Но показная любовь Геста предназначалась ей одной.
— Элис, сокровище мое, что с тобой стряслось? Я понимаю, что лишения изменили нас обоих, но перед тобой я, твой законный муж, Гест Финбок! Ты в безопасности, милая. Я приехал, чтобы забрать тебя домой.
Процессия остановилась, чтобы понаблюдать за странной сценой. Пленники обменивались недоуменными взглядами. Ошеломленные хранители расступались, образовывая коридор между Элис и мужчиной, окликнувшим ее по имени. Гест уверенно зашагал по нему, отделившись от толпы пленных, а потом двинулся прямо к жене. Хранители с любопытством перешептывались. Элис решила, что он выглядит таким же щеголем, как и раньше. Если Гест и перенес лишения, то это выразилось лишь в том, что он стал поджарым и, возможно, чуть более мускулистым. Кожа на щеках обветрилась, но это делало его даже красивее. Дорогие черные сапоги были потерты, подогнанные по фигуре брюки немного износились, как и рубашка с кружевными манжетами и жабо, однако покрой и расцветка дорогой одежды притягивали к нему всеобщее внимание. Гест отбросил полы плаща назад. Ветер взъерошил его темные волосы. Он просиял улыбкой и двинулся к Элис, широко разводя руки, как будто собираясь ее обнять.
— Кто это такой? — потрясенно выпалил Дэвви.
Казалось, парнишка совершенно ослеплен.
Карсон отрывисто бросил ему:
— Заткнись!
Неожиданно для всех у Геста на пути встал Рэйн:
— Эй, ты куда собрался? Оставайся с пленниками, пока тебе не вынесли приговор.
Гест изобразил изумление и потрясение:
— Но как же… я ведь Гест Финбок! Я приехал в такую даль, чтобы найти свою жену Элис! Я купил каюту на самом новом и быстроходном корабле, какой только существует, чтобы отправиться на поиски. Увы, из-за предательства капитана судно попало в руки калсидийских пиратов, и я уж, признаться, решил, что все потеряно. А теперь я здесь! Са милосердный, твои чудеса не оскудевают! Я жив, и моя милая жена тоже! Элис, разве ты меня не узнала? Или в этих суровых местах твой разум повредился? Поцелуй меня, дорогая! Тебе уже не нужен никакой другой защитник, кроме твоего любящего супруга!
Внезапно Элис подумала, что он ловко жонглирует словами, маскируя своей трескотней истинное положение дел. Изумленный Рэйн замер, позволив Гесту обогнуть его.
— Нет, — тихо выдавила Элис.
В горле у нее пересохло, сердце отчаянно колотилось. У бедняжки перехватило дыхание, и она больше ничего не смогла добавить, но вцепилась в Лефтрина изо всех сил, как будто он являлся ее единственной страховкой в бушующем море. И Лефтрин не отпустил Элис, он даже не пошевелился.
Глядя на чужака, капитан отчеканил:
— Дама сказала «нет».
— Не прикасайся к моей жене! — Нимало не испугавшись, Гест устремил на Лефтрина возмущенный взгляд. — Она явно не в своем уме! У нее безумные глаза! Она меня не узнает, бедняжка! А ты, негодяй, воспользовался ее слабостью! Ах, Элис, дорогая моя, что он с тобой сделал? Очнись скорее! Неужели ты не узнала своего законного мужа?
Элис услышала рычание капитана: он ощерил зубы, словно дикий зверь. Его рука стала твердой, как сталь. Лефтрин! Он защитит ее, он спасет ее. Ей достаточно просто ему не мешать.
— Нет, — повторила она, на этот раз обращаясь к Лефтрину.
Она успокаивающе сжала ему пальцы, а потом сделала шаг по направлению к Гесту. А затем резко остановилась, и дувший с реки ветер налетел на нее. Рыжие волосы Элис взвились медными змеями, и она на мгновение ужаснулась, представив себе, как нелепо выглядит: обветрившаяся кожа, тело простой женщины, облаченное в яркий наряд Старших. Наверное, она забыла о своем возрасте и заблудилась в чужом мире.
Нет!
Ее место здесь, в этом мире!
Элис расправила плечи. Когда она двинулась вперед, Рэйн повел глазами, намереваясь предложить ей поддержку. Она решительным жестом отстранила его. Элис смело шла к Гесту, надеясь, что испугала его своей прямотой. Но его лицо сохраняло безмятежность, а улыбка стала еще шире. Он умело изображал искреннюю радость от долгожданной встречи с женой. Неужто этот негодяй надеется, что она будет послушно играть навязанную ей роль, притворится его любящей супругой? У Элис в душе мгновенно вспыхнуло пламя. Застыв перед Гестом, она мрачно посмотрела на него в упор.
— Ах, дорогая! Как жестоко обошлась с тобой жизнь! — воскликнул он.
И попытался обнять ее. Элис уперлась ему в грудь обеими ладонями и сердито оттолкнула. Когда он попятился, она с удовольствием отметила, что Гест не ожидал обнаружить у нее такую силу.
— Ты мне не муж! — сурово проговорила она.
Гест пошатнулся, но тут же восстановил равновесие и попытался вернуть себе прежний апломб, однако Элис заметила в его темных глазах искорки злости. Он набычился, но потом напустил на себя заботливый вид.
— Дорогая, ты бредишь! — заявил он, и голос его огорченно дрогнул.
Элис заговорила громче, чтобы ее слышали все:
— Я в своем уме. Ты мне не муж. Ты нарушил условия нашего брачного договора, сделав его недействительным. С самых первых дней нашего брака ты мне изменял. Ты заключал контракт, не имея намерения сохранять мне верность. Ты обманывал меня и сделал предметом насмешек. Повторяю: ты мне не муж, и по условиям нашего брачного договора все мое имущество должно вернуться ко мне обратно. Запомни, Гест Финбок, я тебе не жена. Ты мне — никто.
Было очень приятно наблюдать за его реакцией. Сперва Гест удивился, затем оторопел. Этот тип явно не ожидал ничего подобного. Он рассчитывал получить над ней власть с той же легкостью, как и прежде. Однако было страшно видеть, как меняется его взгляд: негодяй мгновенно оценил ситуацию и тотчас избрал новую, весьма хитроумную тактику.
— Изменял? Я? — Гест возмущенно выпрямился. — Как ты смеешь обвинять меня в этом? Разве неверный муж стал бы рисковать всем, чтобы отправиться в такую даль спасать тебя? Вы, торговцы Удачного и Трехога, я призываю вас в свидетели! — Он развернулся в ту сторону, где сгрудились ошарашенные пленники: они зачарованно смотрели на эту сцену, будто перед ними разворачивалась пьеса бродячего кукольного театра. — Вот моя жена Элис Финбок! Я разрешил ей, по ее настоятельной просьбе, посетить Дождевые чащобы. Как ее вовлекли в эту экспедицию, каким именно образом одурачили, мне неизвестно, хоть я и догадываюсь, что некоторые из вас при этом присутствовали. Но я могу поклясться, что она — моя законная жена, а если этот наглец настроил ее против меня, то надо призвать его к ответу! Элис может расторгнуть наш брак, если искренне того желает. Я дам ей свободу! Но я не нарушал нашего контракта и не намерен лишаться законных прав на имущество, которое она приобрела в течение нашего совместного проживания! — Гест отдышался и наставил указующий перст на Лефтрина. — А ты, негодяй и аферист, даже не надейся, что останешься безнаказанным! Ты украл любовь моей жены и заставил ее чураться меня. Тебя будет судить Совет торговцев. Готовься лишиться последней грязной монеты и даже той вонючей баржи, которая тебе принадлежит, — за то, что нанес мне и моей семье столь страшное оскорбление!
Элис проклинала собственную слабость, из-за которой у нее подгибались колени.
— Ты мне изменял! — опять выкрикнула она, но не справилась с дрожью в голосе.
— Милая, ты не в себе! — воскликнул он страдальческим тоном. — Вернись ко мне. Прощение еще возможно. Я позабочусь о тебе, ты обретешь душевное спокойствие и сможешь продолжать свои исследования. Тебе никто не будет мешать, дорогая. Просто скажи — и я обо всем позабочусь. Любимая, теперь никто не посмеет порочить ни твою семью, ни твое доброе имя. Прислушайся ко мне, Элис!
Гест заглянул ей в глаза, являя собой воплощение обиженного, но всепрощающего мужа.
А Элис ясно поняла угрозу, замаскированную в его словах. Ее родные! Ее репутация в Удачном! По-прежнему ли это для нее важно? Она вспомнила мать, младших и пока еще незамужних сестер. У их семьи нет денег — только честное имя добропорядочных торговцев, людей, которые всегда выполняют свои обязательства. Скандал, которым Гест угрожает, может их погубить. Элис колебалась, и сердце ее буквально разрывалось на части.
— Ты действительно ей изменял. С самой первой ночи, когда сделал Элис Кинкаррон своей женой. Я готов это засвидетельствовать.
Она с трудом узнала гневный и решительный голос Седрика. Юноша протолкался между изумленными хранителями и, встав рядом с Элис, взял ее под руку. Она оперлась на Седрика и почувствовала, что его бьет озноб. Теперь они вдвоем смотрели на человека, который принес им столько горя.
Гест насупился и с презрением произнес:
— А, мой камердинер! Мой беглый слуга! Думаешь, я не знаю про твои тайные делишки? Про отвратительный сговор с калсидийскими торговцами, которым ты собирался продать плоть дракона? Твои друзья еще не в курсе? Думаешь, теперь, когда правда выплыла наружу, они станут тебе верить? Единожды солгавший солжет сколько угодно раз.
Седрик побелел еще сильнее, но его голос был тверд как сталь:
— Моим друзьям все известно, Гест. И моей драконице тоже. Кстати, она меня простила.
Это заявление смутило Геста. Мысли Элис закружились, и она даже ощутила надежду на благоприятный исход. «Что, Гест, как тебе такой поворот? Кто бы мог подумать, что у Седрика появился свой дракон, да? Ты наверняка заметил в нем перемены, но ты просто и вообразить не можешь, что Седрик стал абсолютно другим».
А вот сам Гест нисколько не изменился. Он восстановил равновесие с такой же легкостью, с какой умелый акробат выходит из сальто. Но те двое, что были хорошо с ним знакомы, подметили крошечную паузу, миг неуверенности перед тем, как он снова заговорил.
По-прежнему играя на публику, он возмущенно спросил:
— И ты считаешь, что, зная твою предательскую натуру, они поверят твоим мерзким наветам? Ты будешь свидетельствовать против меня? Ты, Седрик Мельдар, жалкий слуга? Тогда сделай это немедленно, прямо здесь и сейчас. Если и впрямь располагаешь фактами, то скажи нам, когда и с кем я изменил моей жене, приведи хоть один пример. Полагаю, этого будет вполне достаточно.
Взгляд Геста был острее кинжала. Элис видела, как в его темных глазах горит торжество.
Седрик сделал глубокий вдох, но его нервная дрожь уже прошла. Он говорил внятно и громко, чтобы его услышали все присутствующие:
— Я делил с тобой постель в течение нескольких лет до того, как ты взял Элис Кинкаррон в жены, а также после твоего бракосочетания. Ты провел вашу первую брачную ночь со мной. И в последующие годы ты сделал ее посмешищем для наших приятелей. В твоем кругу все осведомлены о том, что ты не интересуешься женщинами и предпочитаешь мужчин. Я был твоим любовником, Гест Финбок, я помогал тебе обманывать законную жену и молчал, когда ты над ней издевался. И если понадобится, я предстану перед Советом в Трехоге и Удачном, чтобы это засвидетельствовать. Ты был ей неверным мужем, а я… другом детства, предавшим ее.
Элис потрясенно смотрела, как Седрик убивает себя в глазах общества. А он повернулся к ней и продолжил:
— Повторю еще раз, Элис: мне очень жаль. Как бы мне хотелось вернуть обратно те годы твоей жизни и отдать их тебе незагубленными!
Ее глаза наполнились слезами. Сейчас Седрик лишил себя всякой возможности возобновить свое прежнее существование в Удачном. Даже если он навсегда останется в Кельсингре, достаточно хотя бы одному торговцу приплыть в Удачный, и слухи о юноше мигом разлетятся по городу.
— Я простила тебя, Седрик. Я уже говорила тебе об этом.
— Я помню, — ответил он очень тихо. Накрыв ее руку ладонью, он добавил: — Но тогда я не заслуживал твоего прощения. Может быть, теперь я заслужил его?
— Конечно, — горячо подтвердила она. — Более чем когда-либо, но… Седрик, что ты наделал? Ты погубил свою репутацию…
— Я такой, какой есть, — спокойно заявил он. — Я не собираюсь себя стыдиться. Никогда.
Она почувствовала чьи-то шаги позади них и вздрогнула. Может, подходит Лефтрин? Но нет: это Карсон шагнул к ним. На лице охотника сияла широкая улыбка, однако по его загорелой щеке сбегала слезинка. Он обнял Седрика, приподняв его над землей, и хрипловатым голосом проговорил:
— Я горжусь тобой, парнишка из Удачного!
Поставив любовника на ноги, он наклонился, чтобы его поцеловать. Поцелуй затянулся — и руки Седрика поднялись, задерживая бородатое лицо Карсона. Кое-кто из хранителей одобрительно заулюлюкал парочке, заглушая потрясенное бормотание взирающих на это пленников. Элис поймала себя на том, что улыбается, не только радуясь за них, но и смакуя потрясение, отразившееся на лице Геста.
Ее легонько подтолкнули, и теперь она убедилась в том, что на сей раз к ней и впрямь спешил Лефтрин. Он согнул локоть, и она взяла его под руку, обтянутую потрепанной курткой.
— Кажется, мы собирались выпить чаю? — непринужденно спросил капитан.
Она кивнула и без труда простила ему тот торжествующий взгляд, который он бросил на Геста. Отдалившись с Лефтрином на некоторое расстояние, Элис тряхнула головой и мельком взглянула на Финбока. Тот стоял в одиночестве и таращился им вслед.

— Как Фрон? — поинтересовался Рэйн, садясь рядом с женой.
Он говорил тихо, чтобы не мешать беседовать остальным, собравшимся в общем зале при купальнях. Подобный выбор места представлялся ему странным, но здесь, по крайней мере, было весьма просторно. Хранители и команда Смоляного, за исключением Большого Эйдера и Беллин, оставшихся на судне, сидели тут и увлеченно слушали говорившего. Рэйн вдруг подумал, что, пожалуй, эти беспорядочные обсуждения напоминают ему первые заседания Совета Дождевых чащоб. У каждого хранителя было свое мнение, и каждый хотел его изложить. Лефтрин и его люди также настроились на то, чтобы высказаться.
В зале задержались и несколько драконов, от которых еще до сих пор шел пар после горячей ванны, — то ли пришли послушать обсуждение, то ли просто надеялись поживиться, если решением будет смертный приговор. Плевок устроился рядом с пленными, сидевшими на полу. Время от времени он вытягивал шею и жадно принюхивался, словно наслаждаясь запахом их страха. Меркор, золотой и величественный, являл полный контраст своему недостаточно серьезному меньшему собрату. Балипер тоже остался: он задумчиво рассматривал торговцев и рабов. Присутствие драконов как будто вернуло всех в древнюю эпоху. Люди и даже Старшие казались в огромном зале маленькими и недолговечными.
Малта не расставалась с дорогим свертком у себя на руках.
— Фрон немного поел. Он не спит. Но сейчас, по-моему, слишком утомлен, чтобы есть или плакать.
— До чего же приятно посидеть в тишине, — честно сказал Рэйн и тут же пожалел, что не может взять свои слова обратно. Малта бросила на него укоризненный взгляд, и он угадал, о чем она подумала: «Очень скоро тихо будет все время». — Давай я его подержу, — предложил Рэйн, стараясь загладить боль, которую он невольно причинил жене.
Малта отдала ему ребенка с такой готовностью, что Рэйн понял: она уже простила ему это опрометчивое замечание. Запеленутый малыш весил меньше, чем неделю назад. Он худел, и его темные глазки потускнели. Рэйн начал ритмичное покачивать сына, и Малта, слабо улыбнувшись, поинтересовалась:
— Ну и до чего они там договорились? Хоть как-то продвинулись?
Рэйн кивнул:
— Сейчас каждый в основном пытается доказать остальным, почему прав именно он. Однако хранители, по крайней мере, не стоят на месте, а ведут диалог. Уже хорошо. Порой я забываю, что они еще очень молоды. Поначалу приходилось слышать настолько резкие высказывания, что я с трудом удерживался от смеха. Некоторые, похоже, повторяли то, что внушали им драконы. Лефтрин твердил, что судьбу людей должны определять люди. По-моему, с его мнением согласились не полностью, но страсти уже немного улеглись. Через минуту-другую они начнут окончательное голосование. По-моему, рабов освободят — их в принципе считают невиновными. Лефтрин говорит, что, когда Смоляной в следующий раз отправится в Трехог, он доставит туда рабов и не возьмет с них платы. А потом пусть сами о себе заботятся. Некоторые упоминали о семьях, которых давно лишились. Кто-то ошеломлен перспективой внезапной свободы и не представляет себе, что с ней делать. Им предложили поселиться в деревне на противоположном берегу реки. Не уверен, что рабы толком поняли, что к чему. Я плохо знаю калсидийский и давно в нем не практиковался.
Малта подала голос:
— Я тоже. Родной язык отца у нас выучил лишь Сельден. Подозреваю, он сделал это, чтобы произвести на отца впечатление, но у него тогда ничего не получилось. — При мысли об исчезнувшем брате ее взгляд затуманился и устремился вдаль. Рэйн молча ждал, и жена наконец сказала: — Сельден ушел, как и Тинталья. Наверное, это даже правильно. — Она вздохнула, заставляя себя вернуться к настоящему, и спросила: — А что будет с другими пленниками?
— Тут возникли сложности. Лефтрин прямо обвинил торговца Кандрала в том, что он участвовал в заговоре, направленном на убийство драконов и последующую продажу их плоти в Калсиду. Оказывается, в него была втянута и некая женщина — Свердин, тоже из Совета торговцев. Калсидийцы выбросили ее за борт еще до отплытия из Кассарика. Видимо, она утонула. Некоторые хранители были за то, чтобы разрешить драконам сожрать Кандрала, но Лефтрин долго их убеждал в том, что злоумышленника надо увезти обратно в Кассарик и уже там заставить предстать перед Советом. Он объяснял им, что это необходимо, иначе Совет никогда не займется предателями в своих рядах. Кандрал молил о пощаде и обещал сегодня ночью написать признание с именами всех подельников. А сейчас выяснилось, что он помог нанять в экспедицию Смоляного охотника, который попытался убить Релпду.
Малта задумчиво смотрела на мужа, но Рэйн не был уверен в том, что она его слышит. Однако продолжил:
— Калсидийцы заявляют, что их вынудили сюда явиться, поскольку дома их близких держат в качестве заложников. Думаю, они не лгут, но драконам трудно понять, что в этом случае пленники заслуживают снисхождения. Эти люди пролили кровь дракона, а значит, с их точки зрения, совершили чудовищное преступление. А потом есть еще команды кораблей. Матросы говорят, что просто выполняли приказы своих капитанов. Ну, наверное, так и есть, но как минимум один из капитанов оказался предателем. А двух купцов из Джамелии обманом втянули в грязную историю, так же как и нескольких торговцев Удачного, которые вложили деньги в строительство «несокрушимых» судов. Они вообще верили, что принимали участие в первом плавании чудесного нового корабля. Кстати, хранители, скорее всего, оставят оба судна себе. Эти корабли, похоже, и впрямь не поддаются воздействию едкой речной воды: Сварг осмотрел их корпуса и только диву давался. Не уверен, что хранители имеют право конфисковать чужое имущество, так что, видимо, предстоят переговоры, и, полагаю, будут заключены сделки. Джамелийцы уже намекали на торговые соглашения в ближайшем будущем. А кое-кто из юных Старших заявил, что Советы Дождевых чащоб и Удачного не имеют над ними никакой власти. Это положило начало довольно любопытной дискуссии.
Малта встрепенулась, и на этот раз лицо у нее просветлело.
— Знаю. Ты даже не спросил у меня, хочу ли я быть королевой: сразу заявил им, что мы приплыли сюда с другой целью.
Рэйн перестал укачивать Фрона и погладил ее золотистые волосы. Они оказались сухими и грубыми, а ведь еще совсем недавно локоны Малты были мягкими, как шелк.
— Не сомневаюсь, что ты бы согласилась быть королевой, — тихо произнес Рэйн и улыбнулся. — И Старшие позволили бы нам управлять всей Кельсингрой. Но… — Он помолчал и добавил: — Я не хочу решать людские судьбы. Я никогда не смогу сказать: «Ты будешь жить, а ты — умрешь». Мне приятно, что хранители о нас высокого мнения и что ребята прислушались ко мне, когда я попросил проявить к пленным милосердие. Но у меня отлегло от сердца, когда я понял, что они беседуют друг с другом и приходят к тем же выводам самостоятельно.
— Переговоры. Именно так торговцы решают любые вопросы, — отозвалась Малта.
Рэйн кивнул:
— Я не забыл, что ты сделала для Удачного, когда бросила вызов сатрапу Джамелии и королю Пиратских островов.
Она пожала плечами:
— Мне кажется, это было ужасно давно! И откуда у меня бралось столько сил? — Малта покачала головой. — А что торговец Финбок?
— Утверждает, будто он отправился искать Элис и Седрика, а потом его захватили вместе с остальными пассажирами. Кое-кто опровергает его слова. Кандрал заявил, что лично его на корабль привела записка от Геста. Но сам Финбок все яростно отрицает. При отсутствии улик у нас нет никаких оснований в чем-либо его обвинять.
— По-моему, тут концы с концами не сходятся. Но я слишком устала, чтобы ломать над этим голову. — Малта нахмурилась. — Кандрал должен вернуться в Кассарик. Кто-то обязан заплатить за то, что злоумышленники сделали со мной в ночь, когда родился Фрон. — Она посмотрела на своего малыша. — Если я буду вынуждена предстать перед Советом и рассказать о том, что совершила тогда… что ж… я готова.
— У меня нет желания подвергать тебя очередному испытанию. Рано или поздно все узнают правду, — успокоил ее Рэйн.
Малта вздохнула. Она окончательно пала духом, услышав о смерти Тинтальи. Драконы не пожелали делиться с ней подробностями: только упомянули, что Кало остался с лазурной королевой, чтобы поглотить ее воспоминания. Он не вернулся в Кельсингру вместе со своей стаей: Рэйн подозревал, что даже громадному Кало потребуется пара-тройка дней, чтобы сожрать такого крупного дракона, как Тинталья.
Рэйна удивило ощущение потери, которое он испытал, узнав о смерти Тинтальи. Драконица уже давно предоставила остальных сородичей их судьбе. Она улетела, не попрощавшись ни с Малтой, ни с ним самим. Даже Сельдена, своего любимого поэта, она не предупредила, прежде чем исчезнуть. Сперва до них доходили сведения о ней, включая и то, что где-то далеко на севере лазурная королева нашла себе пару. Чем Тинталья занималась в течение нескольких лет своего отсутствия, они никогда не узнают — как и то, почему она решила вернуться в Дождевые чащобы. Похоже, она умерла всего в одном дне полета от Кельсингры.
Рэйн вспомнил ее такой, какой видел в последний раз. Тинталья была заносчивой и полной жизненной энергии — истинной королевой. Она отметила Малту и Сельдена прикосновением свой магии. И, как он теперь понимал, их будущих детей тоже. До Фрона у Малты было несколько выкидышей. Рэйн попытался вообразить себя таким, каким бы мог стать: отцом, окруженным детьми, — если бы только драконица оказалась рядом, изменяя младенцев в материнской утробе так, чтобы они могли выжить. Пустая фантазия!..
— Тинталья! — внезапно вырвалось у Малты.
— Я сейчас как раз тоже о ней думал, — произнес Рэйн. — Она была не такой уж и плохой, по драконьим меркам.
Малта села прямее:
— Нет, я ее чувствую! Рэйн, Тинталья не умерла. Она летит сюда!
Рэйн воззрился на жену: сердце у него разрывалось. Когда им сообщили о смерти Тинтальи, Малта завопила как сумасшедшая. Он подхватил ее на руки и унес подальше ото всех, даже от Тилламон. Они сидели за закрытыми дверями втроем — вместе со своим обреченным на смерть малышом, — сидели, раскачивались, плакали и проклинали все и вся. А когда пароксизм отчаяния миновал, на Малту снизошло странное умиротворение. Он решил, что, возможно, это женская особенность — выходить из урагана эмоций и боли, подобно кораблю, выплывающему в спокойные воды. Малта выглядела опустошенной, но разумной. Она с нежностью ухаживала за Фроном даже в такие моменты, когда его пронзительный плач сводил Рэйна с ума. Казалось, она жадно вбирает в себя все звуки, запахи малыша, словно превратившись в камень, поглощающий воспоминания.
Это было страшно, но сейчас Рэйн испытал настоящий ужас.
— Она мертва, Малта, — мягко напомнил он. — Тинталья умерла. Нам же сообщили об этом драконы…
— Они ошиблись! — яростно заявила жена. — Прислушайся, Рэйн! Прикоснись к ее сознанию! Тинталья летит сюда! — Она потянулась за ребенком, выхватила его из рук Рэйна и стремительно встала. — Есть шанс, пусть даже совсем крошечный, что Тинталья спасет Фрона. Я иду ее встречать.
Он смотрел, как жена удаляется от него. Потом бросил взгляд на остальных, собравшихся в противоположной части зала. Они все еще были захвачены спором. Никто даже не заметил ничего необычного. Однако Малта казалась такой уверенной!
Рэйн зажмурился. Он сосредоточился, стараясь избавиться от назойливых мыслей и болтовни хранителей.
Тинталья? 
Он ничего не почувствовал. Ничего, кроме боли от надвигающейся смерти. Это была его собственная боль или страдания дракона?
Он открыл глаза, поднял оставленный Малтой плащ и поспешил следом за женой. Издалека донесся клич дракона. Его подхватил второй, а потом третий — и внезапно они затрубили все разом. Когда Рэйн вышел на улицу, ему показалось, что сумеречный город озарился светом. Драконы яростно трубили. Хрупкая Малта бежала к центру площади, держа на руках закутанного малыша. Ветер трепал ее волосы. Рэйн поднял голову и увидел кружащих на фоне багрового неба драконов, похожих на стаю ворон, привлеченных карканьем своей товарки.
Уже близко. 
Слишком больно. 
Посмотри. Видишь мерцание на горизонте? Огни Кельсингры приветствуют твое возвращение домой. Не думай ни о чем, королева Тинталья. Долети туда — и ты найдешь горячую ванну, Старших, которые исцелят твои раны, и Серебро. Когда я оттуда улетал, они как раз спускались в колодец, чтобы его достать .
Серебро! За это она и могла уцепиться. В руках умелого Старшего оно способно творить чудеса. У Тинтальи сохранилось воспоминание предков об одном драконе, в которого ударила молния. Он рухнул на землю: его крыло представляло собой обугленный костяной каркас, не более того. Потребовалось больше года, чтобы вылечить его, но тот дракон снова смог летать. Его раны сбрызгивали Серебром. А потом мастер-Старший сделал ему искусственное крыло — легкие тонкие пластины, которые крепились на крошечных шарнирах. Оно даровало дракону надежду и вернуло его в небо.
Просто лети. Я вызову их встречать тебя. 
И тут Кало протрубил тревожный клич, Тинталья никогда не слышала ничего подобного. Его подхватили вдали: драконы, которые охотились; драконы, которые пробудились от сытой дремоты; драконы, которые отдыхали в городе. Тинталье показалось, будто до нее донеслось эхо, отразившееся от далеких склонов, а потом она поняла: это не эхо. Продолжая перекликаться, драконы собирались в стаю. Ее приветствовало столько сородичей, сколько она прежде в жизни не видела.
— Там, внизу! — протрубил Кало. — Теперь ты видишь? Ты помнишь?
— Конечно.
Не испытывай Тинталья столь мучительной боли, его вопрос вызвал бы у нее раздражение. Она уже бывала здесь раньше. Она нашла Кельсингру мертвой и покинутой и в гневе улетела прочь. Теперь древний город был согрет светом и приветственными звуками.
— Лети туда. Тебе помогут. Я отправляюсь охотиться.
Тинталья знала, что огромный самец голоден. Ей было непонятно, зачем ему понадобилось сообщать об этом, но она решила, что причина в постоянном общении с людьми. Они вечно говорили друг с другом об очевидных вещах: словно им сначала надо было решить, что все именно так, и уже потом действовать. Внизу драконица увидела большую площадь. В центре стояли двое Старших, указывая вверх, на нее.
— Тинталья! Тинталья! — Полными радости голосами они выкрикивали ее имя.
Другие только сейчас начали выбегать из дверей… купальни! Здесь были купальни. Горячая вода, в которой можно было лежать. От одной этой мысли у нее чуть не закружилась голова — и тут взмахи больным крылом внезапно стали просто невозможными. Она падала, пытаясь переместить вес тела в сторону здорового крыла, стараясь войти в спираль, чтобы приземлиться плавно. И вдруг Тинталья поняла, кто именно стоит на площади, встречая ее. От затопившего ее чувства облегчения все мышцы драконицы расслабились.
Мои Старшие. Серебро. Исцелите меня. 
Тинталья направила им этот приказ, собрав последние силы, — ее дыхания не хватило бы, чтобы протрубить его вслух. А потом камнем упала на площадь, стремглав пролетев остававшееся до земли расстояние. Когда-то сильные задние лапы Тинтальи подогнулись под ней в момент столкновения с брусчаткой — и драконица завалилась на бок. Боль и темнота поглотили ее целиком.

— На ней десятки мелких ран, в которых завелась масса мерзких паразитов. Но если бы этим все и ограничивалось, то это бы еще полбеды: для выздоровления Тинтальи было бы достаточно их очистить и как следует накормить драконицу. Но, боюсь, все гораздо хуже: только посмотрите, как воспалилась у нее рана под самым крылом и сколько тут гноя. Плоть разъедена, так что даже видно кость. — Карсон устало потер глаза. — Я — не целитель, а охотник и больше понимаю в разделке животных, чем в их лечении. Но вот что я скажу: будь это загнанная добыча, я бы оставил ее лежать. От Тинтальи пахнет протухшим мясом, она насквозь пропиталась отвратительным запахом.
Лефтрин почесал щетинистую щеку. Близилось утро. Он устал, он тревожился за Элис, ему было мучительно жаль ребенка Малты. Когда хранители закричали, что Тинталья вернулась, он ощутил прилив надежды. Однако все оказалось хуже некуда. Драконица бессильно распростерлась на огромной мощеной площади и могла скончаться с минуты на минуту. Малта сидела возле нее, кутаясь в плащ и обнимая малыша.
— Серебро! — воскликнула она, нарушив тишину, наступившую после падения Тинтальи. — Принесите мне все Серебро, какое у нас есть!
Лефтрин не удивился бы, если бы кто-то запротестовал или заявил, что запасов магического вещества не хватит для исцеления дракона. К его изумлению, никто Малте не возразил. Похоже, хранители сочли, что Серебро следует использовать именно так. А что касается драконов, то из всей стаи лишь Меркор задержался, чтобы понаблюдать за происходящим. Ночь выдалась холодная и беззвездная: сородичи Меркора предпочли дремать в теплых ваннах с водой или песком. Но золотой самец бодрствовал.
— Не понимаю, зачем Кало поддерживал в Тинталье жизнь и привел ее сюда умирать, — заметил он, — но он обязательно вернется за ее воспоминаниями. Когда это случится, советую вам убраться подальше.
Остальные драконы побрели к своим купальням. Они ушли от умирающей, словно судьба Тинтальи вызывала у них чувство стыда, а Меркор просто стоял и смотрел на ослабевшую королеву.
Сильве сбегала за фляжкой с Серебром и вернулась в мгновение ока. Она крепко сжимала ее в руках, и Серебро за стеклом кружилось и перетекало, как живое существо, которое ищет выход.
— Что надо делать? — спросила Сильве у Малты, которая передала ребенка Рэйну и взяла у девушки флягу.
Голос юной хранительницы звучал доверчиво: она совершенно не сомневалась в том, что королева Старших знает, как помочь дракону.
Но Малта покачала головой:
— Не представляю. Может, вылить Серебро ей на рану? Или дать выпить?
Все молчали.
Малта приблизилась к огромной голове Тинтальи. Глаза драконицы были закрыты.
— Тинталья! Очнись! Выпей Серебро, исцелись и спаси мое дитя! — взмолилась бедная мать, и голос у нее дрогнул.
Присутствующим показалось, что драконица сделала чуть более глубокий вдох. Однако она даже не пошевелилась. Малта, в своем переливающемся одеянии, спускавшемся до ступней, держала флягу с серебряной жидкостью. Она напоминала хранителям всесильное сказочное создание, но ее тихий голос оставался совершенно человеческим:
— Неужели никто ничего не может мне подсказать? Что нужно делать?
Сильве произнесла:
— Меркор говорил, что драконы пили Серебро. Давайте попробуем влить его Тинталье в пасть?
— А она не подавится? — озабоченно осведомился Харрикин.
— Мне влить Серебро ей в рот? — спросила Малта у золотого дракона.
— Его слишком мало, чтобы вылечить Тинталью, — серьезно ответил Меркор.
А затем он повернулся и размашистыми шагами последовал вверх по широким ступеням в купальню. Сильве проводила его ошеломленным взглядом.
Но Малта никак не отреагировала на уход золотистого самца.
— Я ее почти не чувствую, — прошептала она, и Лефтрин понял, что Малта не имеет в виду свою руку, которую положила на драконью морду. — Тинталья так выросла с тех пор, как я ее видела, — добавила она голосом, полным обожания и материнской нежности.
Она погладила Тинталью по носу, а потом отвела драконью губу. Лефтрин придвинулся ближе, и его примеру последовали собравшиеся вокруг Старшие. Над губой показались ряды острых зубов, аккуратно сходившиеся друг с другом.
— Кажется, между ними есть место — если вливать Серебро медленно, — вымолвила Малта.
Она говорила очень тихо, будто в мире остались только она и ее драконица. Малта наклонила фляжку, и Серебро потекло тонкой сверкающей нитью. Оно было тягучим, как сироп, и аккуратно опускалось дракону в пасть. Наконец вещество коснулось зубов Тинтальи, растеклось вдоль десны — и затем словно нашло тот проход, который искало, Серебро исчезло в огромной пасти. Из фляги не получилось вытряхнуть последние капли: Серебро вылилось целиком — и бесследно исчезло.
Внезапно ночь стала совсем непроглядной. Призрачный свет города мягко окутывал хранителей. Они ждали и прислушивались. После долгого леденящего молчания молодые люди принялись переговариваться:
— Я думал, случится чудо.
— Наверное, Тинталье совсем худо.
— По-моему, Серебро нужно было вылить на рану.
— Меркор предупредил, что его не хватит, — жалобно сказала Сильве и уткнулась лицом в ладони.
Рэйн стоял на коленях рядом с Малтой и прижимал к себе малыша. Он медленно поднялся на ноги и негромко произнес:
— Мы бы хотели побыть наедине с нашим драконом и нашим ребенком.
Его услышали все. Договорив, Рэйн снова опустился на колени рядом с женой.
Хранители начали расходиться. Седрик потянул за руку Карсона.
— Пора, — прошептал он.
Лефтрин повернулся к ним.
— Пора, — мягко подтвердил он. — Никто из нас больше ничего здесь сделать не сможет. А смерть — зрелище не для посторонних.
Карсон кивнул с явной неохотой.
Седрик шагнул вперед. Он расстегнул застежку своего плаща, снял его и укутал им Малту, Рэйна и Фрона.
— Пусть Са дарует вам силы, — сказал он и быстро отступил обратно, качая головой.
Лефтрин обвел взглядом площадь. Он был последним, кто еще тут оставался. Он намеревался спросить, уверены ли они в себе, не надо ли им что-нибудь принести, но тотчас передумал. Капитан повернулся и поплелся прочь от дракона. Прочь от Старших и их умирающего младенца. Ему казалось, что пространство, которое он освободил, заполняется горем и тоской.
Лефтрин еще плотнее закутался в поношенную куртку. В такое время нехорошо оставаться одному. Город шептал какие-то обещания, но он не желал ничего слушать. Кельсингра опустела и умерла давным-давно, и теперь он догадался, в чем крылась истинная причина ее гибели. Да, катастрофа расколола город и заставила некоторых из Старших бежать. А вот когда иссякло Серебро, трагический финал стал неизбежным.
Лефтрин задумался о юнцах, которых сопровождал вверх по течению реки Дождевых чащоб. Он не собирался к ним привязываться. Он рассчитывал выполнить условия контракта, совершить увлекательную поездку и, может быть, составить карту, благодаря которой его имя войдет в историю. А потом вновь перевозить по реке грузы на своем любимом Смоляном. Ему не хотелось, чтобы его жизнь настолько изменилась.
А как же Элис?
Нет, наверное, все-таки хотелось. Капитан вздохнул, ощутив себя эгоистом. Когда другие платили немалую цену и переживали настоящие трагедии, он нашел подлинное сокровище — женщину, которая его любит. Он обрел женщину, которая отказалась от всего, чтобы только быть с ним. И сегодня она ясно это ему продемонстрировала, когда Гест Финбок — высокий и величественный мужчина, столь щегольски одетый, с такой правильной речью — умолял Элис к нему вернуться.
А она отвергла Геста — и всю свою прежнюю жизнь — ради него, Лефтрина.
И сейчас Элис ждет его на его живом корабле. Капитан ускорил шаги.

Четырнадцатый день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Эрека Данварроу из Трехога — Керигу Свитуотеру, мастеру гильдии Голубиной почты в Удачном 

Почтенный мастер Кериг! 
Твое послание стало для меня огромным облегчением. Мы с Детози очень опасались, как бы наши действия не сочли неправильными или даже предательскими по отношению к гильдии. 
Я рад сообщить, что Двупалый прибавил в весе, а цвет его верхнего оперения и пятна под клювом стали ярче. Лапа у бедняги сильно пострадала из-за того, что он долго на ней висел, однако теперь снова стала теплой и подвижной. Если даже Двупалый и не оправится настолько, чтобы вновь переносить послания, он все равно сохранит немалую ценность как производитель. Пожалуйста, прими к сведению, что его следует оставить в голубятне именно в этом качестве. Следуя твоему совету, я попрошу разрешения ухаживать за птицей и дальше, пока ее здоровье полностью не восстановится. Несомненно, живой голубь был зарегистрирован как погибший не вследствие простой ошибки: за этим наверняка кроется некая важная тайна. 
Мы с Детози отнесем запечатанное послание вместе с твоим письмом мастеру Гордону и попросим, чтобы он вручил все это руководству Гильдии здесь, в Трехоге. Пусть те, кто обладает соответствующими полномочиями, сами его вскроют и прочтут. 
Я очень рад, что эту проблему удалось решить и что с меня снимают столь серьезную ответственность. 
Твой бывший ученик 
Эрек Данварроу 

Глава 17. Колодец

— Пожалуйста, погуляй со мной! Я никак не могу заснуть. Очень тебя прошу!
Тимара заморгала. В едва освещенном помещении глаза Рапскаля казались бледно-голубыми. На дальней постели чуть похрапывал Татс. Они с Татсом решили, что в эту ночь оставлять Рапскаля одного никак нельзя. Татс привел их в большую комнату над драконьими купальнями, где было несколько кроватей. Заметивший их Карсон одобрительно кивнул. Хранители кинули жребий: они решили по очереди сторожить своих «гостей». Пленные заняли столовую. Им разрешили помыться и выдали покрывала. Большинство, похоже, смирилось со своей судьбой. Некоторые, правда, попытались жаловаться, а один из джамелийских купцов выл и негодовал из-за того, что с ним обходятся «как с преступником и заставляют ночевать рядом со всякой швалью». Карсону выпало дежурить первому, и Седрик остался с ним, а компанию им составила Релпда. Тимара сомневалась, что хоть кто-то решится на побег, когда поперек входа посапывает дракон.
Тимара с Татсом смогли увести Рапскаля с площади. Когда они добрались до спальни, девушка почувствовала чудовищную усталость. Оба юноши тоже были страшно утомлены, однако им нужно было многое обсудить, поэтому они сидели и слушали Рапскаля, который увлеченно повествовал о том, как драконы атаковали корабли. Чем дольше он говорил, тем меньше его речь напоминала Теллатора: он все больше походил на самого себя.
Рапскаль всегда отличался разговорчивостью и был готов бесконечно болтать на любую тему. Татс вскоре стал клевать носом и заснул. Тимара терпеливо внимала хвастливым речам Рапскаля о том, какую отвагу проявила Хеби и как великолепно выглядели драконы в полете. Она напрасно ждала, чтобы он признался, насколько его ужаснула гибель стольких людей. Прежний Рапскаль непременно сделал бы это. Сейчас же он, похоже, принимал смерть противника как данность, как закономерную часть сражения. Когда Тимара об этом упомянула, он недоверчиво спросил:
— А ты предпочла бы, чтобы погибли драконы? Бедняжка Тинталья лежит на площади! К утру от нее останутся только ее воспоминания и плоть. Ее яйца, из которых могли вылупиться змеи — следующее поколение наших драконов, — превратятся в прах! Опомнись, Тимара! Я бессилен и не могу ей помочь… Что бы я ощущал, если бы там лежала моя Хеби? А если бы на месте Тинтальи оказалась твоя любимая Синтара?
— Синтара… — тихо отозвалась Тимара и задумалась.
Искра гнева, вспыхнувшая в душе, изумила девушку. В дальнем уголке ее сознания Синтара негромко произнесла:
Ты была бы убита горем. И разъярена. Точно так же, как и остальные .
Верно , — признала Тимара.
Она постаралась отделить свой рассудок от мыслей драконицы. Но действительно, что бы она стала делать, если бы что-то случилось с Синтарой? Что происходит со Старшими, когда их драконы умирают?
Они не выдерживают и уходят в мир иной. Не сразу же, но гораздо скорее, чем если бы их дракон был жив. 
Девушка снова вытолкнула Синтару из своей головы. Ей совершенно не хотелось размышлять о подобном. Не хотелось даже думать о том, что станет с Малтой, Рэйном и их малышом.
— Наши драконы уже вернулись в Кельсингру, живые и здоровые. Все позади, Рапскаль.
— Ничего подобного! — возразил он, и Тимара услышала в его голосе упрямство Теллатора.
— Позади! — повторила она твердо. — Наши драконы здесь, в Кельсингре, в безопасности. Им никогда не понадобится более отсюда улетать. Человек, который возглавлял нападавших, тот калсидийский аристократ, мертв. А продажный торговец из Кассарика обещал назвать всех, кто участвовал в заговоре. Их накажут. Мы победили. Так что хватит, Рапскаль.
Но юноша упрямо покачал головой. Они сидели на его кровати, а Татс рядом продолжал негромко похрапывать. Тимара прислонилась к стене. Она могла заснуть, но ей хотелось, чтобы Рапскаль задремал раньше, чем она. Она его пересидит. По крайней мере, Тимара очень на это надеялась.
Рапскаль скрестил руки на груди:
— Драконы не могут оставаться здесь вечно — и не захотят. Это противоречит их природе. А ты, как охотник, должна понимать, что такое вообще невозможно. Им нужно совершать перелеты при смене сезонов, находить новые охотничьи угодья и давать животным возможность расплодиться. Даже если бы у нас имелись необходимые для них стада и отары, они не захотели бы жить в Кельсингре круглый год. А еще им надо улетать, когда приходит время откладывать яйца.
Нет, это уже не Рапскаль! На ее памяти он ни разу не употреблял таких слов. Девушка изумленно уставилась на приятеля, а он принял ее взгляд за жадный интерес и улыбнулся:
— Тимара, все будет позади только тогда, когда мы остановим того человека, который отправил сюда убийц. Ну подумай сама! Эти люди — калсидийцы, — они нам признались, что их заставили приехать сюда против воли. Я слушал их очень внимательно. Если они вернутся домой без плоти дракона, то и они сами, и их родные умрут. Медленно и мучительно. Если они задержатся здесь, не отправляя писем с обещаниями успеха, их близких будут пытать. А когда они все погибнут, герцог Калсиды просто пошлет сюда других. Он не успокоится.
— Герцог скоро умрет, и тогда кошмар закончится. Он старый и больной.
Тимара принялась тереть глаза. Ну почему Рапскаль никак не унимается? Сейчас ей совершенно не хотелось ломать голову над чем-то серьезным.
Он печально посмотрел на нее:
— В одном ты права, Амаринда. Когда герцог умрет, все закончится. А пока он жив, мы должны сражаться.
— Я тебе не Амаринда! — возмутилась она.
Тимара не могла определить, что испугало ее больше: речи Рапскаля или то, что он назвал ее Амариндой?
Ее собеседник снисходительно улыбнулся:
— Ты до сих пор не поняла Кельсингру. Как не осознала и того, что значит быть Старшим, связанным с драконом узами. Но когда-нибудь ты согласишься со мной и примешь свою судьбу. Время на моей стороне. Ты привыкнешь к мысли о том, что можно вести не одну жизнь, а быть сразу несколькими людьми.
— Нет, — отчеканила Тимара. — Исключено.
Он вздохнул. А она закрыла глаза, всего на секунду. Наверное, Тимара задремала, потому что проснулась, когда он начал тянуть ее за руку, уговаривая прогуляться по городу.
Она замотала головой:
— Сейчас ночь, Рапскаль. Холодная и темная.
— Не волнуйся, на улице вовсе не холодно, а путь нам осветит Кельсингра. Ну пожалуйста, Тимара. Просто пройдемся, чтобы я успокоился. Очень тебя прошу.
Он всегда умел добиваться от нее того, чего хотел. Тимара решила не будить Татса. Пусть отдохнет, а потом последит за Рапскалем, если она будет чувствовать себя вымотанной. Девушка накинула на плечи плащ, застегнула его и покинула комнату следом за Рапскалем. Он вывел ее из здания через боковую дверь, и они очутились в стороне от площади Драконов и тех, кто ожидал своей скорбной участи. Девушка не стала возражать.
На улице сильный ветер резко расцеловал ее в обе щеки.
Рапскаль поднял лицо к небу.
— Пахнет весной, — заметил он.
Тимара открылась навстречу ночи. Да, в ветре ощущалось нечто новое, скорее влага, чем мороз. Тепла еще не было, но и угроза заморозков исчезла.
Рапскаль взял ее за руку, и Тимаре было приятно его теплое прикосновение. Он погладил большим пальцем гладкую чешую на тыльной стороне ее ладони.
— Отрицать изменения нельзя, — прошептал он и, прежде чем она успела ответить, добавил: — Завтра, если ты посмотришь на склоны за городом, то заметишь, что березы и ивы подернуты розоватой дымкой. В предгорьях снег уже почти сошел. Скоро Лефтрину надо будет плыть в Трехог, за семенами и домашней живностью, которые он заказал. — Рапскаль улыбнулся. — В этом году мы разбудим всю Кельсингру. Пройдут годы, повсюду на окрестных пастбищах будут пастись коровы и овцы, и трудно будет поверить, что когда-то здесь жили только пятнадцать хранителей.
Ее потрясло то, как ясно Рапскаль видит их будущее. Они побрели по тускло освещенным улицам, и Тимара предоставила юноше выбирать путь. Как обычно, он заполнил молчание болтовней:
— Раньше город никогда не засыпал. Когда-то в Кельсингре было столько жителей, что люди ходили по улицам и ночью и днем. Мы еще не обследовали некоторые районы. Самые разные тайны дожидаются своих Старших. Мы увидим места, где мастера творили чудеса, и дома, где работали ремесленники.
Тимара вспомнила пересохший колодец с Серебром: жаль, что столь малый запас магического вещества ограничит их будущее. Однако сейчас не надо расстраивать друга. Пусть Рапскаль выговорится, а когда слова иссякнут, она отведет его обратно в купальни, чтобы дать выспаться. Девушка невольно подумала о том, что принесет утро. Долго ли еще Тинталья будет балансировать между жизнью и смертью — а вместе с нею малыш Малты и Рэйна? Она представила себе, как Кало будет пожирать на площади умершую драконицу, и ее затошнило. А еще ей надоело думать о спорах, которые неизбежно возобновятся завтра, и о судьбе калсидийских воинов, явившихся сюда убивать драконов. И Тимара затосковала о недавнем прошлом — о днях перед возвращением Тинтальи. Те дни были наполнены простыми трудами: охотой, восстановлением причала, освоением города. Все казалось таким скучным и размеренным! А теперь она мечтает вернуть ту спокойную скуку…
Тимара заподозрила, что Рапскаль вновь попытается увести ее к тому дому, где некогда жили Теллатор и Амаринда, и почувствовала огромное облегчение, когда убедилась, что ошиблась. Они свернули в какой-то переулок, и спутник принялся увлеченно рассказывать Тимаре о том, что уже успел узнать. Вот здесь жил знаменитый поэт. Соседняя пекарня славилась вкуснейшими пирожками с начинкой из сладких ягод. А рядом находится улица, где ткачи создавали такие одеяния, которые сейчас носят они оба. Она понимала, что ее спутник озвучивает воспоминания Теллатора так, словно они принадлежат ему самому, но была слишком утомлена и не одергивала юношу. Ничего, скоро к ней вернется прежний Рапскаль.
Неожиданно они опять свернули и очутились в более скромных кварталах.
— В маленькой мастерской работал жестянщик, — сообщил Тимаре Рапскаль. — Он делал чудесные кастрюли, готовившие пищу без огня. А знаешь, что находилось вон там? Лавка, где продавались музыкальные подвески, которые под дуновением ветра наигрывали тысячу мелодий.
— Эти люди работали с Серебром! — догадалась Тимара.
— Серебро было важнейшим тайным сокровищем горожан и чудодейственным средством, превращающим Старших и драконов в мудрых существ, почти не подвластных времени, — подтвердил Рапскаль и замер у дверного проема. — Без него мы погибнем, — добавил юноша спокойным тоном и прошел в зияющее пустотой отверстие.
Тимара неохотно поплелась за ним.
— Здесь темно! — пожаловалась она и почувствовала, что он кивнул.
— Однако Серебро применяли не всегда. Даже в ту пору оно было редчайшей драгоценностью. С его помощью Старшие освещали улицы и обогревали особняки. Оно было запечатлено в произведениях искусства, которыми все наслаждались. Но в небольших жилищах его почти не использовали.
Рапскаль протянул ей какой-то предмет, встряхивая, чтобы развернуть. Ожерелье с подвеской в виде лунного лика. Оно мягко засияло и наполнило комнату неярким серебристым мерцанием. Тимаре это украшение показалось странно знакомым.
— Надень его! — попросил Рапскаль.
Девушка не послушалась, и он шагнул ближе, чтобы откинуть капюшон плаща и приложить украшение к ее шее. Серебряная луна легла ей на грудь, и Тимара смогла осмотреть мастерскую. От скромной деревянной обстановки почти ничего не осталось, но среди обломков обнаружились привычные вещи. Каменный стол с желобками и стоками на столешнице: это точно для работы с Серебром. А еще — наковальня; правда, Тимара никогда в жизни не видела ничего подобного, но сразу догадалась, для чего она нужна. Девушка прищурилась и посмотрела на стену, где прежде на подставке висели инструменты. Деревянная полка рассыпалась в прах, и инструменты грудой лежали на пыльном полу. Видавший виды черпак зацепился за большие ножницы. Тимаре вдруг захотелось поднять их и вообще привести здесь все в порядок.
— Давай выйдем на улицу, — резко сказала она.
— Это не поможет, — возразил Рапскаль. — От прошлого не убежишь. Я не хочу тебя принуждать, но времени мало. У всех нас его осталось очень мало.
Тимара похолодела. Она повернулась к другу, и из-за отраженного лунным амулетом света его глаза засверкали серебром.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты и сама прекрасно понимаешь, — тихо упрекнул он ее. — Я все ждал, когда ты мне признаешься. Не надо ничего отрицать. — Рапскаль замолчал и посмотрел на нее с осуждением. — Амаринда знала. Значит, и ты тоже…
И тебе пора перестать упрямиться , — поддержала его Синтара. — Все равно от этого тебе никуда не деться. 
— Нет! — возразила Тимара им обоим. Ей было очень обидно, что они объединились против нее и принуждают к «этому», чем бы оно ни являлось на самом деле. И она прямо заявила юноше с серебряными глазами: — Ты меня пугаешь. Теллатор, уходи. Верни мне моего друга Рапскаля.
Он вздохнул и пробормотал:
— Извини, но я тебя люблю. Я любил тебя тогда и люблю сейчас, Тимара. Я выжидал сколько мог… сколько могли мы все. Но мы Старшие, и наша миссия — служить драконам. Неужели ты позволишь Тинталье умереть? Ты допустишь, чтобы Малта, Рэйн и их малыш погибли только потому, что тебе так сильно хочется цепляться за настоящее? Но разве это настоящее реально? Ты родилась в другом месте, но очутилась именно здесь, Тимара! Я понимаю, что ты испугана. Я старался не торопить тебя и запасся терпением. Однако сегодня наш последний шанс. Прошу тебя. Сделай же правильный выбор — ради себя и ради меня, Рапскаля. Потому что я тебя принуждать не стану. А вот Теллатор — станет.
Тимару трясло: из-за внутренней борьбы, раздирающей ее душу, и от ужаса, который вызвали в ней слова Рапскаля. В ней пробуждались воспоминания, но она не хотела их признавать. Девушка осмотрелась.
— Мы находимся в мастерской Амаринды. Она тут работала, создавала разные вещи.
— Верно, но Амаринда была не просто ремесленницей, а художницей. Кое-какие изделия она продавала, но не меньшее количество раздаривала. Она творила. Именно здесь она — то есть ты — своими руками работала с Серебром.
— Я ничего не помню, — решительно отрезала Тимара.
— Верю. Воспоминания полустерты, потому что Серебро было слишком ценным и сведения о нем не заносили в камни памяти. Некоторые тайны были слишком важными, чтобы доверять их кому-то, помимо наследника, учившегося тому же ремеслу. Секреты передавались только от мастера к ученику. Места расположения колодцев нельзя было полностью скрыть: ведь драконы постоянно являлись, чтобы из них пить. А вот как именно колодцы были связаны с временами года — неизвестно. Это было тайной, доступной лишь посвященным.
Неожиданно Рапскаль схватил девушку за руку, и ее первым порывом было высвободиться. Однако он повел ее к выходу, чему Тимара несказанно обрадовалась. Ясно, здесь работала Амаринда. И вдруг Тимара вспомнила шумную улочку мастеров такой, какой она была в прошлом. Все случилось само собой, и камни памяти ей действительно не понадобились. Сцены из прежней жизни постепенно всплывали перед ее внутренним взором, и она никак не могла от них отделаться. Она — Амаринда, которая жила в той древней Кельсингре… Девушка задумалась, но неожиданно ее отвлек Рапскаль.
— А вот здесь была студия Рамоза. Того скульптора… — Его голос стал холоднее. — Помнишь его?
Тимара бросила взгляд на темные глазницы окон в стене.
— Да, — мрачно призналась она и встряхнула головой. — Ты еще меня к нему ревновал.
Рапскаль кивнул:
— Он был твоим любовником до меня. Мы с ним однажды подрались. Глупо было не сообразить, что мужчина, который целый день орудует молотком и резцом, должен неплохо накачать мускулатуру.
Тимара оттолкнула тяжелые воспоминания. Ей показалось, что они подбираются очень близко… к чему-то опасному. А потом Рапскаль свернул за угол — и она попала в знакомое место. Теперь они находились на площади с колодцем, который бросили после нескольких отчаянных попыток достать Серебро. В одной куче были свалены балки, в другой лежали части сломанного механизма, в третьей — инструменты. Команда Смоляного потратила несколько часов на работу с цепью. У края колодца виднелось множество соединенных заново звеньев — конец цепи был закреплен за обломок одной из колонн, на которых когда-то покоилась крыша сооружения. Тимара заметила Хеби: драконица тихо стояла в темноте. Девушку захлестнула волна страха.
— Зачем мы сюда пришли? — выдавила она.
— Чтобы ты смогла вытащить Серебро. Чтобы Тинталья осталась жива. Чтобы все драконы стали такими, какими должны быть, — и Старшие тоже.
На открытом пространстве свет от лунной подвески уже не добирался до глаз Рапскаля. Они были сияюще-голубыми, как обычно, но в серебряном мерцании ожерелья его лицо превратилось в призрачную маску. Этот человек был совершенно ей не знаком.
Он твердо произнес:
— Амаринда, ты должна спуститься в колодец. Только ты одна знаешь, как можно вернуть Серебро.

— Любимая? — прошептал Рэйн.
Он позвал Малту шепотом, словно не решался тревожить ее сон. Но она не смыкала глаз. Она не может даже чуть-чуть подремать — и, возможно, вообще уже больше никогда не заснет. Бедная женщина сжалась у носа драконицы, пристроив малыша себе на колени. Ее ладонь лежала у ноздри Тинтальи, и Малта ощущала тихое движение воздуха, означавшее, что лазурная королева еще дышит.
— Я здесь, — сказала Малта Рэйну.
Муж придвинулся к ней поближе:
— Я пытаюсь разобраться со своими чувствами. Когда я был мальчишкой, а Тинталья оставалась под землей, заточенная в коконе из диводрева, она меня завораживала. А потом она практически поработила меня, и я ее возненавидел. Я любил драконицу, когда она помогла мне вернуть тебя. А потом она улетела — и мы много лет ничего о ней не слышали и не ощущали никакой связи с лазурной королевой.
— Я сердилась на Тинталью не меньше тебя. Бросить нас, чтобы мы заботились о выводке! Улететь, не сказав ни слова! Подвергнуть Сельдена огромной опасности… — Она погладила драконью морду и вздохнула. — Как ты думаешь, Рэйн, он умер? Мой младший братишка?
Рэйн молча покачал головой.
Ночь выдалась ясной, ветер унес облака, да и холод был не слишком сильным. В воздухе пахло весной. В небе плыла луна и сияли звезды, не замечавшие тоскующих смертных. В волшебных одеяниях ни Рэйн, ни Малта не замерзали. Правда, камни были чересчур жесткими. Но Малта не жаловалась: ведь рядом с нею муж, сын и драконица, которая определила их участь. Жизнь и смерть сплетались в этом месте в разлохмаченный узел, соединявший обрывки судеб. Дыхание Тинтальи овевало Фрона. Вонь загноившихся ран висела в воздухе.
— Тинталья до сих пор невероятно прекрасна! — с трудом сказала Малта и сглотнула ком в горле. — Посмотри на ее чешуйки: каждая из них — произведение искусства. Просто удивительно, особенно если вспомнить, что она сама выбирала для них рисунок, для всех до единой. — Пальцы Малты скользнули по драконьему узору, прослеживая сложный белый, серебряный и черный орнамент, обрамлявший закрытые глаза Тинтальи. — Никто из сородичей никогда не превзойдет ее в великолепии. Молодая королева, Синтара, кичится собой, но ей никогда не стать такой синей, как наша Тинталья. Фенте и Верас рядом с ней вообще кажутся примитивными древесными змеями. О моя тщеславная красавица, ты имела полное право гордиться собой.
— Это правда, — согласился Рэйн. — Как же больно, что Тинталья умирает вот так, измученной и израненной. До чего обидно ее терять! Я почувствовал, как в других драконов вселилась надежда, когда она появилась в небе. Им нужна Тинталья и ее воспоминания.
— Она всем нам нужна, — прошептала Малта. — Особенно Фрону.
Малыш зашевелился у нее на коленях, возможно услышав свое имя. Малта приподняла край укрывавшего его плаща. Он продолжал спать. Она наклонилась к сыну, любуясь его личиком при свете луны.
— Посмотри! — обратилась она к мужу. — Я раньше не замечала. Крошечные чешуйки у него на бровях — на них точно такой же узор, как и на чешуе Тинтальи! Даже в отсутствие драконицы он получил ее метку. Ее искусство сохранялось бы и в нем. Если бы только его исцелили. — Внезапно младенец пошевелился и захныкал. — Тише, мое солнышко! — заворковала мать, обняла его и прижала к груди.
Его тоненькая ручонка с худенькими пальчиками выбилась из пеленок. Малта приложила ладошку сына ко лбу драконицы — да так и застыла. Она хотела, чтобы ее малыш впитал в себя хоть частицу былой силы Тинтальи.
— Она была бы и твоим драконом, мой милый. Потрогай ее хоть разок, пока вы оба живы. Представь себе, каким прекрасным ты бы стал, если бы она смогла тебя направлять. — Малта ласково провела детской ручонкой по гладкой чешуе Тинтальи. — А ты, Тинталья, если уж ты должна уйти, дай Фрону хоть каплю своей мощи. Подари ему память о полете, пусть он увидит твою красоту, и мой сын унесет эти воспоминания в темноту.

— Я ничего не знаю ни про Серебро, ни про колодец. Я не Амаринда! И не собираюсь спускаться вниз! Ни сейчас, ни потом. Я ненавижу такие места, где темно и тесно. Лезть туда ночью, одной? Что за безумие!
От одной мысли о подобном у нее начинало отчаянно колотиться сердце. Тимара обхватила себя за плечи. Если бы рядом был Татс! Почему она не разбудила Татса и не заставила присоединиться к ним? Никто ведь даже не знает, что они отправились бродить по Кельсингре!
А Рапскаль настаивал — он говорил безжалостно, но таким мягким голосом:
— Тинталья умирает. У нас нет времени. Тимара или Амаринда — уже не важно. Ты должна это сделать. Я спущусь с тобой. Ты будешь не одна.
Тимара пыталась пробиться назад, в собственную реальность. Это ведь просто Рапскаль — парень со странностями, и она не должна позволять ему собой помыкать.
— Не стану я ничего делать! Хватит, Рапскаль. Мне надоело пытаться тебе помочь. Я возвращаюсь в купальни, чтобы хоть немного поспать. Ты слишком странный даже для меня.
Она повернулась, чтобы уйти, но он схватил ее за руку железной хваткой:
— Ты должна. Сегодня ночью.
Тимара ударила его и попыталась вывернуться, но у нее ничего не получилось. И когда это Рапскаль успел стать настолько сильным? Не заметно было, что ему приходится прилагать усилия, чтобы удерживать ее, несмотря на все старания девушки высвободиться. Тимаре было невыносимо сознавать, что он так переменился.
— Отпусти меня!
Громко захлопали крылья, и она ощутила струю воздуха. Брусчатка площади содрогнулась от скребущих по ней драконьих когтей, которые резко тормозили массивное тело. Синтара! Тимара была отлично знакома с ее запахом и тотчас ощутила мысленное прикосновение драконицы.
Успокойся, Тимара. Я здесь. Не бойся. 
С приливом облегчения пришел и ледяной гнев. Она невозмутимо встретила взгляд Теллатора, прекратила сопротивление и посоветовала юноше:
— Отпусти меня немедленно. Иначе мой дракон может тебя ранить.
При этих ее словах к ним двинулась Хеби, шипы на ее шее встопорщились: алая королева почувствовала угрозу, направленную на Рапскаля. Тимара затаила дыхание. Все может обернуться плохо. У нее не было желания смотреть, как дерутся два дракона, особенно если вдруг она сама окажется в центре боя.
Рапскаль разделял ее чувства. Его пальцы разжались.
— Ты права. Так будет лучше.
Он отвернулся от них обеих.
Задыхаясь от обиды, Тимара растирала руку, на которой уже появлялись синяки.
— Рапскаль! А я ведь прежде тебя любила. Теперь я, наверное, вообще больше не захочу тебя видеть. Ты мне не друг. Не знаю, кем или чем ты теперь стал, но мне это не нравится.
Она повернулась, собираясь уйти. И тут вдруг…
— Тимара, — мягко произнесла Синтара. — Все будет хорошо. Мы не всегда доверяли друг другу. Но теперь ты должна туда спуститься.
Девушка приблизилась к краю колодца и уставилась вниз. Невыразимый ужас охватил ее — страх перед замкнутым темным пространством. Она содрогнулась и всхлипнула. Рапскаль вздохнул. Он не пытался прикоснуться к Тимаре, а встал на колени по другую сторону колодца. Схватив закрепленную цепь, он размотал ее и сбросил в отверстие. Она звякнула, ударяясь о стенку. Юноша спустил ее вниз еще немного, а потом звенья с треском заскользили по краю: цепь разматывалась под тяжестью собственного веса, стремительно скрываясь во тьме. Наконец она замерла, туго натянувшись, и Рапскаль пробормотал:
— Слишком короткая.
Он встал и ушел в ночь.
Тимара застыла у колодца, глядя в него. Бесконечная черная дыра… И она должна туда спуститься?
Она перевела взгляд на своего дракона и отчаянно взмолилась:
— Пожалуйста, не надо!
Синтара молчала. Тимара ощущала, что принуждение нарастает. Но теперь драконица не требовала от нее пойти на охоту, пока она будет спать, и не предлагала вычистить каждую чешуйку у себя на морде. Все намного хуже! Неужели Тимара не выпутается из этой ситуации? А если она погибнет в колодце?
— Если ты меня принудишь, между нами все изменится, — предупредила она драконицу.
— Да, — согласилась Синтара. — Но я ведь тоже изменилась, когда ты заставила меня голодать и не оставила иного выбора, кроме как преодолеть свой страх и попытаться взлететь.
— Это совсем другое! — возразила Тимара.
— Ошибаешься, — ответила драконица. — Ну же, спускайся.
Девушка замотала головой:
— Не могу!
Однако она напряженно прошла к другой стороне колодца и опустилась на колени рядом с цепью. Она приложила к ней ладонь и ощутила холод металла. Звенья оказались такого размера, что внутрь можно было просунуть руку. Или носок сапога.
— Я спущусь первым.
Кто это предложил — Рапскаль или Теллатор? Он был рядом и держал на плече моток толстой веревки.
— От тебя внизу не будет никакой пользы! — запротестовала Синтара.
Хеби нервно всхрапнула.
— Я ее одну туда не отправлю, — заявил юноша. Он устремил на Тимару взгляд, в котором она уже ничего не смогла прочесть. — Будет непросто, но ты сильная. — Он наклонил голову и на мгновение снова стал Рапскалем, уверяющим подругу, что в один прекрасный день она обязательно полетит. — У тебя все получится, вот увидишь. Просто следуй за мной.
Тимара отодвинулась, когда он начал готовиться к спуску. А он перелез через край колодца, крепко вцепившись в звенья. Она увидела, как Рапскаль примерился, нашел упор для одной ноги, а затем быстро пристроил вторую.
— Мне тоже страшно, — признался юноша, адресовав Тимаре довольно напряженную улыбку.
Передвинув руки, он медленно полез вниз по цепи, прочь от нее. Она смотрела, пока его голова не скрылась в темноте.
Повернувшись к Синтаре, девушка в последний раз попросила:
— Не заставляй меня!
— Ты должна. Только у тебя одной есть шанс найти Серебро. В прошлой жизни ты знала, как устроен колодец, и понимала, как правильно прикасаться к Серебру и не умереть. Это твой долг, Тимара-Амаринда.
Тимара облизала губы и почувствовала, как они пересыхают и трескаются. Она слышала, как цепь трется о край колодца. Она злилась на Теллатора и, возможно, даже ненавидела его… но при этом не могла допустить, чтобы Рапскаль спускался один.
— Ладно, — сдалась Тимара. — Но позволь мне сделать это самой. Пожалуйста.
— Думаешь, что сумеешь себя заставить?
— Сумею, — пообещала она.
И Синтара сняла с хранительницы свои чары. Они слетели с разума Тимары, и девушка поежилась, ощутив, как у нее по коже побежали мурашки. Ей показалось, что ночь стала еще темнее. Она заморгала, привыкая к своему более слабому человеческому зрению и к сиянию лунного медальона. Тимара сжала губы, не позволяя себе задумываться над тем, что ей предстоит сделать. Потом она просунула руки в звенья и устроилась на краю колодца. Цепь вибрировала под весом Рапскаля. Он до сих пор продолжал свой спуск.
Тимара зажмурилась и вспомнила дни своего детства, проведенного на вершинах деревьев в Трехоге. Тогда она карабкалась лучше, чем бегала. Набрав в легкие побольше воздуха, она сняла обувь Старших. Повиснув на руках, принялась искать ногами толстые металлические звенья. В конце концов ее когтистые пальцы нашли их. Теперь и она последовала за Рапскалем вниз.
Когда девушка немного спустилась, тьма поглотила ее — но сияние лунного медальона словно бы усилилось. Ее глаза приспособились к блеклому свету. Стены колодца на самом деле были не такими гладкими, как ей казалось прежде. Когда на черную стену попадал отблеск медальона, на каменной поверхности появлялись значки. Приглядевшись, Тимара поняла, что это даты и уровни. Древняя система, с помощью которой Старшие измеряли время, ничего не говорила Тимаре. Однако Амаринда вспомнила, что уровень Серебра постоянно поднимался и понижался, в зависимости от времени года или же по каким-то иным причинам. Иногда Серебра было мало, а порой оно текло с бешеной силой, и тогда колодец приходилось наглухо задраивать крышкой, иначе оно бы затопило соседние улицы. Тимара миновала запись, сделанную рукой Амаринды: те, кто умел работать с Серебром, также следили за колодцами.
И регулировали потоки Серебра.
Чем глубже она спускалась, тем меньше ощущала себя Тимарой. Ей было знакомо устройство этого колодца, хотя обычно она использовала не только цепь. У Старших существовали рычаги, цепи и колеса. Раньше по колодезной шахте сновала плотно пригнанная платформа с люком — специально для такого рода посещений. Она припомнила этот утомительно долгий процесс: нужно было обязательно вращать рукоятку под громкое бряцанье цепи, проходящей через механизм подъемника.
Тимара остановилась. Ее тело пронизал холод. Амаринда не любила сюда забираться, никогда не относилась к этому спокойно, всегда чувствовала опасности, которые таило в себе изменчивое магическое вещество. Серебро могло напугать любого несведущего человека. Даже когда Амаринда переливала его во флягу и несла по улицам города, она испытывала волнение перед этими тягучими тонкими нитями. Небрежное прикосновение к Серебру, как правило, рано или поздно приносило гибель. Амаринда знала, какую угрозу оно таит, — и все равно решила с ним работать. Тимара продолжила медленный спуск.
Амаринде не нравился узкий колодец. И темнота. И холод.
Она наступила ему на руку. Теллатор выругался на незнакомом языке.
— Подожди! — приказал он ей. — Я на самом конце цепи. Пытаюсь закрепить веревку на последних звеньях, чтобы можно было продвинуться еще ниже. Задача очень сложная.
Девушка не ответила. Она цеплялась в темноте за холодную цепь и ощущала, как ее опора дрожит от его движений. Под их весом цепь чуть раскачивалась. Уговаривая себя, что это ничем не отличается от лазания по тоненькому деревцу, Тимара ждала.
— Ну вот. Я слышал, как веревка ударилась о дно, когда бросил ее. Надо спускаться быстро.
— Если ты наступишь на живое Серебро… — Она не стала договаривать.
— Когда вытаскивали ведро, я заметил на дне обломки. Встану на них.
Тимара почувствовала, что Рапскаль снова начал двигаться. Теперь он напрягался сильнее, и под весом его тела цепь резко дергалась. Руки у нее стало сводить от холодного металла, звенья впивались в босые ступни. Освободив одну руку, она сняла с шеи ожерелье. Рапскаль был слишком далеко, так что просто передать ему светящееся украшение не удалось бы. Не раздумывая, она бросила его вниз, лишая себя света.
— Выбирай, куда ставить ногу, — велела она юноше и подметила, что снова стала собой, вернувшись к тем временам, когда они с Рапскалем затевали что-то неразумное.
Тимара по-прежнему сильно злилась из-за того, что оказалась здесь, но не была уверена, что винить в этом следует Рапскаля.
Цепь продолжала дергаться. Когда Тимара лишилась мерцающего ожерелья, вокруг нее сомкнулась темнота. Она зажмурилась и представила себе, что на самом деле колодец не такой уж узкий. Глубокий — да. Очень глубокий. Она оказалась так далеко от света и ветра! Девушка начала дрожать — и не от холода. Ну до чего же страшно! Как она все это ненавидит! Темнота была для нее не простым отсутствием света, а чем-то материальным, способным сомкнуться на горле, словно удавка.
— Спускайся, — прошептал Рапскаль. — Я тебя поймаю. Но будь осторожна.
Тимаре не хотелось спускаться к нему, руки у нее начали слабеть. Она добралась до конца цепи и уцепилась за веревку. Ее онемевшие руки скользнули, и она с визгом поехала вниз, обжигая ладони веревкой. Он грубо подхватил ее и поставил рядом с собой.
— Открой глаза! — приказал Рапскаль, и только тут девушка поняла, что крепко зажмурилась.
Отчаянно цепляясь за Рапскаля, она медленно открыла глаза. Теперь лунное ожерелье висело на нем. Отбрасываемый свет был слабым — и в то же время представлял яркий контраст с этой кромешной тьмой. Тимара отвела взгляд от ожерелья, надеясь, что ее глаза скоро привыкнут.
Они стояли рядом на дне колодца. Подняв голову, девушка с изумлением увидела далекие точечки света. Звезды. Стенки колодца были почти гладкими, швы между камнями оставались тонкими и прямыми. Они стояли на обломках металла и древнего дерева, сохранившегося благодаря холоду.
— Нагнись, — шепотом попросила Тимара.
Когда Рапскаль послушался, свет опустился ниже. Она наклонилась рядом с ним. Присев на корточки, прикоснулась к находившейся у них под ногами сломанной платформе. Там оказался кусок шестерни.
— Эта штука ходила вверх и вниз по шахте. Похоже, она давно сломалась и упала.
— Верно, — кивнул Рапскаль, заставив ожерелье чуть закачаться. — При последнем сильном землетрясении.
Она переступила — и у нее под ногами захрустела груда каких-то палок. Среди них что-то блеснуло. Серебро?
Рапскаль шумно вздохнул, когда девушка голыми руками отодвинула в сторону палки и присмотрелась внимательнее.
— Это же кольцо! — удивленно воскликнула она.
Тимара подняла украшение, и ее прикосновение разбудило его. Творение рук Старших. Кристалл огня загорелся желтым светом в оправе из джидзина. Джидзин! Теперь девушка знала, что это такое: Серебро, заключенное в железо. Она зажала кольцо между пальцами, используя его как крошечный фонарик.
— Тут на дне много всего. Но Серебра нет. Только земля. — Она присмотрелась внимательнее. — Рапскаль, здесь можно заглянуть под сломанную платформу. Дно колодца вымощено камнями, а колодцы так не делают. Вспомни, как мы выкладывали камнями наши родники с питьевой водой по пути сюда. Зачем выкапывать настолько глубокий колодец, а потом закрывать его от Серебра со всех сторон? Это же не имеет никакого смысла!
— Не знаю. — Голос у него дрожал. — Я в первый раз оказался здесь, внизу. Мне хотелось сюда спуститься, но я не мог. — Он шумно сглотнул.
— Ну, теперь мы оба здесь.
Тимаре вспомнились слова, которые часто повторял Карсон: «Старшие никогда ничего не делали просто так, для всего непременно имелась какая-то причина». Она чуть подвинулась. Ее нога зацепила кусок грязной ткани.
— Тут чья-то старая рубашка. Они что, стали бросать сюда мусор, когда колодец пересох?
— Нет, — прошептал Рапскаль. — Нет.
Она потянула слипшиеся от грязи складки:
— Смотри. Перчатка с раструбом!
Девушка подняла ее кончиками пальцев, стряхнула с нее мусор и стала разглядывать.
— А вот вторая, — сказал Рапскаль, но трогать ее не стал.
Он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, и наблюдал за Тимарой. Она вытащила парную перчатку из-под камня, который ее придавил. Камень чуть откатился и глухо ударился о стенку. Она повернулась, чтобы присмотреться к странному камню.
— Амаринда! — вдруг произнес Рапскаль сдавленным голосом.
Тимара наклонилась ниже и увидела, что отбросила вовсе не камень. Это был череп, коричневый и потрескавшийся. Девушка уставилась на него, чувствуя, как к горлу подступает вопль. Однако она не закричала.
Тимара осторожно перевела дыхание:
— Это были ее  перчатки. Для работы с Серебром.
Рапскаль кивнул. Она услышала, как он проглотил рыдание и с трудом выдавил из себя:
— После землетрясения я не смог найти любимую и пришел в отчаяние. Я даже отправился к Рамозу. Я ему угрожал — и он наконец признался, что, когда началось землетрясение, Амаринда могла спуститься вниз, в колодец, чтобы как-то его обезопасить. Все бегали, старались успеть на корабли, проталкивались к порталам… В общем, стремились оказаться где угодно, лишь бы только не в Кельсингре. Вдали дымилась гора. Все боялись оползней и наводнений. Правда, здесь такого никогда не случалось, но другие города Старших оказались засыпаны именно так. Поднялась паника, но я не мог уйти без тебя. Я пришел сюда и увидел, что подъемник сломан. Половина его обрушилась в колодец, и на мои крики никто не отзывался. У меня было сломано плечо. Я пытался растащить обломки в стороны, но не смог. Я охрип от крика, однако никто не откликнулся. И тут снова начались толчки. — Он поддерживал руку, морща лицо при воспоминании о давней боли. — Я не смог сюда спуститься, чтобы узнать наверняка. Я вернулся к нам домой, надеясь найти тебя там. Кто-то сказал, будто видел, как ты покинула город через один из порталов. Я знал, что это ложь, был уверен, что ты не ушла бы без меня, но хотел верить, что это так. Я оставил тебе послание в моей колонне у двери. И отправился с остальными. — Юноша медленно покачал головой. — Мы собирались вернуться. Мы знали, что улицы сами восстановятся и стены заживут, если дать им время. Заключенное в них Серебро скажет им, какими они должны быть. — Его голос замер. Он обвел невидящим взглядом колодезную шахту и заключил: — Видимо, я умер, не успев вернуться. Где и как — этого я никогда не узнаю. После того послания, которое я оставил, в колоннах памяти больше ничего нет: ни от меня, ни от тебя.
Тимара медленно выпрямилась. Она встряхнула перчатки, и последний кусок мусора, выпавший из них, оказался фалангой пальца. Палки, которые с хрустом ломались у нее под ногами, на самом деле были тонкими ребрами, сохранившимися из-за холода.
— Ты для этого заставил меня сюда спуститься? Чтобы увидеть все это и убедиться, что Амаринда погибла здесь?
Рапскаль только покачал головой. Ее глаза уже приспособились к слабому свету, который испускали украшения, однако на его лице не было красок — лишь тени на бледном фоне.
— Я хотел, чтобы ты была ею. Это правда. И я по-прежнему этого хочу. Мы всегда мечтали о том, что возродимся снова в новой паре Старших. Что мы будем гулять, танцевать и обедать вместе. Снова любить друг друга в нашем саду. Для того мы и создали наши колонны. — Он глубоко вздохнул. — Но сюда я тебя привел не поэтому. Я заставил тебя спуститься ради драконов. И ради Малты, Рэйна и их ребенка. Ради Тинтальи. Ради всех нас. Тимара, нам необходимо Серебро. Капли крови дракона или его чешуйки достаточно, дабы начать изменения. Но следует продолжить их в таком направлении, чтобы мы и наши дети смогли жить… И тут без Серебра никак не обойтись.
Тимара все это прекрасно знала. Но что толку, если…
— Здесь нет Серебра, Рапскаль. Только кости.
Девушка надела кольцо себе на палец. Оно свободно на нем болталось. Это не ее кольцо. Джидзин, соприкасающийся с ее кожей, нашептывал тайны, которые Тимаре не хотелось слышать.
— Ты и еще несколько мастеров занимались этим колодцем. Ты говорила о том, что им управляешь. Я подумал…
— Я ничего об этом не помню, Рапскаль.
Она похлопала перчатками по ноге и попыталась подсунуть их под пояс, на котором висели инструменты. Но пояса на ней не было.
— Правда? — негромко спросил Рапскаль. — Неужели совсем ничего?
Тимара молча посмотрела на него, а потом обвела взглядом слабо мерцающие стены, окружавшие ее со всех сторон.
— Ну, я помню, что спускаться сюда было опасно. Мы всегда брали с собой фонари. И у каждого из нас обязательно должен был быть напарник.
— Рамоз, — все так же тихо произнес он.
Тимара горько улыбнулась.
— Никогда не доверяй ревнивцу, — бросила она.
Она сама не понимала, что хотела этим сказать. Молчание затягивалось, и девушка не пыталась его нарушить. Она рассматривала гладкие черные стены, дожидаясь, чтобы к ней пришло какое-нибудь воспоминание. Но оно не приходило. Тимара перевела взгляд на кости и попыталась вызвать в себе какое-нибудь чувство к женщине, которая погибла здесь давным-давно.
Ей удалось ухватить ускользающую мысль.
— Меня всегда пугал этот колодец — с того самого момента, как я его впервые увидела. Но я и не подозревала, что Амаринда здесь погибла. Она не могла вернуться и вложить это воспоминание в камень!
— Все верно, но я-то об этом знал. Даже тогда, когда оставлял для Амаринды послание и уходил из города, я это каким-то образом уже знал. И мои воспоминания наложились на твои.
— Но ты все равно привел меня сюда.
— Это последний шанс. Для всех нас.
Тимара задумалась над его словами. Последний шанс. Она предупредила Рапскаля, что, если он заставит ее спуститься в колодец, между ними все изменится. Но она спустилась добровольно. Тем не менее девушка подозревала, что уже никогда не будет относиться к нему по-прежнему.
— У меня замерзли руки, — сказала она просто для того, чтобы хоть что-то сказать, а потом добавила: — Бесполезно здесь оставаться, Рапскаль. Тут для нас ничего нет. Я ничего не помню. Лучше бы нам выбраться отсюда, пока мы еще в состоянии это сделать.
Он безнадежно кивнул, и Тимара жестом предложила ему лезть первым. Она всегда карабкалась лучше, чем Рапскаль. Она подсадила его повыше и крепко держала веревку, пока юноша не крикнул:
— Я уже на цепи!
И только после этого последовала за ним.
— Ха! — вырвалось у Тимары. Оказывается она, сама того не заметив, надела перчатки, а они скрыли свет от кольца.
«Ничего, — сказала она себе, — скоро я выберусь наверх». Девушка обернула веревку вокруг руки и уперлась босой ногой в стену. Холодно! Вытянув свободную руку, она перехватила веревку выше и начала подъем в темноте. Подниматься было гораздо труднее, чем съезжать вниз, обжигая ладони. Никто не удерживал веревку: та раскачивалась и дергалась при каждом ее движении, а когти на пальцах ног скользили по гладкой стене.
У самой цепи Тимара задержалась. Если на веревочном отрезке перчатки защитили ее поврежденные при стремительном спуске ладони, то на скользкой цепи они только усилят опасность. Девушка перебралась на цепь, обвязала себя веревкой, уперлась ногами в стену, стащила перчатку с одной руки и… обнаружила, что уставилась на небольшой узор из Серебра на черном камне, который оказался прямо перед ее глазами. Был ли он здесь, когда она спускалась вниз? Тимара была уверена, что заметила бы его! Но конечно, сияние лунного медальона могло скрыть от нее узор.
Тимара запихнула перчатку за пазуху. Перехватив цепь, она подалась ближе. Надпись. Девушка приложила кончик пальца к буквам, водя по узнаваемым изгибам. Тут говорилось о чем-то важном. Почти невольно ее рука дошла до конца строки и постучала по значку, который там стоял. Два раза.
Тимара вздрогнула, услышав под собой скрежет камня по камню. Ей захотелось поскорее броситься вверх по цепи, но острое любопытство заставило ее медленно спуститься вниз по веревке. Вот оно! Большой кусок стены уходил назад, плавно откатываясь и оставляя после себя отверстие.
— Клапан на Серебряной жиле! — услышала она собственное восклицание.
И тут к ней пришло воспоминание о том, как она впервые спускалась вниз по колодцу вместе с опытным мастером, работавшим с Серебром. Он показал ей этот значок, остановив медленный спуск платформы.
«Можешь представить себе, что порой напор Серебра был настолько сильным, что оно поступало в резервуар на этом уровне? — спросил он у нее. — Иногда мы были вынуждены спускаться сюда и открывать стоки, чтобы выпустить лишнее. Существовали специальные трубы, которые выносили его в реку. А когда Серебряные жилы были действительно богаты, нам приходилось часть из них перекрывать, чтобы Серебро не перехлестнуло через край и не потекло по улицам. — Старик закашлялся и вытер рот тыльной стороной руки. — Эта жила пересохла много десятков лет назад, — добавил он ворчливо. — И если напор Серебра и дальше будет падать, мы, наверное, больше никогда ее не откроем. Ну, крути рукоятку, девочка. До того места, где Серебро выходит сейчас на поверхность, еще далеко. Нам надо замерить уровень вещества и зарегистрировать его. Это впредь станет твоей обязанностью, будешь делать это раз в семнадцать дней. Нельзя правильно распределять Серебро, если не знаешь, сколько его дают жилы».
Тимара очнулась, на секунду изумившись тому, что осталась одна и висит в колодце на веревке.
— В шахте резервуара, — негромко уточнила она и машинально подняла руку, чтобы опять стукнуть по значку.
Она услышала, что скрежет смолк, а потом возобновился на совершенно иной ноте. Спустившись еще ниже, она прижимала ладонь к стене, пока не почувствовала, что камень встал на место. Девушка облегченно вздохнула, и ее сердце, бешено колотящееся в груди, чуть успокоилось. Лучше оставить все как есть, пока кто-нибудь вроде Карсона не поможет толком разобраться с ее скудными воспоминаниями.
Когда Тимара отнимала руку от камня, ей показалось, что он задрожал под пальцами. А потом он вдруг вылетел, не задев ее руку, и с грохотом упал на дно колодца. За ним последовал квадрат жидкого Серебра, такого густого, что сначала оно сохраняло свою форму, а только потом превратилось в светящийся ручей и поползло вниз по стене. Тимара уставилась на него, пытаясь понять, что именно видит. Жила восстановилась! А старый клапан отказал. С громким скрежетом два соседних камня выдавило из стены: тяжелое Серебро пробилось в шахту. Рядом с протечкой стала медленно образовываться выпуклость. Девушка услышала треск — и увидела, как из стены вылетает еще один камень. Он с силой ударился о противоположную сторону шахты, и следом за ним рванула струя Серебра. В ужасе от увиденного Тимара громко закричала:
— Рапскаль! Тут что-то сломалось!
— Что? Мне спуститься?
— Лезь вверх! — крикнула она. — Поднимайся быстрее!
Она рванулась вверх по веревке, изумленная и перепуганная, добралась до цепи — и не стала задерживаться. Оставшаяся на второй руке перчатка стала помехой на скользкой цепи, но снимать ее времени не было. Тимара пыталась опередить неровную трещину в стене, которая шла почти вровень с ее подъемом. Трещина источала серебряный свет: уставшая кладка уступала напору Серебра. Камни вылетали с резким треском, от которого было больно ушам.
Рапскаль послушался ее приказа. Он дожидался подругу на краю колодца и, схватив за плечи, выдернул наружу.
— Нам надо бежать? — спросил он, снова становясь самим собой, и глаза на его мальчишеском лице испуганно округлились.
— На холм! — подтвердила девушка, и они кинулись прочь от колодца.
Тимара смутно помнила рассказ о том случае, когда Серебро вырвалось из шахты и потекло по улицам к реке. Люди, рыбы и птицы погибали от его прикосновения.
Неодолимое любопытство заставило их задержаться на краю площади и обернуться. Драконицы улетать не стали. Они стояли над колодцем и тряслись от явного возбуждения. Затем обе опустили головы в колодец. После чего Синтара подогнула задние лапы и еще сильнее вытянула шею вниз. Скорчившись так, она выглядела довольно нелепо. Ее ребра ходили ходуном — и внезапно Хеби последовала ее примеру. Они пили Серебро.
Тимара тяжело дышала, вцепившись рукой в перчатке в плечо Рапскаля. Небо на востоке начало сереть, предвещая рассвет. Драконицы продолжали пить. Серебро не добралось до края и не перелилось на землю. А потом Хеби яростно заверещала и задрала вверх морду, с которой капала светящаяся жидкость. Она возмущенно уставилась на Рапскаля.
И юноша пояснил, своим собственным голосом, а не Теллатора:
— Хеби злится, потому что у Синтары шея длиннее и она еще может доставать до Серебра, а сама Хеби уже нет. — Он чуть повысил голос: — Не тревожься, моя красавица! Я наполню тебе ведра, много ведер. Обещаю!
Тимара снова обрела способность соображать:
— Ведра, в которых Татс и другие хранители перетаскивали мусор от колодца, надо наполнить Серебром и отнести Тинталье. Я буду их опускать и вытаскивать. Но чур ты к ним не прикасаешься, пока я не скажу, что это не опасно.
Рапскаль кивнул и, повернув голову, посмотрел на руку в перчатке, которая продолжала сжимать ему плечо. Нахмурившись, он спросил:
— Из чего это сделано?
Не глядя на него, Тимара надела вторую перчатку. Хеби постаралась распластаться на брюхе — насколько дракон вообще способен на такое — и снова засунула голову в колодец, пытаясь дотянуться до вожделенного питья. Тимара отметила, что ее драконица заглатывает Серебро так, словно от этого зависит ее жизнь. Похоже, так оно и есть. Тимаре стало понятно, что имела в виду Синтара, когда говорила, насколько ей ненавистна любая зависимость. Зависимость заставляет идти на компромиссы — такие, о которых и вспоминать не хочется. Она посмотрела на свои перчатки из толстой кожи, на которой до сих пор сохранились следы чешуек.
— Из драконьей шкуры, — выпалила Тимара. — Это единственное, что может защитить от Серебра.
Она почувствовала, что над ними проносится тень, и подняла голову. В небе кружили драконы. В следующее мгновение воздух наполнился их трубным кличем.
— Надо поскорее наполнить ведра, а то вообще ничего не получим, — сказала она Рапскалю.
Он согласно кивнул.

Младенец орал громко и разгневанно. Малта, смеясь и плача, возилась с застежкой туники. Когда она обнажила грудь, Фрон возмущенно впился в нее. Его плач прервался настолько резко, что Рэйн громко расхохотался. Их сын был худ, глазки у него запали, а ручонка, которая легла матери на грудь, напоминала птичью лапку, но он был жив — и собирался приложить все силенки, чтобы так оставалось и дальше. Он начал сосать настолько энергично, что Малта поморщилась — и снова засмеялась.
— Тинталья меня услышала, — бормотала она. — Наконец-то! И она изменила нашего мальчика. — Слезы текли по ее лицу, попадая в уголки улыбающегося рта. Она подалась вперед, чтобы прикоснуться к драконице. Воздух выходил у Тинтальи из ноздрей такой слабой струйкой, что едва шевелил тонкие волосики у Фрона на голове. — Он исцелен, Тинталья! Наш сын будет жить — и я позабочусь, чтобы он запомнил все, что я о тебе знаю.
Где-то вдалеке внезапно громко затрубили драконы. Малта повернулась к Рэйну:
— Наверное, они чувствуют, что конец близок. Скоро Кало явится сюда, чтобы забрать то, что от нее останется.
Рэйн задал роковой вопрос, который заботил их обоих:
— Станет ли Кало кровным родственником Тинтальи, если заберет ее воспоминания? Сумеет ли он помочь Фрону, если это понадобится? Или в том случае, если у нас еще будут дети?
— Не знаю, — ответила Малта.
Другие дети. Наверное, глупая мечта. У них есть один ребенок, которого они теперь смогут лелеять. Сейчас Фрон задремал, а его животик надулся и округлился. Имеют ли они право надеяться на что-то еще?
— Смотри: Кало! Он летит очень быстро. Дорогая, нам пора. Пошли. Вставай, и давай отойдем в сторонку.
Рэйн с трудом поднялся на ноги и наклонился, чтобы помочь Малте.
Кало приближался стремительно и ворвался в их разум резким приказом:
Прочь с дороги! 
Малта поспешно вскочила и попятилась, прижимая к себе малыша, который громко расплакался из-за того, что его разбудили. Следом за Кало летели и другие драконы: золотой Меркор и противная маленькая Верас.
— Я не хочу на это смотреть! — взвыла Малта, пряча лицо на груди у мужа. — Тинталья еще даже не умерла! Как они могут?
— Таков их обычай, милая.
Рэйн обнял ее и ребенка. Хотя Малту охватил ужас, она повернулась и стала смотреть, как драконы приземляются рядом с павшей королевой.
Кало запрокинул голову и ощерился. Он приблизил морду к Тинталье, широко распахнув пасть, и женщина невольно закричала.
Из его пасти вырвался густой серебристый туман. Он наклонился к Тинталье и выдохнул на нее струю этого тумана, а затем резко мотнул головой и окатил драконицу струей из мельчайших капелек Серебра. Меркор приземлился рядом с ним. Кало протестующе затрубил, однако золотистый самец не обратил внимания на требование убраться с его территории. Он повторил те же движения, окутывая Тинталью облаком Серебра. Верас терпеливо дожидалась своей очереди. Туман опустился на лежавшую пластом драконицу, покрывая ее магическим Серебром.
Легкий утренний ветерок подхватил клочья тумана.
— Назад! — заорал Рэйн сонным хранителям, которые вышли из здания купальни.
Они помчались наутек, однако туман оказался слишком густым. Малта накинула на малыша полу плаща. Они с Рэйном повернулись и бросились вверх по ступеням какого-то крыльца. Серебро шипело, опускаясь на брусчатку. Малта оглянулась. Несколько мгновений крошечные серебряные шарики словно бы подпрыгивали и плясали на мостовой, а потом метнулись в зазоры между камнями… и пропали.
— Посмотри на нее! — ахнул Рэйн.
Малта посмотрела на драконицу и оцепенела.
Тинталья была окутана движущимся Серебром. Оно скользило по ее шкуре, словно бы лаская. Странное вещество вскипало в ранах Тинтальи, пузырилось и шипело. В воздухе витал причудливый незнакомый аромат, и Малта опять вскрикнула. Плоть драконицы поглощала Серебро, оно ложилось на ее кожу, исчезая, как тушь, которую впитывает ткань. И как тушь, цвет Серебра задерживался на ней серебряной дымкой поверх синей чешуи, напоминая изморозь на оконном стекле. Малта затаила дыхание.
Она впилась взглядом в глубокий порез у Тинтальи на плече. Его края уже не гноились. Слизь и кусочки омертвевшей плоти поднимались на поверхность и стекали по драконьей шкуре. А за ними разрез закрывался и зарастал чешуйками, бледными и мелкими.
Тинталья утробно заворчала, возможно выражая этим недовольство. Теперь Малта яснее чувствовала свою драконицу, разделяя с ней тревогу из-за непривычных ощущений: столь стремительное восстановление изуродованного тела сопровождалось болью. Дыхание ее участилось, а спустя минуту королева стала задыхаться, как от очень быстрого полета. Биение сердца, разгоняющего кровь по ее исцеляющемуся туловищу, превратилось в слышимый всеми громкий стук. Глаза Тинтальи широко распахнулись, ничего не видя; и она открыла пасть, жадно заглатывая воздух.
— Серебро ее убивает! — дал волю их общему страху Рэйн.
Нет!  — Мысль Меркора была успокаивающей. — Думаю, она достаточно сильна, чтобы вынести подобное. А если нет — так мы ничего не испортили, хуже все равно не будет. 
Драконы, обрызгавшие Тинталью Серебром, замерли на почтительном расстоянии и наблюдали за происходящим. Малта невольно залюбовалась ими. Они лучились жизненной энергией. Чары их красоты давались этим гордым существам без всяких усилий. Они великолепны! Нельзя сомневаться в разумности того, что они делают с Тинтальей. Они же мудрые драконы! Она должна им всецело доверять!
Голодна. 
Мысль оказалась настолько сильной, что заставила всех хранителей отшатнуться. Тинталья на мгновение смежила веки. А когда снова открыла глаза, то окинула окружающих пристальным взглядом, вполне осмысленным. И объявила:
— Мне нужно поохотиться.
Тинталья неуклюже поднялась на лапы и замотала головой. Похоже, сперва ей требовалось вспомнить, как надо двигаться, и только после этого можно было попробовать взлететь. Драконица по-прежнему выглядела страшно исхудавшей, но теперь ее чешуя лучилась светом. Тинталья распахнула крылья, хорошенько их расправила и медленно сложила. Внезапно на брусчатку приземлился какой-то небольшой металлический предмет. Тинталья посмотрела на выпавший из ее раны наконечник стрелы и оттолкнула его лапой.
— Они еще заплатят мне за все! — пообещала она и добавила: — Лечу на охоту.
Тинталья, синяя королева, чуть присела и рванулась в воздух. Поднятый ее крыльями ветер едва не сбил Малту с ног.
— Тинталья летит! — громко воскликнула она и прищурилась. Гордость наполняла ее сердце. — Самая прекрасная из всех королев летит!
Ты права , — согласилась драконица и помчалась в предгорья, к охотничьим угодьям.

Пятнадцатый день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
Отправлено в футляре с тремя печатями 

Вскрыть только на собрании мастеров гильдии Голубиной почты в Удачном, в присутствии мастера Керига Свитуотера, который, соблюдая полнейшую секретность, расскажет обо всех обстоятельствах данного дела. 
От мастера Гордона из гильдии Голубиной почты в Трехоге (с согласия полного круга мастеров Трехога) 
Прошу позволить мастеру Керигу объяснить, при каких обстоятельствах к нам попал данный документ. Мы пришли к выводу, что он подлинный, и посему гильдии следует выразить благодарность Детози и Эреку Данварроу, которые столь осмотрительно повели себя в крайне непростой ситуации. 
Перехваченное нами сообщение, судя по всему, было отправлено Кимом, смотрителем голубятни в Кассарике, и адресовано в Удачный, некоему калсидийскому купцу. Послание повреждено влагой и написано по-калсидийски, однако само его существование, вне зависимости от содержания, уже является достаточной причиной для отстранения смотрителя Кима от служебных обязанностей и проведения полной и тщательной проверки его голубятни и учетных записей. 

Глава 18. Обольщения

— Но я не нарушал никаких законов. Я принадлежу к торговому семейству Удачного. Я приплыл сюда не для того, чтобы убивать драконов. Мне должны разрешить свободно ходить по городу.
— Это вряд ли, мой прекрасный друг.
Гест нахмурился, что вызвало у речника ухмылку. Мало того, этот неотесанный мужлан добавил:
— Видишь ли, это наш город, и правила здесь устанавливаем мы. И мы решили, что никто из вас не будет разгуливать сам по себе. Ты останешься здесь, пока мы не передумаем. Возможно, когда-нибудь мы и выведем тебя на прогулку. Но я сомневаюсь, что такое случится в ближайшем будущем. Так что успокойся. И хватит уже жаловаться. Ты в тепле, тебе дали поесть. Можешь еще раз принять ванну, если хочешь. А если пожелаешь, поднимись на башню и посмотри в окно. Это допустимо. Но ты не покинешь здание самостоятельно, по своей воле. Надейся на лучшее: возможно, через некоторое время мы сами позовем тебя на корабль и отправимся вниз по реке. Ясно? — спросил речник и пожал плечами. — Найди себе спутника, который тебе поверит, и броди с ним по улицам. Некоторые так и поступили. Но один ты никуда не пойдешь.
— Ты не Старший. Разве у тебя есть права на Кельсингру? Почему ты распоряжаешься чужими жизнями?
Гест повысил голос в надежде, что на его сторону встанет кто-нибудь еще. Но все было безрезультатно. Джамелийские купцы выпросили у Элис бумагу и чернила и пытались составить торговое соглашение, словно рассчитывали действовать в обход Советов торговцев Удачного и Трехога. Глупцы! Кандрал продолжал мрачно пялиться вдаль. Он уже написал признание и вручил его капитану Лефтрину. Наверное, теперь он представлял себе, что с ним будет по возвращении в Кассарик. На лице у предателя еще сияли синяки от трепки, которую по пути сюда ему задали матросы. Гребцы-рабы, похоже, просто наслаждались бездельем, теплом и пищей. Калсидийцы наблюдали за спором, но, видимо, не имели желания его поддерживать.
«Трусы. Здесь мне союзников не найти».
— Формально у меня, может, и нет права голоса, — согласился речник. — Но все члены экспедиции решили, что есть. Поэтому я голосовал наравне с остальными. Тебе следовало бы говорить со мной повежливее. Я, между прочим, настаивал не отдавать никого из вас на съедение драконам. Не хотелось бы, чтобы подобное потом вошло у них в привычку. Хотя лично я, пожалуй, и не возражаю против того, чтобы, когда я сыграю в ящик, они съели меня и сожрали в придачу все воспоминания. Наверное, мною с удовольствием полакомится Плевок. Он же подлый чертенок, злобный и вредный. Готов поспорить, что Плевок переживет остальных драконов, хотя они и покрупнее его.
Гест с отвращением покачал головой и отвернулся. В общем зале было две двери, и у каждой поставили охранника. С утра там дежурила худенькая девчонка с розовой чешуей и светлыми волосами. Он попробовал очаровать ее и уговорить выпустить погулять по площади, просто чтобы размять ноги. Но пигалица посмотрела на него и не ответила ни слова.
Когда Гест попытался проскользнуть мимо нее, она не стала загораживать ему дорогу, а лишь спокойно сказала:
— Мой дракон — тот крупный золотой, что дремлет сейчас на ступеньках, греясь на солнце.
Гест испуганно отпрянул и больше не пытался с ней спорить.
— Рад тебя видеть. Ужасно скучно тратить впустую первый погожий денек!
Эти слова были адресованы не ему. Юнец, пришедший сменить матроса, кивнул:
— Привет, Хеннесси. Сегодня ветер дует с холмов. В воздухе пахнет весной.
Хотя реплика его была жизнерадостной, однако парень произнес ее унылым тоном. Моряк на ходу хлопнул его по плечу:
— Не переживай, Дэвви, жизнь непременно наладится. Иногда надо немного подождать, пока не появится тот самый человек. — Он по-идиотски подпрыгнул и благодушно добавил: — Я вот только-только наконец нашел свою половину!
— Ага, — отозвался паренек, усаживаясь на скамью, которую освободил матрос.
Новый охранник тяжело вздохнул, и плечи у него ссутулились. Его чешуя была не такой плотной, как у других. Темно-синие полоски очерчивали брови юноши и тонкой линией спускались по носу. Плащ его отливал алым, как и сапоги. А туника и обтягивающие ноги трико были черными. Нити ткани оказались настолько тонкими, что их переплетение едва различалось. Гест никогда не видел такой материи. Да этот невзрачный парнишка носит на себе целое состояние! Знает ли он об этом? Согласится ли расстаться хотя бы с одной из вещей?
Гест несколько мгновений наблюдал за ним, а потом покосился на охранника, сменившегося у дальней двери. На самом деле их было даже двое: они сидели рядышком на скамье с непринужденностью давних знакомых. Оба были Старшими в оранжевой чешуе и щеголяли в блестящих черных одеяниях. Один выудил из кармана стаканчик и игральные кости. Второй кивнул. Игра началась.
Гест приблизился к мрачному юному тюремщику:
— Хорошая погода на улице?
Дэвви уставился на Геста с подозрением, но все-таки отозвался:
— Неплохая. Дожди наконец-то закончились, и выглянуло солнце.
Гест склонил голову к плечу и одарил парнишку сочувственной улыбкой:
— Непохоже, чтобы ты слишком радовался.
— Мою проблему погода не решит, — ответил он и понурился.
— Очень жаль.
Гест присел на другой конец скамьи для охранников. Мальчишка возмущенно посмотрел на него.
«Совсем юнец», — решил Гест, хотя из-за чешуи определить возраст было затруднительно.
— Я знаю, кто ты! — внезапно выпалил паренек.
— Правда? И откуда же?
«Довольно любопытно…»
— Карсон и мой папа были как братья. Он меня вырастил и говорит со мной открыто, ничего не скрывает. Так что я в курсе. И я о тебе невысокого мнения.
— Неужели? И почему же?
«Кто такой Карсон?»
— Седрик был с Карсоном откровенен. Наверное, не с самого начала, но теперь между ними нет секретов. И мне известно, что ты очень плохо обходился с Седриком. А сейчас он счастлив жить простой жизнью с Карсоном. Ему без надобности твой шикарный дом, и он уже не нуждается в твоих богатых дружках. Он мне так и сказал.
— Правда? — Гест отвернулся от мальчишки и принялся сверлить взглядом пол. — У каждой истории есть две стороны, — проговорил он глухо. Быстро подняв голову, Финбок обнаружил, что Дэвви пристально на него смотрит, и поспешно опустил глаза, чтобы паренек не прочел в них ничего лишнего. — Два человека могут любить друг друга и все равно причинять один другому боль. Они даже будут совершать серьезные ошибки. — Он на миг замолчал. — Я не смогу вернуть Седрика. И конечно, ему лучше здесь. Но это не значит, что я хочу оставаться один. В моей душе образовалась зияющая пустота, и я не понимаю, что мне делать.
Чешуйчатый юнец внимательно слушал его слова.
Гест с жаром продолжал:
— Тебе повезло, что ты очутился в Кельсингре. Тут все прекрасно устроено. Да, здесь приходится заниматься самыми обыденными вещами, но ты можешь любить кого хочешь — и никто тебя не срамит. У меня никогда не было такого. Никогда! Возможно, если бы мы с Седриком могли быть откровенными с окружающими, то…
Он осекся и с сожалением покачал головой. Паренек подался ближе.
«Какая легкая добыча. Молодой и неопытный, его сердце недавно разбили. — Гесту стало смешно. — Можно ли придумать лучшую месть Седрику и его проклятому Карсону, чем соблазнение мальчишки?»
Он печально вздохнул:
— Я пытался обеспечить Седрику хорошую жизнь, думал, что он будет счастлив рядом со мной… Я действительно старался изо всех сил. Мы много путешествовали. А когда мы были в городе, то немало вечеров проводили с нашими приятелями. Отличное вино, вкусная еда, дружеская обстановка… — Гест задумчиво посмотрел вдаль. — Я решил, ему этого будет достаточно. Я делил с Седриком крышу над головой, показал ему мир… Мы вместе посещали театральные представления. Или катались верхом. Или шли в таверну выпить эля и послушать музыку. Каждый вечер мы проводили вместе, пробуя все то, что большой город может предложить молодым людям. — Он пытливо взглянул на мальчишку. — Ты когда-нибудь бывал в Удачном? Или где-нибудь еще?
Дэвви отрицательно помотал головой:
— Карсон учил меня ремеслу охотника и следопыта. А теперь у меня есть дракон, я — хранитель. Мне хотелось стать хранителем в основном для того, чтобы быть с Лектером. Но он меня бросил, а у моего дракона нашлись другие дела. У меня ничего не осталось. — Он поднял руку и дотронулся до чешуи на щеке. — Вряд ли я теперь побываю в Удачном… с моей-то внешностью! Горожане сочтут меня уродцем.
— Уродцем? — Гест весело захохотал. Несколько человек обернулись к ним, и он мгновенно посерьезнел. Ему сейчас не требовалось чужое внимание. — Нет, мой юный друг. Не уродцем, а Старшим. Редчайшим существом, почитаемым всюду, где бы ты ни оказался. Да ведь все знают Малту и Рэйна Хупрус! Прежде они гостили при дворе джамелийского сатрапа, и там в их честь каждый день устраивали балы и пиры. Их осыпали подарками и знаками внимания! Не понимаю, почему они решили вернуться в Дождевые чащобы.
— В них нуждались драконы, — объяснил юнец, явно удивленный неосведомленностью Геста.
— Конечно! Совершенно верно. Но твой дракон, похоже, в тебе не нуждается? Тогда разве ты не волен отправиться куда пожелаешь? — Гест запустил пальцы в свои темные волосы, чуть их разлохматив, и постучал кончиком пальцев по губам, привлекая взгляд мальчишки к своему лицу. — Ты красивый парень и богач. Ты мог бы отправиться в столицу. Или куда угодно. А правильно выбранный спутник мог бы тобой гордиться, научить тебя благородным манерам и прочим вещам. Познакомить с людьми, которые бы тебя оценили. В конце концов, ты ведь не планируешь провести всю жизнь здесь? Ты слишком молод и обеспечен, чтобы осесть в такой глуши.
Дэвви возмущенно фыркнул:
— Богач? Я? У меня есть только одежда. Нож. Лук. А больше у меня ничего нет.
Гест был поражен:
— Молодой человек, но богатство окружает тебя со всех сторон! Ты ведь должен иметь здесь свою долю. Кельсингра буквально ломится от сокровищ, а если найти правильного покупателя, ты сможешь заполучить целое состояние. Я заметил на других украшения Старших. Почему ты тоже их не носишь? — Он прикоснулся к пальцам парнишки, на которых не было ни единого кольца, и медленно убрал руку. — Кстати, обыкновенного браслета Старших достаточно, чтобы оплатить целый год развлечений в Удачном. Я не лгу тебе, приятель.
— Я никогда не носил украшений.
Гест изобразил изумление:
— Никогда? Интересно почему? Кольцо с сапфиром под цвет чешуи, например, очень тебе подойдет… Или… — Финбок игриво притронулся к мочке уха юного охранника. А когда Дэвви отстранился, Гест воспользовался этим движением, чтобы очертить указательным пальцем линию его скулы. — Длинные серьги. Серебряные. Или из роскошного золота, чтобы привлечь внимание к твоим глазам.

— Чувствую себя выжатым как лимон, — пожаловался Сельден и даже сумел слабо улыбнуться собственной шутке.
— Смотри, как сильно воспалилось! — резко отозвалась Кассим, уставившись на его распухшее запястье.
В последний раз герцог зубами порвал ему кожу, и теперь рука вокруг раны стала горячей, красной и пульсировала от боли.
Сельден даже не почувствовал тот укус. Он потерял сознание в самом начале и очнулся только в комнате, расположенной в башне. С каждым разом, когда герцог пускал ему кровь, юноша чувствовал себя все хуже. Он понимал, что скоро от его выносливости не останется и следа. Он не хотел смотреть на свою руку, когда Кассим приложила к ней горячую влажную тряпицу. От припарки исходил сильный запах чеснока, и Сельден отвернулся, чтобы меньше его ощущать.
— Хорошо, наверное, сегодня на улице? — задал он довольно глупый вопрос.
Кассим распахнула ставни, и мягкий ветерок проник в спальню через плотные шторы. За колышущейся тканью темнела каменная балюстрада балкона. Новые апартаменты были просторными и светлыми, с впечатляющим видом на город и окрестности. Сельден подумал, что наступает весна, и опять слабо улыбнулся. Весна приходит, а вот он, наоборот, уходит.
— Неплохо. Хочешь, отдерну занавески?
— Да, пожалуйста.
— Имей в виду: погода ясная, но не очень теплая.
— А что еще более страшное может случиться? Я умру от холода?
— Если тебя раньше не убьет инфекция, — откровенно ответила Кассим.
— Я знаю, насколько все плохо, — согласился Сельден. — Рука болит немилосердно. Лекари сказали твоему отцу, что в следующий раз ему следует пить кровь из другой руки, чтобы зараза не передалась ему. А мне уже, признаться, все равно. — От одной мысли о герцоге у Сельдена свело судорогой пальцы. До чего же противно, что каждые несколько дней правитель Калсиды бередит его свежую рану. Появление очередного разреза только ускорит его гибель. — Я умираю, — проговорил он, пробуя эти слова на вкус. — Меня убивает то, что герцог пьет мою кровь.
— А сам он при этом становится все сильнее и сильнее. И так ликует по этому поводу! Отвратительный старик!
Кассим раздвинула плотные шторы и аккуратно расправила ткань. На синем небе плыли далекие пушистые облака. В той стороне не было гор. Горизонт уходил в бесконечность. В комнате повеяло свежестью.
— А вдруг, когда я умру, герцог начнет слабеть? — предположил юноша.
— Вероятно. Но я не доживу до того дня, когда это можно будет проверить. Если ты умрешь, то и меня тоже казнят. — Кассим вернулась и села на табуретку рядом с кроватью.
— Мне очень жаль.
Она тяжело вздохнула:
— Бедняга! Ты же не виноват, что мой отец тебя убивает. И я тоже ни в чем не провинилась. Мне просто не повезло. Едва появившись на свет, я сразу окунулась в этот ужас. — Кассим посмотрела в окно. — Знаешь, я тут подумала: если ты умрешь, я не буду ждать, чтобы отец обнаружил твое бездыханное тело и наказал меня. — Она кивком указала на балкон. — Можно прыгнуть вниз.
— Са милосердный! — воскликнул Сельден.
Он попытался сесть, но у него не хватило сил.
— Не от отчаяния, мой друг. Просто тогда герцогу будет труднее представить все таким образом, будто я умерла естественной смертью. Если я прыгну с балкона, кто-нибудь обязательно увидит мое падение. Есть люди, которые поклялись отомстить за меня, если я погибну от руки жестокого отца.
Сельден похолодел:
— И твой прыжок запустит волну мщения?
— Нет. — Кассим продолжала смотреть на небо. — Я надеюсь это предотвратить. Раньше мне хотелось, чтобы люди узнали, что отец со мной сотворил. Я мечтала, как они восстанут и поквитаются с ним. Теперь моя будущая смерть напоминает мне рябь, которая расходится от брошенного в воду камня. Неужели я жажду того, чтобы моя кончина стала причиной несчастий и гибели других людей? Нет, конечно. Я просто предпочту ускользнуть в тот момент, который выберу сама. — Кассим потянулась и взяла Сельдена за здоровую руку, но так и не повернулась к нему. — Знаешь, я вообще не хочу умирать, — призналась она шепотом. — Но видимо, придется прыгнуть. Я не собираюсь сидеть здесь в одиночестве, гадая, когда отец отдаст приказ, чтобы меня начали пытать. — Она наконец встретилась с Сельденом взглядом и попыталась невесело улыбнуться. — В общем, я приняла решение. Когда уйдешь ты, уйду и я тоже.
Он покосился на поднос, стоявший на невысоком прикроватном столике. От супа-пюре еще шел парок. На поверхности плавали кусочки грибов. Рядом лежал ломоть черного хлеба и поблескивала плошка со светло-желтым сливочным маслом. Вокруг приготовленной на пару́ рыбы красовались тушеные калсидийские перцы — фиолетовые, желтые и зеленые. Даже выглядело всё это необычайно аппетитно. Ну разумеется, его тюремщики хотят, чтобы он хорошо питался. В какой-то момент Сельден упрямо отказывался от пищи. Ему казалось бессмысленным есть исключительно ради того, чтобы продлить свое существование в качестве источника крови для герцога. Но теперь ситуация изменилась: это становилось способом продлить жизнь Кассим.
— Пока мы живы, всегда есть надежда, — сказал юноша.
— Верно, — без особого энтузиазма согласилась Кассим.
Сельден взял салфетку и развернул ее.

— Сперва следует укрепить сваи, там работы на пару дней. А потом надо загрузить корабль, и тогда можно отправляться в путь. Рэйн послал своему знакомому в Кассарике голубя, чтобы узнать, доставили ли уже из Удачного семена и живность. Ответа до сих пор нет, поэтому нам нужно поехать туда самим, чтобы все выяснить. Лично мне кажется, что голубь полетел не в ту сторону. Впрочем, не важно. Нам в Кассарике все равно надо со многим разобраться. Мне ведь еще не заплатили по контракту. И я этого Совету так не спущу.
— А как насчет двух других кораблей? Они тоже отправятся с нами?
Лефтрин покачал головой. Он сидел напротив Элис за маленьким столиком на камбузе. На исцарапанной столешнице перед ними испускали пар две массивные белые кружки с темным чаем. На пустой тарелке остались только крошки от бутербродов с сыром, которые они съели вдвоем. Кроме них, на борту никого не было, однако тишины на корабле не наблюдалось. Как всегда, Смоляной и река вели собственный разговор: течение тянуло его, а канаты удерживали на месте. Элис решила, что эти странные звуки ей нравятся. Здесь, на баркасе, она чувствовала себя защищенной. Теперь ее точно не позовут к себе коварные камни памяти! Их шепот стал недоступным и растворился в воздухе. А когда они с Лефтрином планировали свое будущее, то слышали только голоса друг друга.
— Пусть те корабли и «несокрушимые», но их изрядно потрепало. Там и дыры после драконьего налета, и сломанные весла, и куча выбоин, которые необходимо залатать. Трюм одного отвратительно загажен. Кроме того, у нас не хватит людей, чтобы собрать нормальную команду. Рабы умеют только орудовать веслами: им незачем было пытаться научиться чему-то еще. А изначально никто из них не собирался стать матросом. Этим людям еще предстоит привыкнуть к тому, что они получили свободу. Они до сих пор ошарашены. Поэтому нам надо сперва помочь им прийти в себя, а уже потом выяснять, хотят ли они стать палубными матросами. А обучать хранителей управлять их собственными кораблями будем в теплое время, когда река утихомирится.
Лефтрин задумчиво пожевал губу, а потом отодвинул в сторону кружку.
— Помнишь, что Тилламон сказала Рэйну? Что она знает не меньше десяти молодых женщин, которые согласятся уехать из Трехога и Кассарика ради возможности гулять под весенним ветерком без вуали. Она получила согласие хранителей на то, чтобы пригласить их сюда. А у меня на примете есть несколько хороших парней, которых можно было бы уговорить приехать в Кельсингру хотя бы на полгода. Молодого капитана легче натаскать, если он сам поработал матросом. Но если уж таких не найдется, я хотя бы подберу им опытную команду, вместе с которой они могли бы учиться.
— Сколько дел! — пробормотала Элис.
Новые поселенцы для Кельсингры. Домашние животные и семена. А хоть кто-нибудь из хранителей понимает, как за ними ухаживать? Она не стала спрашивать, обращались ли к Лефтрину с просьбой обучить начинающих капитанов всем необходимым навыкам. И так ясно, что ему придется быть наставником юнцов.
— А кто из хранителей подойдет, чтобы командовать кораблями? — с улыбкой осведомилась молодая женщина.
— Я пока об этом не думал. Пожалуй, Рапскаль. Он парень толковый и деятельный. Вечно ищет, на что бы направить свою энергию. А уж это всяко лучше, чем те дикие вещи, которые он вытворял.
Элис нахмурилась:
— Боюсь, ты выдаешь желаемое за действительное. Прежде Рапскаль и впрямь бы прекрасно справился с любой задачей, однако впитанные из камня воспоминания сильно его изменили. Теперь он может говорить только о том, что надо уничтожить угрозу драконам. Положить ей конец раз и навсегда. Думаю, он даже не осознаёт, насколько далеко находится Калсида и с каким сопротивлением столкнутся они с Хеби.
— Но ведь с ним будет не только Хеби. Кало рвется отомстить обидчикам. И Фенте тоже хочет лететь, а еще — Балипер, Сестикан, Дортеан и Ранкулос. И разумеется, Тинталья. Она говорит, что когда немного поправится, то обрушит на калсидийцев свой гнев.
— А Меркор? — тихо спросила Элис.
Она подозревала, что если туда отправится золотой дракон, то к ним присоединится и остальная стая.
— Меркор пока помалкивает. Не представляю, что у него на уме. Кстати, Рапскаль постоянно подзуживает хранителей. Ты ведь в курсе, что они нашли арсенал?
— Да.
Элис не призналась Лефтрину, что сама еще очень давно обнаружила арсенал, но не рассказывала об этом Рапскалю. Это открытие еще сильнее изменило ее представления о Старших. Боевые приспособления для драконов были в основном декоративными, однако на сбруях имелись кольца, — должно быть, всадники былых времен привязывали себя к ним. Так что, похоже, Синтара напрасно утверждает, что люди никогда прежде не ездили на драконах. Правда, синяя королева заявила, что нести Старшего в бой — это не то же самое, что ходить под седлом, как осел. Она считала, что дракон использовал Старшего в качестве дополнительного оружия, а вовсе не служил человеку боевым конем.
На вбитых в каменные стены крюках были развешаны доспехи: как уложенными внахлест пластинами, так и расцветкой они имитировали чешую драконов. Деревянные древки копий давно истлели, от луков и колчанов со стрелами остались на полу лишь слабые силуэты праха. Однако там оказались и другие вещи — позеленевшие от старости бронзовые и железные орудия, пропитанные Серебром. Хотя Элис и догадывалась об их боевом предназначении, но опознать не смогла.
— Юноши примеряли латы и шлемы с таким видом, с каким Джерд меряет драгоценности, — посетовал Лефтрин. — Они совершенно не понимают, что с ними делать. Но если Рапскаль, Кало и Тинталья и дальше будут их подзадоривать, то ребята наверняка очень скоро узнают все на своей шкуре.
Элис печально вздохнула. Ей не хотелось задумываться о подобной перспективе.
— Что ж, поживем — увидим… Но если бы ты выбирал капитанов для двух кораблей, то кого бы сам предпочел учить?
— Думаю, Харрикина. Он надежный малый. Может, еще Алума. Парнишка способный и сообразительный.
Элис опустила голову, чтобы спрятать ухмылку. Похоже, Лефтрин даже представить себе не мог, чтобы Скелли умело командовала на палубе. Однако следующая реплика собеседника вызвала у нее изумление.
— Но кто сказал, что капитаном обязательно должен быть хранитель?! У них с драконами столько забот, что на все прочее остается мало времени. Что, если командование кораблем примет Хеннесси? Или Скелли, когда поднаберется опыта…
— Так много перемен! — воскликнула Элис. — Придется выполнять регулярные грузовые рейсы, пока Кельсингра не начнет обеспечивать себя самостоятельно. А потом, возможно, мы будем продавать мясо и зерно Дождевым чащобам. Новые поселенцы в Кельсингре… Конечно, им следует понимать, чем они рискуют, но Тилламон права. Найдутся люди, которые захотят приехать сюда и начать новую жизнь. А нам понадобятся их навыки. Фермеры и кузнецы, пекари и горшечники, плотники… Но они наверняка приедут. Людям редко выпадает шанс начать все сначала.
— Да уж, не слишком часто, — согласился Лефтрин. Он некоторое время помолчал, а потом неожиданно выпалил: — Элис, будь моей женой!
Она внимательно посмотрела на него, удивляясь внезапному повороту разговора.
— Не могу, Лефтрин. Пока наш брачный контракт с Гестом не будет официально расторгнут, я по-прежнему…
— Только не говори, что у тебя есть законный муж! Пожалуйста, не надо! Мне больно слышать от тебя такие слова. — Лефтрин протянул руку через стол и прижал кончики пальцев к ее губам. Его серые глаза смотрели на Элис очень серьезно. — Мне наплевать на то, что болтают в Удачном или где-нибудь еще. Гест Финбок нарушил условия контракта с самого первого дня. А если этот тип вообще не собирался его выполнять, то разве в таком случае ты можешь считаться его женой? Будь моей, Элис. А я уже и так твой, со всеми потрохами. Я хочу называться твоим мужем. Выходи за меня здесь, в Кельсингре. Начни со мной новую жизнь. Забудь про Удачный, его правила и контракты!
Элис покраснела:
— Ты не собираешься заключать брачный контракт?
— Мне он не нужен. Если хочешь, то придумай текст сама, напиши все, что пожелаешь, — и я подпишу не глядя. Я даже читать не стану, потому что заранее принимаю любые твои условия. Мне не нужны ни бумаги, ни официальные документы, ни что-то еще. Мне нужна только ты.
— С чего это ты вдруг надумал сделать мне предложение? — Элис растерялась.
Он покачал головой:
— Я знал, что Гест существует и что формально ты ему принадлежишь. Были моменты, когда я чувствовал себя вором. А однажды Седрик решил поставить вопрос ребром и прямо заявил, что я своей любовью только испорчу тебе жизнь. Признаться, тогда он заставил меня почувствовать себя жутким эгоистом.
— Мне кажется, что это было в другой жизни, — тихо произнесла Элис. — Нас волновали такие странные и глупые вещи!
— А теперь они тебя не тревожат? Не беспокоят сплетни, которые Гест распустит о тебе, когда вернется в Удачный?
— После заявления Седрика? Нет. Подозреваю, что Гест сам постарается говорить об этом как можно меньше и будет надеяться, что и другие поступят так же. А перед отъездом я попрошу его аннулировать брачный контракт. Можно будет составить документ прямо здесь, и свидетелей в Кельсингре найдется более чем достаточно. Все пройдет тихо. Я отправлю родным письмо, где все им объясню, а с остальными пусть Гест сам разбирается. — Она перевела дыхание и посмотрела на капитана ясными глазами. — Я с ним покончила, Лефтрин. Ты во мне сомневаешься?
— Мне никогда в жизни не было так плохо, как в тот момент, когда он назвал тебя своей возлюбленной супругой, — признался капитан. — Мне хотелось вырвать ему язык. Я бы голыми руками растерзал Геста на кусочки и скормил Плевку. — Лефтрин говорил с тихой горячностью, какой Элис прежде никогда в нем не замечала.
— Милый! — воскликнула она, разрываясь между изумлением и смехом. — Что за кровожадность?!
— Я видел, я чувствовал, что Гест тебя здорово напугал. И мне хотелось стереть с лица земли все, что внушает тебе такой ужас.
— Я сама виновата. Давала ему власть, которой он не имел. Так или иначе, Гест остался в прошлом. — Элис грустно улыбнулась. — Все решено, Лефтрин. Окончательно и бесповоротно. — Она поднялась на ноги, обогнула стол, замерла позади капитана, обняла за шею и прошептала ему на ухо: — Дождаться не могу, как поплыву с тобой.
— Сперва на борту будет очень людно… пока мы не высадим этих незваных гостей в Трехоге, — пробормотал он. — Я буду рад передать калсидийцев на суд другим людям. Несчастные ублюдки оказались между молотом и наковальней! Думаю, дома у них уже ничего нет. Однако меня не слишком радует то, что до Трехога Смоляной будет под завязку набит калсидийцами. С ними надо держать ухо востро. Так что, боюсь, рейс предстоит еще тот.
Элис быстро поцеловала Лефтрина. Капитан притянул ее к себе, и она произнесла:
— Тогда нам стоит сейчас воспользоваться передышкой.

— Я не могу отлучаться надолго. Меня только что сменили, но дядя наверняка поручит мне какую-нибудь другую работу.
— Загружает тебя делами, да? — Геста это позабавило. — Наверное, считает, что ты слишком мал, чтобы самому планировать свою жизнь. Такое часто бывает с людьми, которые заботятся о подрастающих мальчишках. Они не замечают, когда те превращаются в молодых мужчин, готовых действовать самостоятельно.
Дэвви быстро покосился на Геста, не подтверждая, но и не отрицая того, что его возмущает вечный контроль со стороны Карсона.
Финбок откашлялся. А юнец сказал:
— Не могу понять, почему ты до сих пор не поднимался на башню, чтобы осмотреться. Вам же это позволили. Так мы решили на собрании.
— Действительно, это упущение с моей стороны, — согласился Гест. — Но я даже толком не знаю, где что в городе находится. Может, покажешь?
Он хотел расположить к себе мальчишку и практически достиг своей цели. Сегодня совместный поход на башню. А завтра, возможно, короткий променад по улицам.
Парнишка шел по лестнице впереди него, и Гест мог хорошенько рассмотреть его спину и бедра. Дэвви был юн — моложе даже, чем Седрик, когда они только познакомились, — и совершенно не искушен в житейских делах. Гест предположил, что его будет легко сломать. Приманить изящными и утонченными удовольствиями, каких этот деревенщина и вообразить себе не может. Раздразнить столь естественную в его возрасте тягу к приключениям и взрослости. Убедить в том, что лишь Гест способен познакомить его с неизвестным удивительным миром.
— Дай мне отдышаться, Дэвви. Мне, старичку, не так легко забираться по этим крутым ступенькам.
Юный Старший послушно застыл на следующей площадке лестницы.
— Если ты утомился, то можно и отсюда отлично полюбоваться городом, — ответил он. — Не обязательно подниматься на самый верх.
Гест шагнул к окну и молча обвел взглядом Кельсингру. Он рассчитывал, что паренек поспешит опровергнуть заявление спутника о том, будто он старик. Однако Дэвви не возразил, и это задело тщеславие Финбока.
«Только не смей это демонстрировать», — велел он себе и уставился в окно: сперва с наигранным интересом, однако потом, когда осознал обширность Кельсингры, искренне изумился. Глядя со стороны реки, невозможно было оценить Кельсингру как следует. А теперь Гест рассмотрел, что город простирается во все стороны. Здесь были и отчасти рухнувшие здания, и каменные руины, однако в целом Кельсингра осталась нетронутой и неразграбленной.
Гест заметил с полдюжины статуй, возвышавшихся над пустыми фонтанами. Он знал джамелийца-коллекционера, который не пожалел бы никаких денег, чтобы заполучить в свое собрание хотя бы одну из скульптур. Гест провел пальцами по плиткам, обрамлявшим окна. На каждой красовалось изображение дракона, причем поза крылатого зверя ни разу не повторялась. Паренек догадался, что Гест восхищается искусством древних мастеров Кельсингры.
— Ой, они ужасно забавные. Смотри! — Мальчишка провел рукой по очертаниям драконов, и те заплясали под его прикосновениями. Стоило ему отнять руку, и они застыли на месте.
— Потрясающе! — воскликнул Гест. — А можно мне попробовать?
— Конечно.
Теперь Дэвви чувствовал себя проводником, снисходительным и забавляющимся удивлением чужака. Превосходно. Гест сделал неуклюжую попытку оживить драконов по примеру парнишки. У него ничего не вышло. Он постарался скопировать жест Дэвви и опять потерпел поражение.
Финбок отдернул ладонь и разочарованно воскликнул:
— Не получилось!
— Но это же совсем просто!
Дэвви взял Геста за руку, провел ею по драконам, и они послушно запрыгали и заплясали на темных плитках.
— Еще раз! — попросил Гест и положил свободную руку пареньку на плечо.
Дэвви целиком сосредоточился на резвящихся драконах. Когда изображения вновь задвигались, Гест чуть нагнулся и поцеловал юношу в щеку.
Дэвви отпрянул с потрясенным возгласом, однако Финбоку удалось удержать руку на плече у мальчишки.
— Ты такой красивый! — многозначительно произнес он. — Просто необыкновенный! Как ты мог подумать, будто чешуя — это уродство?
Он издал чувственный вздох, а потом неловко перевел дыхание. Дэвви уставился на него, чуть приоткрыв рот. Гест представил себе, как запечатывает эти губы своими, и внезапно его притворная страсть стала подлинной. Он шагнул к юному Старшему, а когда Дэвви попятился, Гест прижал его к стене своим телом.
— Но я… я не… — пролепетал паренек. В его темных глазах боролись любопытство и страх.
«Превосходно!» Гест готов был биться об заклад, что Дэвви из тех, кого возбуждают опасности и запреты. Он прижался к юнцу и зашептал ему на ухо:
— Седрик разбил мне сердце. Тебя тоже бросили. Кому будет плохо, если мы оба ненадолго забудем о своих страданиях? — Он навалился на мальчишку всем своим весом, и его движения стали целенаправленными и требовательными. — Я могу многому тебя научить. Только попроси меня стать твоим учителем. — Одна его рука резко поднялась и сжала Дэвви горло. — Скажи «пожалуйста», — любезно предложил Гест.

— Я не собираюсь ждать его вечно! — бросил Карсон через плечо. — Дэвви сказал, что хочет поохотиться, и я специально дожидался, когда он закончит дежурство.
Седрик потащился за Карсоном, шагавшим в купальни. Охотник открыл двери помещения с бассейнами, и обоих окутало облако влажного воздуха. В воде дремал Кало, щурясь от удовольствия.
— Дэвви! — позвал Карсон. — Ты здесь?
Чистившая Меркора Сильве лишь отрицательно покачала головой.
Они почти добрались до столовой, когда услышали шум на лестнице. Раздался невнятный вопль, полный гнева и возмущения, а затем — приглушенный поток слов.
— Это Дэвви! — крикнул Карсон, поворачивая к лестнице.
Охотник быстро взбежал вверх по ступенькам. Глубоко встревоженный Седрик следовал за ним. В последнее время Дэвви и Лектер часто ссорились. Оба стали мрачными и непредсказуемыми, но, насколько он знал, до драки дело пока не доходило. Однако, судя по звукам, сейчас наверху явно шла борьба.
Седрик попал на площадку, отстав от Карсона на полшага, и застыл, потрясенный увиденным. Там оказался Гест Финбок. Седрик не видел его с того памятного момента на набережной, и, откровенно говоря, ему бы хотелось никогда больше с ним не встречаться. Но Гест стоял у окна, прижимая ладонь к щеке, а встрепанный Дэвви одергивал на себе тунику. При виде Карсона и Седрика Дэвви густо покраснел, а Гест только многозначительно усмехнулся. Он прислонился к стене и скрестил руки на груди.
Карсон быстро переводил взгляд с Геста на Дэвви и обратно. Он прерывисто дышал, и, возможно, Финбок даже не подозревал, насколько разъярен охотник, который просто спросил у племянника:
— Что здесь творится?
— Ничего! — угрюмо буркнул парнишка, и Седрик заметил, как взбугрились плечи Карсона. — И вообще, это мое дело. Я уже достаточно взрослый, чтобы самому о себе позаботиться! — вызывающе добавил он.
Карсон еле сдерживался от гнева.
— Да уж, сразу видно, как хорошо ты справляешься сам! — прорычал охотник. Его глаза заискрились от ярости, и он продолжил: — Мальчик, да ты от одной глупости перешел к другой! И как только тебе хватило дурости связаться… — Он с трудом взял себя в руки.
Взгляд Дэвви стал совершенно диким.
— Ты даже не дал мне возможности что-либо объяснить! И хватит уже меня контролировать! Я не нуждаюсь в твоей защите!
Он развернулся к Гесту: житель Удачного позволил себе захихикать, наблюдая подобную сцену.
Однако Дэвви, сжав кулаки, громко заявил:
— Я в такие игры не играю, старик! Мне ни к чему притворяться, и я не позволю себя принуждать! Я сам сделаю свой выбор!
Седрик едва успел посторониться: Дэвви с топотом ринулся вниз по лестнице.
— О! Недопонимание со стороны всех участвующих лиц. — Гест казался абсолютно невозмутимым. Он откинул упавшие на лоб волосы и улыбнулся. — Не вини мальчика, Карсон, — произнес он и добавил, покосившись на Седрика: — Он не первый юнец, которого ко мне неудержимо влечет. Хотя, признаться, я и неправильно оценил степень его готовности. Наверное, действовал чересчур поспешно.
Он поправил манжеты.
Седрик заметил красное пятно у Геста на левой скуле. Ясно: паренек врезал ему разок-другой.
Почувствовав на себе взгляд Седрика, Гест повернул голову, уставился на него и процедил:
— В отличие от Седрика. Тот обожал такие вот игры. И оказался легкой добычей, поскольку был готов ко всему.
Седрик вновь обрел дар речи.
— Ты прав, Гест. Я был более наивным, чем Дэвви, — спокойно подтвердил он. — И представлял собой легкую добычу — для тебя или любого другого хищника…
— Хищника? Это что — новое притворство, игра на публику? — Гест выгнул красиво очерченную бровь и перевел взгляд на Карсона. — Может, для тебя? Значит, сам Седрик ничего не решал, а я его терзал? Чепуха! Да этот юнец буквально рвался отдаться в мою власть. Он наслаждался каждым моментом и оказался весьма талантливым и способным учеником. Надеюсь, ты получил удовольствие от всего того, чему я его обучил?
Карсон издал неопределенный тихий звук. Седрик поспешно вытянул руку и прижал ладонь к груди охотника. Ощущая странное умиротворение, он сказал:
— В одном Дэвви прав, Карсон. Он не нуждается в твоей защите. И меня тебе тоже защищать не надо.
Охотник устремил на него непроницаемый взгляд.
— Уйди, пожалуйста, — негромко промолвил Седрик.
На лице Карсона отразилось сначала изумление, а потом — боль.
— Мне надо поговорить с Гестом, наедине, — прошептал Седрик. — Ты мне веришь?
Казалось, глаза Карсона заглядывали ему прямо в душу. Наконец охотник кивнул и стоически спустился вниз по лестнице.
— Ну-ну. — Гест отвернулся и провел рукой по плиткам, чтобы заставить драконов плясать. Затем он приглушенным голосом спросил у Седрика: — Что ж… вероятно, ты хочешь вернуться со мной в Удачный?
— Нет.
— Ой, да хватит! Ты уже все мне доказал. Когда ты сбежал от меня, то, признаться, я очень быстро обнаружил, насколько сложно найти тебе замену. Мне не следовало высмеивать то, что ты задумал ради нас двоих. Я по-прежнему считаю, что торговля плотью драконов была глупым предприятием, и, по-моему, случившееся доказало мою правоту. Кстати, я ведь не ошибся, предположив, что нынешние друзья ничего не знают о твоих первоначальных намерениях?
Седрик почувствовал, как сердце у него колотится о ребра. Почему? Ну почему ему сейчас так трудно? Он откашлялся:
— Сомневаюсь, чтобы тебе удалось рассказать им обо мне что-то тайное или постыдное. А Карсон не такой, как ты, Гест. Он слушает, что я говорю.
— Мне тоже следовало быть внимательнее, я это признаю.
Гест резко повернулся к Седрику. Чертов мальчишка два раза ударил его по ребрам. Они до сих пор ныли, однако еще больнее его задело слово «старик», брошенное Дэвви напоследок. Ну, по крайней мере, Седрик вроде бы опомнился и отослал прочь этого лесного дикаря. Гест знал, чего хочет Седрик. Старая любовь не ржавеет. И теперь-то он никуда не сбежит! Небось почувствовал укол ревности, когда застал Геста с взволнованным мальчишкой? Да, похоже на то. Ну что же, решил Финбок, всё к лучшему.
— Милый, давай начнем все с чистого листа! — предложил Гест.
Он заставил свой голос звучать басовито и с удовольствием отметил изумление, которое расцвело у Седрика на лице. Гест решил, что чешуя ему, пожалуй, нравится. Когда они вернутся в Удачный, новый Седрик станет там настоящей сенсацией. Хотя сам Гест и без того будет чувствовать себя триумфатором. Перспективы открывались самые радужные. Гест почти не сомневался в том, что если кинет к ногам своего отца долю от Кельсингры, причитающуюся Седрику, то старик простит ему отсутствие жены. А мать, конечно же, поймет, что Элис совершенно недостойна носить их имя. Гест расскажет ей обо всем, а потом будет умолять о снисхождении и молчании, чтобы ему можно было без ненужной огласки аннулировать свой брак. Он не станет жениться вторично. Пусть отец назначает наследником Финбоков кого пожелает. Благодаря сокровищам Кельсингры он и без семейных денег будет жить припеваючи.
И тогда абсолютно все будет в его власти. Начиная с Седрика Мельдара.
— Послушай, — проникновенно сказал Гест. — Я признаю свою вину и прошу у тебя прощения. Ты поставил на кон собственную жизнь и выиграл для нас обоих богатство. Не могу даже примерно оценить стоимость твоих заслуг. И дело не только в тех сокровищах, которые мы можем забрать отсюда. Наверняка многие люди захотят приехать в Кельсингру, побывать в городе драконов. Вероятно, они будут приобретать здесь загородные дома. Все, о чем ты мечтал для нас двоих, станет реальностью. Здесь мы сможем купаться в роскоши и не обращать ни на кого внимания. А возвращаясь в Удачный, будем наслаждаться благами цивилизации. Седрик, мальчик мой! Ты добился своего!
— Я не твой «мальчик», Гест, — тихо произнес Седрик.
Гест тотчас сориентировался и выбрал другую тактику:
— Ах, я все понимаю! Мы ведь оба изменились, правда? Са милосердный, знал бы ты хоть часть того, что мне пришлось перенести, чтобы найти тебя, Седрик! Когда-нибудь в будущем мы поделимся этой историей с товарищами, не так ли? И от души посмеемся над твоими приключениями в глуши. Готов поспорить, что ты уже успел соскучиться по уютному дому, бокалу отличного вина… и вечеру, проведенному наедине со мной.
Он адресовал ему манящую улыбку, которую Седрик должен был хорошо помнить. И облизнулся.
Но Седрик смотрел на него в упор без тени сожаления. Губы у него были сжаты, а взгляд сумрачен.
— Нет, Гест. Хватит.
— Нет? — Его ухмылка стала шире. — Но ты ведь всегда поначалу говорил мне «нет», помнишь? Седрик, тебе хочется, чтобы я заставил тебя передумать! И я не против. О, я совершенно не против.
Гест двинулся к нему, чуть раскачиваясь. Седрик наблюдал за его приближением и никак не мог сообразить, что это ему напоминает. А потом он вдруг понял. Змею! Змею, которая преследует мышь.
Но он больше не был беззащитной мышью. Когда Гест потянулся к нему, Седрик замахнулся и развернул корпус, чтобы вложить в удар весь вес своего тела. И почувствовал, что достиг цели: Гест отшатнулся к стене.
— Нет! — повторил он снова, глядя, как Гест прижимает к кровоточащим губам обе ладони.
Седрик отпрянул от противника и ринулся вниз по ступеням. Когда он добрался до купален, то увидел Карсона. Охотник сидел на ступеньках и сосредоточенно слушал Дэвви. Юноша отчаянно жестикулировал, вероятно описывая недавнее происшествие на лестнице. Наконец юнец немного успокоился и серьезно посмотрел на дядю. Седрик заметил, что охотник одобрительно кивает. Он поднял было руку, собираясь взъерошить пареньку волосы, но внезапно изменил свое намерение и хлопнул племянника по плечу. Дэвви кивнул и чуть улыбнулся. Понятно. Пока еще не все уладилось, но оба явно не настроены ссориться.
Седрик ускорил шаг и догнал собравшегося уже уходить Карсона. Он взял его под руку и невольно вздрогнул, когда любовник накрыл его ладонь пальцами.
Внезапно Карсон удивленно вскинул голову:
— У тебя кровят костяшки.
— Неужто? — удивился Седрик. — А, ерунда. — Он стер кровь краем плаща. — Так, небольшая царапина.
— Покажи-ка. — Карсон взял кисть Седрика, осмотрел чуть припухшие пальцы, поднес их к своим губам, а потом поцеловал, бережно и серьезно. И сообщил: — Уже прошло.
Седрик прикусил нижнюю губу, чтобы она не дрожала, но не пытаясь скрыть слезы, которые выступили у него на глазах от подобного проявления нежности.
— Точно, — хрипловато согласился он.
Оба вздрогнули, услышав трубный клич драконов: в нем звучали необычные ноты. Звук подхватывал один дракон за другим, пока он не заполнил небо над городом и не отразился эхом от склонов.
— Чего это они так расшумелись? — недоуменно спросил Седрик.
— Сигнал тревоги. Приближается незнакомец. — Карсон поднял голову.
Седрик тоже уставился вверх. Он не стал допытываться у Карсона, откуда тот знает такие вещи. Охотник уже о многом был осведомлен. Внимательно всмотревшись, юноша воскликнул:
— Черный дракон! Он прямо у горизонта, летит очень низко! Может, Кало?
Карсон стиснул ему плечо:
— У тебя зоркий взгляд, парень из Удачного. Но это не Кало. Этот самец крупнее. И к тому же Кало сейчас нежится в купальне. — Он прищурился. — Нет, гигант не из нашей стаи.
Драконы снова затрубили, еще громче, и стали собираться, слетаясь со всех сторон и начиная кружиться над Кельсингрой.
— Да это же Айсфир! — выпалил Седрик. — Тот самец, о котором говорила Тинталья. Но почему он летит сюда?

Проклятье, как больно! Гест отнял руку ото рта, посмотрел на текущую по запястью кровь и поморщился. Для игр существуют правила, и он четко обозначил их Седрику еще в Удачном! Чему это его бывший любовник и секретарь научился у чешуйчатых двуногих животных? Всему есть предел, а Седрик только что перешел черту. Игра — это просто забава, но уродовать Гесту лицо никогда не дозволялось. Теперь он за все заплатит!
Гест потрогал пальцами рассеченную нижнюю губу. Солоноватый вкус крови до сих пор не исчез: он прикусил зубами еще и щеку. Затем Финбок промокнул губу манжетой и, хмуро глядя на расползающееся пятно, приблизился к ступеням.
— Седрик! — рявкнул он и поморщился от боли. — Седрик, ты зашел слишком далеко!
Гест знал Седрика даже лучше, чем себя самого, и именно благодаря этому без труда им манипулировал. Так было всегда. И сейчас Седрик наверняка ждет его внизу, сожалея о содеянном, уже испугавшись собственной непокорности. Может, он даже плачет и хочет получить прощение и утешение. Гест снова промокнул рассеченную губу — и нащупал языком шатающийся зуб. Да будь он проклят!
Прощение и утешение? Об этом и речи быть не может, пока Седрик не извинится и не загладит свой проступок. И не продемонстрирует искреннее раскаяние. Гест ждал. «Ни в коем случае нельзя давать слабину. Надо добиться, чтобы Седрик сам ко мне приполз. Пусть не думает, что я буду за ним бегать. Пусть начнет беспокоиться и убедится в том, что я действительно в нем не нуждаюсь. Всегда важно с самого начала обозначить, кто главный».
И как раз в этот момент раздался первый драконий клич: Гест вздрогнул и съежился. Вопли не смолкали, и он медленно выпрямился. Нет, это не нападение. Не будут же эти твари атаковать Кельсингру, свой собственный город. Повода для беспокойства нет: небось просто прочищают глотки — нечто вроде собачьего лая или вытья на луну.
Губы у Геста саднили, а ребра ныли. Он решил, что пора выходить из укрытия. Ладно, пусть Седрик считает, что поединок выиграл он. Мальчишка порадуется победе и не станет чувствовать себя безнадежно проигравшим. Тем интереснее будет их следующая стычка, в которой Гест поставит наглеца на колени.
Он начал спускаться вниз.
Но когда добрался до следующей площадки, Седрика там не оказалось. Странно…
— Седрик!!! — раздраженно выкрикнул Гест.
Игра ему уже порядком надоела. Сперва покрытый чешуей юнец наставил ему синяков, затем Седрик рассек губу, а теперь еще эти идиотские прятки! Это уже не смешно. Абсолютно.
Гест спустился вниз и обвел взглядом вестибюль: Седрик отсутствовал. Дверь на площадь была приоткрыта, и через нее врывались громогласные драконьи крики и возгласы людей.
Внезапно весь шум перекрыл громкий молодой голос:
— Я ведь уже объяснял вам! Это не месть, а самозащита! Калсидийцы не оставили нам выбора!
Нет, это точно не Седрик, того политика никогда не интересовала. В данный момент Седрика наверняка занимает только одно. Он, конечно, забился куда-нибудь в одиночестве и жаждет, чтобы Гест его отыскал. Может, подался в купальни? Гест улыбнулся и скривился от боли. Ну конечно! Можно ли придумать более подходящее место для примирения и воссоединения?
Он распахнул громадную дверь, которая вела в нагретое помещение. Створка двигалась очень плавно, несмотря на столь внушительные размеры. Дверь была рассчитана на то, чтобы ею могли пользоваться драконы. Сама идея казалась Гесту довольно дикой, однако он был не прочь искупаться, пока драконы занимались своими делами.
Правда, один дракон в купальне все-таки оказался. Блестящий черно-синий гигант как раз вышел из воды. Жидкость, покрывающая чешуйчатую шкуру, ручейками стекала на пол. Дракон отряхнулся, явно намереваясь покинуть помещение через ту дверь, в которую только что зашел Гест. Финбок замер, презрительно глядя на мокрое животное. Он сделал два шага в сторону, чтобы тварь не заслоняла ему обзор, и позвал:
— Седрик!
Его здесь нет. 
Драконий голос низко рокотал: мысль этой гигантской твари ворвалась Гесту в сознание, чуть его не оглушив. Некоторые люди утверждали, будто слышат, как драконы с ними разговаривают, но Гест отметал подобные утверждения, считая нелепыми фантазиями. Но теперь сомнений не оставалось! Дракон обратился к нему — и он его понял. Крайне любопытно! Гест уставился на чудовище, на время забыв про Седрика.
А гвалт на улице усилился.
Прочь с дороги. 
Оказавшись в опасной близости от дракона, Гест внезапно понял, каким великолепным существом является этот великан. Ну прямо призовой жеребец. Только намного крупнее. А уж лошадей-то он укрощать умел!
— Меня зовут Гест. — Он выбирал простые слова и старался говорить раздельно. — А у тебя есть имя, дракон? Как твой владелец тебя называет?
Животное наклонило громадную голову, будто недоумевающий пес. А потом зевнуло, продемонстрировав огромные клыки и пасть с ало-желтым узором. Гигантская тварь мощно выдохнула струю мерзкого влажного воздуха, провонявшего мясом.
Пропусти меня. Остальные меня зовут. 
Гест не сдвинулся с места.
— Дракон, иди сюда. — Он поднял руку и указал на место прямо перед собой.
И дракон сделал шаг к нему. Отлично. Похоже, повиновения добиться легко. Существо вновь обратилось к Гесту.
Дэвви, моему хранителю, ты не нравишься.  — Круглые глаза вращались медленно и задумчиво. — А мне, может, и понравишься. 
Гест не шевелился, и, пока тварь направлялась к нему, его голова кружилась от новых перспектив. Чудовище подчиняется ему, а он, Гест Финбок, способен понимать его речь. Дракон может предпочесть его, а не Дэвви. Превосходно! Пусть мальчишка призадумается, когда Гест заберет у него питомца. Да! И пусть Карсон и Седрик тоже на досуге об этом поразмыслят.
Гест представил себе, как вернется в Удачный Старшим — верхом на собственном драконе. Если он заполучит такое сокровище и станет Старшим, то его положение в Кельсингре будет весьма почетным, что бы о нем ни думали Элис или Седрик!
Все складывалось просто великолепно. Месть, красота, долгая жизнь и богатство — все вот-вот станет ему доступно. Ему надо лишь укротить дракона и заставить того подчиняться не Дэвви, а ему, Гесту Финбоку.
Дракон подошел очень близко. Право, он выглядит потрясающе! Невероятно. Каково это — владеть драконом? У Седрика есть дракон, и у его дружка-дикаря тоже. И даже у крохотной розовой девчушки с золотой чешуей! Что сложного может быть в покорении дракона, если это удалось простаку Седрику?
Глаза гиганта вращались, как два водоворота: сверкающие вихри темной синевы, смешанной с чернотой. Гест вообразил себя одетым в черное с серебром, верхом на величественном драконе. Они приземлятся в центре главного рынка в Удачном — в полдень, когда идет самая оживленная торговля. Он представил себе, как люди станут указывать вверх и изумленно кричать, задирая головы, чтобы полюбоваться на него. А дракон будет кружить над ними, постепенно снижаясь. Все кинутся врассыпную, когда он зависнет над площадью, а потом спикирует вниз, сделает пируэт…
— Все будут на меня смотреть! — прошептал Гест, завороженный своей фантазией.
Он протянул руку, чтобы дотронуться до вытянутой морды.
Дракон резко отвел голову в сторону, уклоняясь от прикосновения.
— Эй ты, не шевелись, когда я к тебе руку протягиваю!
Нет, не годится так к нему обращаться. Похоже, Дэвви даже не догадался дать животному кличку, на которую оно могло бы отзываться. Ничего, Гест немедленно исправит ошибку!
— Сейчас я дам тебе особое имя, которое будет обозначать, что ты принадлежишь мне. Думаешь, его сложно придумать? Ерунда! Не труднее, чем назвать коня или пса. Итак, теперь тебя зовут Синий Триумф. Повторяю: Синий Триумф. Понял? Отныне ты мой, а не Дэвви, и тебе надо привыкнуть меня слушаться. Подходить, как только я тебя позову. И не шевелиться, если я собираюсь тебя потрогать.
Гест говорил просто и твердо, подкрепляя свою силу позой и взглядом. Излучая уверенность и властность, он протянул руку и положил ее дракону на морду.
Глаза существа завращались быстрее. В иссиня-черных водоворотах поблескивали темно-золотые искры.
— Вот, так-то лучше, Синий Триумф. Чем быстрее мы познакомимся друг с другом, тем лучше будет для нас обоих.
Когда кончики его пальцев прикоснулись к чешуе дракона, тот высоко вскинул голову и внимательно посмотрел на Геста.
— Я понял тебя, человек. И думаю, я тоже дам тебе особенное имя, — басовито прорычал зверь.
Поразительно. И очень хорошо демонстрирует, насколько быстро между ними образуется связь. Гест горделиво улыбнулся:
— Помочь тебе, Синий Триумф? Ты можешь назвать меня Повелителем Триумфа. Или Серебряным Всадником.
Дракон продолжал смотреть на него, обдумывая предложенные варианты. Его глаза вращались с огромной скоростью.
— Нет, — заявил он наконец, и в его рокочущем голосе появились насмешливые ноты. — Думаю, я дам тебе имя Мясо.
Внезапно дракон наклонился и широко распахнул пасть: острые зубы и ярко окрашенный зев метнулись к Гесту со стремительностью змеи. Гест отскочил назад с криком гнева и страха, однако его вопль потонул в нарастающем кличе драконов. Гест развернулся и прыгнул к исходящему паром бассейну. Гигант щелкнул челюстями позади него, дернул Геста за ногу — и торговец полетел вниз. Зверь едва его не укусил!
Вода оказалась горячей, почти обжигающей. Гест вынырнул на поверхность, отфыркиваясь и содрогаясь. Он смахнул воду с глаз, выдул ее из носа и увидел дракона, стоящего у края бассейна.
— Ты мне и правда понравился, — произнесла тварь, и теперь было совершенно ясно, что она над ним насмехается. — Ты очень вкусный.
Гест набрал в легкие побольше воздуха, собираясь нырнуть, но в этот ужасный миг заметил в воде алые разводы и понял, что они означают. Зверь не промахнулся. Его нога сильно кровоточит.
Нет.
Его нога вообще исчезла.
Он громко завопил, полностью осознавая весь кошмар происходящего. Неужели теперь Гест Финбок — жалкий одноногий калека, над которым станут смеяться окружающие?
— НЕТ!!! — заорал он.
— Да, — возразил Синий Триумф.
А затем он сомкнул свои гигантские челюсти, и последний крик Геста потонул в ало-желтом зеве дракона.

Шестнадцатый день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
Рейалу, смотрителю голубятни в Удачном, — 
от Эрека Данварроу и его жены Детози, 
смотрительницы голубятни в Трехоге 

Рейал, возможно, в ближайшее время мастера гильдии Голубиной почты в Удачном попросят тебя предоставить им все наши записи по разведению голубей, включая заметки на полях и прозвища птиц, чтобы внимательно все это изучить и проверить. Не тревожься, пожалуйста. Мы хотели бы, чтобы ты был с проверяющими предельно откровенным, поскольку нам скрывать абсолютно нечего. 
К сожалению, прямо сейчас мы не можем сообщить тебе никаких подробностей, но просим тебя ни о чем не волноваться. 
У нас действительно все в порядке, нет ни малейшего повода для беспокойства. Кроме того, мы надеемся, что скоро ситуация станет еще лучше, поскольку тень подозрений, упавшая на гильдию Голубиной почты, будет развеяна. 
Не сомневайся в нас, 
Эрек и Детози 

Глава 19. Айсфир

Тимара пытливо смотрела на черного дракона, пытаясь понять, что с ним. Она осторожно шагнула вперед, но Татс схватил ее за плечо и оттащил обратно.
— Он обезумел от боли, — сказал юноша извиняющимся тоном. — Он ведь не из наших, Тимара. И способен сотворить что угодно.
Потрепанный черный дракон запрокинул голову и заревел. Его пасть и зев отливали ярко-зеленым и красным. Алая пена потекла у него изо рта и зашипела на брусчатке площади. Он обвел взглядом хранителей, и глаза у него бешено завращались. Тимара гадала, что означали невразумительные звуки, которые издавал этот гигант: были то муки боли или угроза всем, кто посмеет приблизиться? Наполовину сложенные крылья Айсфира были изорваны и пробиты. Некоторые разрывы уже немного зарубцевались, но рядом с ними соседствовали свежие. Дракон снова заревел, а потом начал выгибать шею, так что в конце концов голова его опустилась и стала раскачиваться из стороны в сторону.
— Мы можем ему помочь? — тихо спросила Тимара. — Это же Айсфир, да?
Когда драконы протрубили тревогу, их хранители сбежались отовсюду. Тимара подумала, что Меркор и остальные самцы прогонят черного чужака, однако они позволили ему приземлиться.
Да, Айсфир,  — подтвердила Синтара, когда Тимара мысленно потянулась к своей королеве. — Держись от него подальше. По-моему, он безумен. 
Все хранители мигом собрались, чтобы посмотреть на старейшего в мире дракона, но сгрудились в благоразумном отдалении от него. Меркор, Сестикан и Синтара спустились на площадь, но даже они не посмели приблизиться к черному гиганту и держались на безопасном расстоянии. Их сородичи кружили в небе — вихрь ярких красок и крыльев. Хранители переглянулись, но подходить к незнакомцу никто не рискнул.
А потом в самом центре этого смятения появились Хеби с Рапскалем, упав сквозь круговерть драконов, словно клецка в суп. Красная королева неуклюже приземлилась, и всадник соскользнул с ее плеча.
Татс испуганно застонал.
— О чем он только думает? — ахнула Тимара, ни к кому не обращаясь.
После той памятной ночи в колодце она избегала разговаривать с Рапскалем. Бывали мгновения — за едой или совместной работой, — когда он снова казался прежним, и ей ужасно хотелось, чтобы они опять стали такими же друзьями, как раньше. Но порой юноша превращался для нее в чужака, например, когда требовал, чтобы драконы казнили пленников. Или как теперь, появляясь перед ними в странном и причудливом одеянии. Рапскаль насадил один из найденных в арсенале наконечников копий на массивное древко и сейчас, размахивая им, медленно обходил черного дракона. При этом чешуйчатая броня, которую он надел поверх туники и брюк Старших, позвякивала, и Тимара подумала, что он намеренно качает бедрами. Хотя, надо признать, Рапскаль выглядел эффектно. Солнце падало на броню и отражалось в ней, так что Старший сверкал черным и золотым. На Хеби была сбруя тех же цветов. К ней были приторочены мех с водой и еще некий предмет, похожий на рог. Тимара точно не смогла определить, что это такое, и терялась в догадках насчет «обмундирования» драконицы. Красная королева тоже звенела своим снаряжением, выступая следом за хранителем, и была очень собой довольна.
Обойдя рычащего и стонущего дракона, Рапскаль наконец оказался прямо перед ним.
— Что это он еще придумал? — проворчал Татс.
— Рапскаль, нет! — закричала Тимара.
Но он не откликался на свое имя, а девушка упрямо отказывалась называть его Теллатором.
Рапскаль бесстрашно подошел к черному самцу, опустился перед ним на одно колено и склонил голову. При виде юноши стоны Айсфира неожиданно смолкли.
А Рапскаль заговорил, и голос его был очень звучным:
— Кельсингра приветствует тебя, о Великолепный! Чем мы можем тебе служить? — Он повел рукой, указывая на круг хранителей и моряков. — Я — Рапскаль, Старший Хеби, чудесной алой королевы. Я и мои товарищи-Старшие почтем за честь проводить тебя к Серебряному колодцу и смотреть, как ты будешь пить. Купальни ждут тебя, равно как и прислужники, которые с восторгом почистят каждую из твоих великолепных чешуек! Раз драконы Кельсингры дозволили тебе появиться здесь, их хранители готовы тебе угождать. Скажи нам, что тебе нужно, о старейший из драконов, и мы поспешим исполнить любое твое желание.
Воцарилась тишина. Черный дракон прищурился. Рапскаль продолжал стоять перед ним, преклонив колено, — бесстрашный и одинокий хранитель. Неожиданно гигант открыл пасть и заговорил:
— В прежние времена Старшие называли меня Айсфиром. Хорошо, что хотя бы один из вас помнит, с какой вежливостью подобает обращаться с драконами! — Он обвел взглядом всех присутствующих и медленно моргнул. — Я предательски отравлен. Это сотворили со мной люди, приманив жирным ядовитым скотом. Если у вас есть Серебро, дайте его мне. Но я явился сюда не ради того, чтобы меня восхваляли Старшие, и даже не ради Серебра, хотя буду рад тому и другому. Я желаю проверить, есть ли среди живущих ныне драконов те, кто достоин так называться, найдутся ли такие, кто восстанет, чтобы отомстить за меня врагам — людям, которые стремятся убивать драконов ради их плоти.
Рапскаль встал, высоко воздевая копье:
— Если никто больше не захочет служить этой славной цели, то отправлюсь я. Мы с бесстрашной Хеби взлетим в небо и убьем всех, кто посмел поднять руку на драконов!
Затем голос подал Меркор:
— Я отведу тебя к Серебру, Айсфир, и ты сможешь выпить, сколько пожелаешь. А потом мы поговорим о мщении — когда ты отдохнешь и все наши соберутся в круг. — Золотой самец посмотрел на Старших и обратился к юноше: — Не говори за драконов, Рапскаль. Даже за Хеби, — сурово пророкотал он. — Лишь мы способны оценить серьезность оскорбления, и только мы будем решать, произошло ли восстание против всего нашего рода, или же просто глупые пастухи попробовали преградить дракону путь, действуя исключительно из собственной жадности.
Слова Меркора не успокоили черного дракона; напротив, у него теперь появилась мишень, на которой он смог сосредоточить свой гнев. Он принялся вращать глазами с новой силой и уставился на золотого самца.
— Люди знали, где я охочусь, и намеренно вывели туда отравленный скот. Поев, я заснул, а проснулся больным и ослабевшим. Тогда они явились с сетями, чтобы поймать меня, с копьями, чтобы пустить мне кровь, и с бадьями, чтобы ее собирать. Они не пытались убить меня за то, что я ел их скот. Они привели стадо в надежде, что я превращусь в их добычу! Но я дал им отпор. Я многих убил! И еще больше людей убью потом!
— Только если выживешь, — спокойно напомнил ему Меркор. — Сейчас нам надо исцелить тебя, чтобы ты справился с ядом. Если хочешь вкусить Серебра, пойдем к колодцу.
Меркор повернулся и двинулся прочь. Айсфир обвел злобным взглядом собравшихся на площади, а потом побрел следом за Меркором. Остальные драконы пристроились за ними, а хранители расступились, пропуская процессию вперед. Хеби покосилась на Рапскаля и тоже пошла за сородичами. Юноша застыл как вкопанный. Вид у него был слегка ошарашенный.
Когда цепочка драконов исчезла, Тимара предположила, что они будут коротать время у источника Серебра и проведут свой совет именно там. Хранители смущенно переглядывались и молчали. Внезапно Тимара заметила Тинталью, которая кружила в небе. Синяя драконица почти восстановила силы, однако до сих пор оставалась худой. Когда она приземлилась, к ней поспешно устремилась Малта. Королева Старших, как и ее драконица, еще выздоравливала, но Тимара невольно улыбнулась при виде ее безупречной внешности. Малта надела не тунику с брюками, которые предпочитали носить хранители, а струящееся платье с пышными рукавами. Лицо у молодой женщины осунулось, но волосы она уложила аккуратными локонами и заколола на макушке так, чтобы они обрамляли ее алый гребень. В ее глазах сияла любовь к дракону, спасшему ее дитя.
Тинталья приняла эту встречу как должное. Она посмотрела вслед процессии сородичей.
— Айсфир не призывал к отмщению, когда умирала я, — с горечью заметила она Старшей. — А вот когда людям удалось вызвать у него рези в желудке, он сразу же приготовился расплавить ядом все их города. — Она возмущенно фыркнула. — При всем его тщеславии, Айсфир прав. Так я и скажу остальным. Пора разрушить столицу Калсиды, — произнесла она и добавила: — Но вам нельзя покидать Кельсингру. Драконы сами решат, что надо делать дальше.
Малта была изумлена и хотела что-то возразить, но Тинталья уже ушла прочь.
— Нам нужно сражаться! — Рапскаль не прекратил попыток сплотить своих товарищей. — Начинаем готовиться к военному походу! Немедленно!
Тимара вздохнула, и Татс взял ее за руку. Харрикин громко заявил:
— Но мы ничего не знаем о войнах. Разве нам нужно мстить?
Рапскаль покачал головой и вымолвил:
— Я ведь уже объяснял вам! Это не месть, а самозащита! Калсидийцы не оставили нам выбора!
— Боюсь, что он прав, — внезапно поддержала Рапскаля Элис. Тимара была потрясена тем, что спокойная и благоразумная исследовательница занимает такую позицию. Лицо молодой женщины было скорее сосредоточенным, чем полным воинственного жара, но она уверенно произнесла: — Вы ведь сами все слышали. Речь идет не о том, что дракон напал на стадо и владельцы скотины рассердились. Люди охотятся на драконов ради мяса, чешуи и крови. Все мы знаем историю Малты. Мы видели страдания Тинтальи. Захваченные нами калсидийцы признались, зачем приплыли, — а после того как они потерпели неудачу, герцог Калсиды наверняка отправит им на смену других. Такое нельзя оставлять без внимания. — Элис говорила спокойно и серьезно, и хранители тотчас окружили ее. Она как будто вселяла в них решимость действовать. Тимаре показалось, что Лефтрин удивлен не меньше ее самой, но капитан явно решил ни во что не вмешиваться и не перечил возлюбленной. — Я не могу говорить за драконов и определять, что именно они предпримут, но людям надо как минимум высказаться против преступлений калсидийцев.
— Можно подумать, что эти злодеи к нам прислушаются! Когда это, интересно, Калсида обращала внимание на требования соблюдать границы и прекратить грабить наши суда? — воскликнул Хеннесси и скрестил руки на груди.
— Значит, война! Кто со мной? — спросил Рапскаль.
Он обвел взглядом хранителей и матросов. Все затаили дыхание. У Тимары по спине побежали мурашки.
Рапскаль извлек что-то из поясной сумы, развернул и натянул себе на голову. Тимара недоуменно заморгала. Это был боевой шлем, покрытый яркими чешуйками: он придавал юноше совершенно нечеловеческий облик. Рапскаль тряхнул головой, и сверху образовался гребень, похожий на хохолок попугая. Тимара разрывалась между смехом и ужасом: теперь старый друг окончательно стал для нее чужаком.
— Все, кто желает быть воинами, должны последовать за мной в арсенал. Мы посмотрим, что можно починить, и подберем вам доспехи. Некоторые из драконов наверняка примут сбрую и согласятся вас нести.
— А некоторые — нет, — едко парировал Татс. Он шагнул вперед. — Рапскаль, мы не воины. Я хорошо охочусь, и, если кто-то поднимет на меня руку, я буду ему противостоять. Но ты говоришь о нападении на город, до которого от нас многие дни пути. На город, полный людей, у кого и в мыслях не было отправляться сюда и терзать драконов. Что за безумная идея! И между прочим, драконы пока помалкивают и не делятся с нами своими соображениями! Они ведь сказали, и совершенно ясно, что решение насчет войны примут сами.
Рапскаль выпрямился. Пару минут он словно бы к чему-то прислушивался, а затем мрачно огляделся по сторонам.
— Айсфир закончил пить Серебро. Он считает, что скоро полностью поправится. А остальные решили принять совет Тинтальи. Нанести удар по главному городу Калсиды, где правит герцог. Напомнить им, что драконы — не речные свиньи, которых можно безнаказанно убивать, а Повелители Трех Стихий: Неба, Моря и Земли. — Он уставился на Татса и голосом, который принадлежал скорее Рапскалю, чем Теллатору, спросил: — Татс, ты полетишь вместе со мной?
Тот чуть помедлил, повернулся к Тимаре и, на секунду крепко стиснув ей руку, ответил:
— Я не могу позволить, чтобы ты отправился один, дружище. Я тебя не брошу.
Драконьи двери в купальне распахнулись, и оттуда неспешно появился Кало. Казалось, он только что вышел из воды, но из пасти у него свисал обрывок кишки. Тимара подумала, что, несмотря на все заявления о собственном превосходстве, драконы не в состоянии приводить себя в порядок без помощи хранителей.
— Дэвви! — проорал громадный иссиня-черный дракон. — Неси мне сбрую! Мы вылетаем завтра на рассвете!
Дэвви шагнул вперед, увернувшись от Карсона, который попытался его задержать. Глаза у юноши округлились, но впечатления, будто он действует не по своей воле, не создавалось.
— Кало! Мы не сможем так быстро приготовиться, — затараторил он. — Надо проверить оружие и очень многому научиться.
Дракон презрительно фыркнул:
— Начинай немедленно — и будешь готов именно к тому моменту, как я тебя призову. Те, кто полетит с нами, обучатся всему необходимому по дороге. Айсфир испил Серебра. Он почти поправился. Когда он найдет добычу и хорошенько поест, мы отомстим герцогу Калсиды. Я полечу с ним. Можете присоединиться к нам, а можете оставаться здесь — поступайте, как пожелаете. Это дело драконов. Мы вылетаем на рассвете.
Дэвви уставился на Кало.
— Я думал, ты после купания отправишься на охоту, — слабо запротестовал он.
— Пока я сыт. В арсенал, живее. Я желаю первым выбирать цвета.
И, совершенно не заботясь о хранителе, Кало зашагал прочь.

Синтара вместе с другими наблюдала за тем, как Айсфир пьет Серебро из колодца. Тинталья оценивающе разглядывала черного гиганта, словно сравнивая его с другими самцами. Он был определенно крупнее многих, однако, как известно, это не лучший критерий при выборе пары. Она повернулась в сторону купален, высматривая Кало. Синтара взяла пример со старшей самки и сравнила Айсфира с Сестиканом, а потом покосилась на Меркора. Вообще-то, спаривание происходит в разгар лета, но прикинуть варианты никогда не помешает.
Наконец Айсфир поднял голову. С его морды ленивыми каплями стекало Серебро. Он отошел от колодца, потянулся и улегся на каменную мостовую. Свернувшись громадным клубком, он мгновенно заснул. Меркор шагнул к нему и принюхался.
— Он был болен, но теперь поправится, и очень быстро, — сообщил золотой дракон.
Он обвел взглядом остальных. Синтара попыталась вспомнить, когда они в последний раз собирались в круг. Даже живя на противоположном берегу реки, сородичи редко сходились вместе. «Наверное, это было еще в Кассарике, — решила она. — В те дни, когда мы еще не превратились в настоящих драконов. Когда мы вынуждены были дрожать от холода, пачкаться в грязи и питаться падалью». А затем Меркор созвал их, и они составили план, как убедить людей помочь им найти Кельсингру. В ту пору драконы даже и не догадывались о том, что для людей этот древний город представляет собой источник несметных богатств Старших.
Синтара вспомнила, как долго им пришлось скитаться — и насколько они изменились с тех пор, как покинули Трехог. Они сделали своих хранителей Старшими, научились кормить себя самостоятельно, летать и охотиться. Теперь они — настоящие драконы. Но что будет завтра?
— Мы отправимся воевать с людьми, — серьезно сказал Меркор. — Выбора действительно нет. — Он взглянул на Тинталью. — Ты уже делала это прежде?
Она одарила его странным взглядом:
— Делала, причем не раз, как и остальные драконы. Разве у тебя не сохранились воспоминания о былых битвах?
Синтара хранила молчание. У нее таких воспоминаний не существовало. Меркор ненадолго задумался, вращая глазами: он отматывал обратно множество лет.
— Кое-что я нашел, — подтвердил золотой самец. — Однако у меня в памяти остались только отголоски тех сражений. Мы слишком мало времени провели в коконах, а ты была единственным драконом среди множества змей, когда помогала нам их плести. Ты сделала что могла, но мы не такие, как вы с Айсфиром. И наши Старшие — тоже. Они были созданы недавно и до сих пор с волнением погружаются в прошлое. Они не знают, как надо воевать или как правильно помогать нам во время боя. — Он прищурился и спросил: — Насколько опасно противостоять людям? Они способны причинить нам вред? И есть ли угроза для наших хранителей?
Синюю королеву изумили речи Меркора.
— У нас нет поводов для беспокойства! — отрезала она. — Смертные восстали против нас. Вы же видели мои раны! Я от них чуть не умерла. Айсфира отравили. Но еще раньше люди нападали на него с сетями и копьями. Они не боятся нас так, как им следовало бы, а значит, они нас не уважают. Я много путешествовала и часто имела дело с людьми. Некоторые вообще не могут ничего понять, когда мы пытаемся с ними разговаривать. Они считают нас неразумными животными, вроде львов или волков. Или даже коров, которых надо забивать. Другие, видя нас, бывают потрясены настолько, что способны лишь по-идиотски перед нами преклоняться. Вам повезло с вашими хранителями. Похоже, сейчас они уже преобразились достаточно, чтобы стать для вас подходящими спутниками. А что касается людей, с которыми мы встретимся в других краях… Они совершенно не такие, как те, с кем вы знакомы. Они захотят вас уничтожить. Они даже не будут вас приветствовать. Они никогда не испытывали перед драконами благоговения — только трепет, основанный на ужасе. Страх будет двигать ими и толкать их на убийство. И они действительно в состоянии вас погубить. Не считайте их жалкими или глупыми. Они хитры и коварны и пойдут на все ради того, чтобы заполучить дракона.
И Тинталья обвела гневным взглядом собравшихся, как будто они проявили несогласие. А потом заговорила снова, и собственные слова лазурной драконицы подогревали ее ярость.
— Можете затаиться в Кельсингре и прятаться от них. Но чем дольше вы будете здесь отсиживаться, тем сильнее люди станут вам сопротивляться. Вы не сумеете поставить их на место, и в конце концов вам придется сопротивляться и защищаться. Люди обнаружат укрытия, которые нам необходимы, и раскроют наши тайны. Они доберутся до берега гнездовий и увидят пласты глины, которые требуются нам для создания коконов! Они их разыщут и построят там вражеские укрепления. Хотите выжидать до тех пор, пока вам уже нельзя будет с ними не воевать? Узреть собственными глазами, как люди придут и разграбят наши гнезда, уничтожая невылупившихся малышей?
Ее окрас стал ярче. Синтара поняла, что у старшей драконицы заработали ядовитые железы.
Меркор негромко поинтересовался:
— Но как насчет наших хранителей, новых Старших? Если мы возьмем их с собой в сражение, то не будут ли другие люди пытаться убить их?
Наивность Меркора изумила Тинталью.
— Разумеется, будут! И скорее всего, они начнут именно с них. А еще ваши Старшие более уязвимы не только для их оружия, но и для нашего яда. Нам нужно все хорошенько продумать и действовать согласованно. Один дракон, атакующий город, может делать все что угодно. Но если мы полетим сражаться вместе, то надо учитывать направление ветра и заранее обдумать, что именно следует разрушить. И конечно, позаботиться о том, чтобы яд дракона не отлетел назад — на Старшего. Слушайте меня! Если вы понесете своих хранителей в бой, вам следует о них заботиться, и тогда они уцелеют. — Тинталья помолчала и задумчиво продолжила: — Однако хранители будут полезны в схватке с врагами. Если вы окажетесь на земле, они станут биться рядом с вами. Когда ваше внимание направлено на одного противника, они смогут заметить позади вас другого и вовремя предупредить. Старшие способны убивать недругов только по одному, но они отважны, — изрекла Тинталья и добавила: — Порой милосерднее взять их с собой, а не бросать на произвол судьбы. Если вы не вернетесь, они начнут горевать, а потом умрут от тоски. — Она направилась к Серебряному колодцу. И, уже опуская голову, чтобы начать пить, промолвила: — Принимайте решение сообща.

— Драконы вылетают на рассвете, — заявил Лефтрин. Они с Элис стояли у фальшборта Смоляного: пили чай и смотрели на вечно беспокойную реку. — Думаю, и нам тоже надо отплывать завтра.
Она изумленно посмотрела на него:
— Завтра?
Капитан кивнул:
— Милая, Рэйн отправил своего последнего голубя, но подобные новости нельзя доверять птичьим крылышкам. Кроме того, почтовик, по-моему, плохо обучен: когда Рэйн его выпустил, тот начал метаться туда и обратно. Так что ждать смысла нет. Когда вылетят драконы, Смоляному тоже надо будет отправляться в путь. Все драконы утверждают, что месть — их личное дело, но Калсида вполне способна счесть это ударом со стороны Удачного и Дождевых чащоб. Нам необходимо добраться до Кассарика и предупредить горожан, чтобы они оттуда уже разослали вести дальше. Торговцам важно приготовиться к тому, что может произойти.
Солнце садилось, завершая день, который потряс жизнь Элис до самого основания. Еще накануне все было так просто: ночью она снова спала в объятиях Лефтрина, днем исследовала поразительный древний город, а впереди ее ждало заманчивое будущее. А потом прилетел Айсфир, как драконы былых времен, и все переменилось. Он обвинил людей в предательстве и призвал к мщению, и его слова пали на благодатную почву. Элис готова была признать, что им и впрямь необходимо действовать, но ужаснулась тому, как быстро драконы решили разрушить Калсиду. Ибо таково было их намерение, которое они объявили во всеуслышание. Элис и Лефтрин подозревали, что Тинталья и раньше твердила сородичам о необходимости войны, пока Рапскаль старался расшевелить хранителей. А сами хранители тоже хороши! С каким энтузиазмом эти желторотые юнцы ухватились за возможность лететь на войну! Они наперегонки помчались в арсенал, чтобы выбирать оружие и боевые цвета, а затем принялись рьяно чистить мечи. Сильве умоляла Элис прийти и помочь им разобраться с драконьей сбруей и прочими доспехами. И Элис согласилась, прихватив альбом для эскизов, где зарисовывала древние фрески. С помощью карандашных набросков она показала хранителям, как раньше экипировали боевых драконов. Элис разрывалась между интересом ученого и страхом. Материалы ее исследований уже воплощались в жизнь, и ей казалось, что Кельсингра обрела своих хозяев. Но с другой стороны, Элис мучила тревога, что она сама помогает юным Старшим отправиться туда, где они будут рисковать жизнью.
И убивать.
Она ничего не понимала. Когда хранители изменились настолько, что стали способны на подобные поступки? Осознают ли они, на что идут? И тут на Элис внезапно нахлынули ее собственные воспоминания о вторжении калсидийцев в Удачный. Она снова ощутила вонь гари от сожженных складов, витавшую в воздухе после атак и грабежей. Сестра ее матери со всей семьей погибла во время первого нападения: их убили ночью, сонных, не пощадили никого, даже младшую дочку — девочку трех лет. Позже Элис вместе с матерью забрали их тела. Они привезли трупы на телеге к себе домой, чтобы обмыть и приготовить к погребению…
— Элис, что ты думаешь насчет завтрашнего отплытия?
Лефтрин взял ее за руку и чуть потянул, чтобы заставить встретиться с ним взглядом. Она слишком долго задумчиво молчала. Капитан испугался, что она снова ушла в свои почерпнутые из камней воспоминания. Элис не стала говорить ему, что оказалась в еще более мрачном закоулке своей памяти.
— Драконы правы. Старая поговорка не ошибается: «Рано или поздно, но война с Калсидой непременно начнется». Там другого просто не знают. И лучше уж мы сами отправимся воевать, чем они вторгнутся к нам. А отплыть завтра — не проблема, милый. Мне особо собирать нечего. В последние дни я проводила на Смоляном так много времени, что почти все мои вещи уже находятся у тебя в каюте.
— У нас в каюте, — уточнил он с улыбкой. — Теперь это наш дом. Жаль, что не могу обещать тебе приятное плавание. Команда установит на палубе навесы. Больше половины рабов решили начать новую жизнь здесь, а остальные захотели вернуться в Трехог. Даже с учетом того, что часть людей останется, на камбузе постоянно будет тесно. Хорошо, что хотя бы погода стала теплее. Половине наших пассажиров придется спать на палубе. Боюсь, милая, тебе придется нелегко.
— Не беспокойся, я это переживу. У меня будет возможность уйти в каюту и немного побыть с тобой, а с остальным я как-нибудь справлюсь. И я буду рада снова путешествовать со Смоляным. Он покажет этим так называемым несокрушимым, как ходит по реке настоящий живой корабль.
Элис ласково провела ладонью по фальшборту, словно поглаживая дракона. Лефтрин изумленно покачал головой, ощутив, как по его кораблю прошла сладкая дрожь. Ее рука неподвижно замерла, и она уже тише добавила:
— Но меня не радует необходимость снова видеть Геста. Я понимаю, что через это придется пройти — и мне, и тебе. Дай мне слово прямо сейчас, что не позволишь ему спровоцировать тебя на рукоприкладство.
— Меня? С моим-то мягким характером?
Она прихватила его за рукав и чуть встряхнула:
— Я не дразню тебя, Лефтрин. Заносчивость этого человека не знает границ. Что бы другие ни говорили и ни делали, Гест видит вокруг только то, что имеет отношение к нему самому, и то, чего ему хочется. Ты не знаешь, на что он на самом деле способен. В любой ситуации он находит способ повернуть все к собственной выгоде, извлечь преимущество для себя лично. В жизни не встречала такого махрового эгоиста.
— Ну… — Лефтрин замялся, и Элис почувствовала нарастающее беспокойство. Он встретился с ней взглядом, чуть задумался и быстро сказал: — Что касается перевозки Геста, то эта проблема, возможно, перед нами и не встанет.
— Что? Хранители ведь не предложили ему убежище? С кем он разговаривал? Их надо предостеречь! Этот человек любую ложь способен сделать правдоподобной! А Седрик знает, что Гест намерен здесь остаться?
От страха ее даже затошнило.
— Все совсем не так, милая. По правде говоря, я даже не знал, как тебе об этом сказать. Содержанием пленных занимался Харрикин. Он постоянно держал у дверей по крайней мере двух охранников. Он разрешил выводить нескольких пленников на прогулки под пристальным надзором хранителей, но велел не спускать глаз с калсидийских охотников и с торговца Кандрала.
Она кивала, хмуря брови:
— А как насчет Геста?
Лефтрин вздохнул, явно обеспокоенный тем известием, которое ему предстояло сообщить Элис.
— Гест исчез, — выпалил он и тут же поспешно добавил: — Когда они сегодня вечером пересчитывали пленников, то его нигде не обнаружили. Как выяснилось, последним Геста видел Дэвви. Вернее, не совсем так. Он разрешил ему подняться на башню и посмотреть в окна. Седрик и Карсон ручаются, что видели его на второй площадке. Эти двое признались, что там произошла ссора, перешедшая в драку, но клянутся, что оставили Геста на лестнице и вышли как раз в тот момент, когда на площадь садился Айсфир. Охранники со своих постов не уходили, но они отвлеклись. Гест мог спуститься по лестнице, зайти в купальни, спрятаться, а потом сбежать, пока все слушали, как Рапскаль ораторствует. В общем, как бы то ни было, Гест исчез.
Элис стало совсем худо. Гест на свободе в городе, небось, разыскивает сокровища! Гест в Кельсингре — она может завернуть за угол во время прогулки и неожиданно с ним столкнуться. Бедная женщина ощутила леденящий страх. А потом внезапно одумалась и улыбнулась Лефтрину.
— Он наверняка отправился охотиться за сокровищами Старших в надежде набить себе карманы. Очень скоро Гест убедится в том, что запасы съестного имеются только у нас. А если он каким-то образом узнал, что корабль отплывет завтра, то захочет на нем оказаться. Сомневаюсь, чтобы Гест Финбок пожелал задержаться в Кельсингре дольше необходимого. — Элис перевела дыхание и выпрямилась. — Рано или поздно я сяду напротив него и добьюсь того, что мне нужно. А до той поры я о нем думать не стану.
— Тогда и я тоже, — пообещал капитан, притягивая ее к себе. А потом он посмотрел на солнце и вздохнул. — Иди и собери свои вещи. Мне придется остаться здесь. Команда сегодня загружает припасы. Пассажиров нам приведут завтра утром.

Когда Тимара открыла дверь своей комнаты, то увидела Рапскаля. Юноша сидел на краю кровати и дожидался ее. Она застыла на пороге. Свет из длинного коридора лился в спальню. Тимара насторожилась — и одновременно почувствовала досаду: ну почему жизнь повернулась так, что она не может доверять старому другу?
Девушка осторожно вошла в комнату.
— Разве ты не должен сейчас спать? — спросила она напряженным тоном.
— Я хотел увидеться с тобой до того, как утром отправлюсь в путь. Не знаю, сколько я буду отсутствовать. И вернусь ли обратно. Я подумал, что мы могли бы провести последнюю ночь вместе. Никаких обязательств с твоей стороны — просто последняя ночь.
Тимара недоуменно уставилась на Рапскаля. Он очень возмужал за последнее время. Длинные шелковистые волосы, скрепленные ремешком, были расчесаны и красиво блестели. Теперь пряди не закрывали лицо Рапскаля, и он казался гораздо старше своего возраста. Этот человек уже не напоминал ей того бесшабашного мальчишку, который решился однажды изменить свою жизнь. Его челюсти стали мощнее, лоб выше, а щеки утратили юношескую пухлость. Хеби покрыла тело хранителя красной чешуей под цвет своей собственной, однако его чешуйки были мелкими и упругими, как у маленькой рыбки. Темно-золотая туника с вкраплениями коричневого туго обтягивала широкие плечи. Девушка невольно залюбовалась мускулами Рапскаля: в отличие от остальных хранителей, которые приобретали силу исключительно в повседневных трудах, он специально тренировал свое тело.
Рапскаль устремил на Тимару взор сияющих синих глаз.
Она покраснела. На его губах расцвела улыбка. Он поднял руку и поманил ее пальцем.
— Нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты ушел из моей комнаты, Теллатор.
— Тимара, пожалуйста, не сердись! Я знаю, что проявил излишнюю резкость, заставив тебя спуститься в колодец. Но это было необходимо. Ну подумай сама, что бы случилось, если бы я не настоял. Дело ведь не только в том, что ты нашла для нас Серебро. Ты обрела себя. Ты заново поняла, кем должна быть, какой храброй ты оказалась…
— Прекрати! — отрезала Тимара и взяла мешочек, лежавший на туалетном столике. Она открыла его и достала оттуда ожерелье с лунной подвеской, которое засветилось при ее прикосновении. — Тебе стоит забрать его с собой.
— Но это же твое украшение!
— Оно никогда не было моим. Мне это ожерелье не нужно. Я не Амаринда и не собираюсь жить ее жизнью.
Рапскаль не сдвинулся с места:
— Тебе не обязательно быть Амариндой ради меня. Я действительно любил Тимару — и полюбил ее задолго до того, когда узнал, что в прошлом встретил свою единственную Амаринду.
Тимара пересекла комнату и протянула ожерелье Рапскалю. Он не пожелал взять у нее украшение, и тогда девушка швырнула подвеску ему на колени. Он поймал Тимару за запястье. Она не стала вырываться, но произнесла:
— Если ты немедленно меня не отпустишь, я отвешу тебе пощечину.
Он насмешливо фыркнул:
— Ну что ж, рискни! Только у тебя все равно ничего не выйдет.
Он выпустил ее руку, и Тимара шагнула прочь.
— Ты не Рапскаль, — проговорила она, досадуя на то, что у нее срывается голос. — Рапскаль ни за что бы не стал так себя вести. Да, Рапскаль порой казался странным и легкомысленным, но при этом он отличался прямотой и порядочностью. И я его любила. А ты мне безразличен.
Юноша пристально посмотрел на нее.
— Я всегда был Рапскалем, — отчеканил он.
— Возможно. Но теперь ты стал кем-то другим. Рапскаль никогда не разговаривал со мной подобным тоном. Ему бы и в голову не пришло прибегать к обману и принуждению, манипулируя эмоциями…
— Люди меняются, — перебил он ее.
Тимара ничего не ответила. У нее к глазам подступали слезы, но она не желала плакать в присутствии Теллатора. Рапскаль понял бы, что она оплакивает потерю друга. Теллатор увидит в этом обычную женскую слабость. У Тимары оборвалось сердце, когда она поняла, что в ней достаточно от Амаринды: ведь она уже может предугадать, как именно он будет реагировать на ее слезы.
— Ошибаешься. Рапскаль впустил тебя в свою душу — и ты впитал его сущность. Но если бы он не прикасался к тому камню, то никогда не стал бы тобой. Он бы вырос и изменился, но…
— Ну и чушь! — Молодой человек захохотал. — Ты намекаешь на то, что мне следовало расти и изменяться лишь так, как хотелось бы тебе? Я что — цветок в горшке, который можно подрезать по своему вкусу? Тебе хотелось бы полностью меня контролировать и диктовать свои условия? А где справедливость? Что за любовь у тебя ко мне, раз она требует, чтобы я навсегда оставался Рапскалем? Если бы ты сама не ухаживала за драконом, то никогда не стала бы такой, какая ты сейчас. Значит ли это, что изменения не пошли тебе на пользу? А ты могла бы вернуться назад — к той прежней Тимаре, которой была в день нашего отбытия из Кассарика?
— Нет, — признала она с судорожным вздохом.
Его слова были похожи на камнепад. Рапскаль сыпал доводами, выстраивая свою логику с такой стремительностью, что к тому моменту, когда девушка находила противоречие в одной его мысли, он уже успевал опередить ее и наслаждался своей правотой, высказывая следующую.
— Я бы все отдала за то, чтобы поговорить с тем Рапскалем, который вместе со мной пришел сюда из Трехога! — выпалила она. — Мне хотелось бы обнять его в последний раз! Сейчас я поняла, что больше никогда его не увижу, независимо от того, вернешься ты или нет.
Он раскрыл объятия:
— Я здесь, Тимара, и я с тобой. Но ты отказываешься расти. Ты мечтаешь остаться той девчонкой, что шныряла в кронах деревьев и строго подчинялась правилам, которые ей диктовал отец. Твои родители принимали за тебя все решения, а когда ты оказалась одна, далеко от папы с мамой, ты все равно не можешь сама нести за себя ответственность. Ты боишься любых перемен, Тимара. Однако то, что не изменяется, умирает. И даже после смерти этот процесс не прекращается. Но ты требуешь невозможного. А если ты и дальше будешь такой упрямой, то мне тебя не переубедить. Твои друзья вырастут, а ты будешь коротать время в своем жалком прошлом. С тобой это уже происходит: ты всегда в сторонке, держишься особняком. Почему, Тимара? Неужели ты предпочитаешь одиночество? Ты возмущалась тем, как к тебе относится Джерд, но чего еще ты могла ожидать? Она приняла новую жизнь. А ты — нет.
Противные, болезненные слезы все-таки пролились. Тимара знала, что он искажает факты и говорит неправду, но чувствовала себя оскорбленной. Зачем он ранит ее? Девушка слабо махнула рукой и решила больше не спорить с Теллатором. Это же абсолютно бесполезно.
— Ты его утопил! — прошептала Тимара тихо и яростно. — Ты затащил моего друга Рапскаля в омут и утопил.
Юноша укоризненно покачал головой, и взгляд его стал жестким.
— Тебе хотелось бы, чтобы я вечно был глупым и юным, да? Трещал бы, как безмозглая белка, держал тебя за ручку, бегал с тобой по берегу реки и никогда не думал о тебе как о женщине, а о себе — как о мужчине? Нет, мне это не нужно! Все меняется. Остальные хранители начинают уважать меня и моего дракона. Прислушайся к себе, Тимара! Чтобы добиться твоей любви, я должен остаться смешным идиотом Рапскалем, хранителем глупой пузатой Хеби. Этого ты хочешь, да?
Его голос буквально втаптывал Тимару в землю.
— Я имела в виду совсем другое! — пролепетала она. — Ты все искажаешь.
— Нет. Я просто заставляю тебя видеть вещи такими, какие они есть. Тебе нужна любовь придурковатого мальчишки, неумехи, мишени для шуток? Или любовь мужчины, умелого человека, способного тебя защитить и прокормить?
Тимара замотала головой, ощущая себя беспомощной перед его напором:
— Прекрати оскорблять Рапскаля! — Казалось, она умоляет чужака, чтобы он перестал высмеивать ее друга. Пусть все скорее закончится! Тимаре безумно хотелось, чтобы он ушел, но еще сильнее ей хотелось, чтобы этой отвратительной, никчемной ссоры, о которой она не сможет забыть до конца своих дней, никогда не было. К ней вдруг пришло понимание — ясное, как небо в безоблачный день. — На самом деле ты не пытаешься меня ни в чем убедить. Ты даже не пытаешься уговорить меня быть Амариндой и не добиваешься, чтобы я сегодня с тобой переспала. Ты просто стараешься сделать мне больно. А знаешь почему? Потому что я не позволила тебе собой управлять. Тот Рапскаль, которого я любила, никогда не стал бы вытворять подобное — ни со мной, ни с кем-то другим.
Его лицо изменилось — и перед Тимарой на миг возник прежний Рапскаль. А потом очертания его скул заострились, взгляд стал насмешливым, и девушке показалось, что это была очередная уловка. Рапскаль исчез навсегда. Незнакомый мужчина резко встал. Забытое им ожерелье с лунным ликом упало на пол.
— Я заглянул к тебе попрощаться, — заявил он. — Если бы мне была нужна женщина, которая не откажет, я бы выбрал Джерд. Она, несомненно, охотно бы согласилась. Я надеялся, что ты примешь свою судьбу, Тимара, и превратишься в женщину, достойную такого мужчины, как я. Ладно, будь по-твоему. Прощай. Я покидаю эту комнату и тебя, а завтра я покину Кельсингру. А если я не вернусь… Уверен, ты не будешь жалеть, что упустила свой последний шанс и решила поиграть в глупую детскую игру. Я не могу тратить на тебя время. Завтра я улетаю, чтобы возглавить драконов, отправляющихся мстить Калсиде. Мы положим конец охоте на драконов, которую позволили себе затеять люди. Но непохоже, чтобы тебя особенно волновали наши проблемы.
Ледяная река его слов обрушилась на Тимару и потопила девушку в едком осуждении. Тимара молча указала ему на дверь. Слезы текли у нее по щекам, и она с трудом подавляла рыдания, которые так и рвались из горла. Он прошествовал к двери, а она последовала за ним, на два шага сзади, оставаясь вне пределов его досягаемости. «Я его боюсь», — подумала Тимара, и эта мысль подсказала ей, что любовь, которую она питала к порывистому, легкомысленному, мягкому и внимательному Рапскалю, осталась в прошлом.
В коридоре он обернулся. Его глаза — два драгоценных камня — гневно сверкали на лице.
— И вот еще что… — холодно начал он.
Но она быстро захлопнула дверь у него перед носом. Тихо села на стульчик перед туалетным столиком. Посмотрела в зеркало на себя — крылатую Старшую Тимару.
А потом дала волю слезам.

— «На рассвете»! — фыркнула Тимара. — По-моему, драконы хотели сказать: «Когда мы проснемся и когда нам заблагорассудится».
— Им необходимо солнце, — попытался оправдать их опоздание Татс. — И драконам важно выпить как можно больше Серебра. Тогда они смогут лететь быстрее и дольше.
— А их яд станет более смертоносным, — добавила Тимара. — Так мне сказала Синтара. Кстати, именно Тинталья посоветовала им всем перед отлетом напиться вдоволь Серебра.
Хранители замолчали. Отряд собрался на площади, когда солнце уже приблизилось к зениту. На войну решили отправиться все драконы. Некоторые — например, Хеби, Кало и Сестикан — выбрали себе замысловатую сбрую. Другие неохотно согласились на простой ремень, которым крепилось седло всадника. А Синтара вообще отказалась от любой упряжи и даже не допускала мысли нести на себе в бой всадника. Драконица отмела предложение Тимары отправиться с ней, резко бросив: «Ты будешь только мешать!» Фенте с явным удовольствием выслушала жаркие мольбы Татса сопровождать ее, но позже решительно отказала юноше. Теперь он наблюдал за своими товарищами с нескрываемой завистью. Дэвви сидел на Кало и с ребяческим любопытством озирался по сторонам. У него на лице то появлялась, то гасла улыбка.
Рэйн тоже собрался в путь. Тинталья была великолепна в усеянной драгоценными камнями сбруе, металлические пластины которой хранители скрепили прочной проволокой. Она выбрала золотой и нежно-голубой цвета, гармонировавшие с ее темно-синей чешуей. На Рэйне были светло-голубой шлем и такого же цвета туника. Доспехов по его размерам не нашлось. Он отмахнулся со словами:
— Они все равно слишком тяжелые и только душат меня. Зато теперь во время полета Тинталья не будет пережимать меня своими когтями, а то, когда я в прошлый раз с ней путешествовал, драконица едва не перерезала меня пополам.
Однако попытка Рэйна обернуть все в шутку нисколько не утешила его жену. Малта очень не хотела его отпускать, и не только потому, что боялась. Нет, она первая выказала желание лететь в бой на лазурной королеве. Возмущение Малты тем, что сотворили с ее драконом, сильно возросло, когда ей стали известны все подробности случившегося. Кроме того, у молодой женщины накопились свои причины расквитаться с Калсидой, которые ее недавние злоключения только подкрепили.
— Мстить должна я! Я не забыла те дни, которые провела на корабле у калсидийцев, оказавшись в полной их власти. И я никогда не прощу этим мерзавцам попытку убить моего ребенка!
Однако малыш удержал ее в городе и на земле.
Джерд, напротив, не хотела воевать, но Верас на этом настояла. Тимаре было жаль девушку. С убранными под шлем волосами ее побледневшее лицо казалось странно незнакомым. Она сжимала лук, а колчан за ее спиной был наполнен охотничьими стрелами. Джерд сидела на земле рядом со своей королевой и молчала. Похоже, ее мутило от страха. Сильве стояла неподалеку: в своих облегающих доспехах юная хранительница выглядела хрупкой и изящной. Харрикин взирал на нее с открытым обожанием. А вот ему его собственный дракон отказал. Харрикин умолял Верас взять его вместо Джерд, но зеленая королева заупрямилась, а Ранкулос преисполнился ревности.
— Ты останешься здесь, — заявил он хранителю, не оставив Харрикину выбора.
Нортель летел — и радовался этому почти так же сильно, как Рапскаль.
На ступенях купальни семеро бывших рабов наблюдали за приготовлениями отряда с таким интересом, словно смотрели спектакль театра марионеток. Долгое рабство оставило на них глубокий след, повлияв в том числе и на психику. Тимара не была уверена, что эти люди до конца осознали: Смоляной действительно ушел, а они получили свободу. Очень немногие из них надели предложенные им наряды Старших. Остальные поспешно выстирали и залатали свои поношенные вещи и опять натянули на себя ветошь. Они по-прежнему держались друг друга и переговаривались по-калсидийски.
Рапскаль успевал повсюду: советовал хранителям подтянуть или ослабить ремень сбруи, спрашивал, набрал ли каждый воды и захватил ли приготовленные в дорогу продукты. Он излучал непоколебимую уверенность, что буквально разрывало Тимаре сердце. Она понимала: это Теллатор присматривает за своими воинами. Она наблюдала, как он сурово подсаживает Джерд в седло и сверлит ее глазами, пока она устраивается на Верас. Остальные хранители подражали его действиям.
Плевок заявил, что не понесет на себе никого, даже Карсона. Они тотчас поругались, а когда охотник попытался надеть на серебряного самца сбрую, тот зашипел. Вмешался Меркор.
— Это каждый дракон решает сам, — спокойно уведомил он Карсона.
Сейчас охотник стоял возле Релпды и смотрел вверх, на устроившегося на ней Седрика. К ее усаженной конусообразными заклепками сбруе были прикреплены тщательно упакованные сумки со снаряжением. Тимара подумала, что Карсон наверняка положил туда все, что только могло понадобиться Седрику. Мужчины обменялись серьезными взглядами. Карсон потянулся, дотронулся до сапога любовника, напряженно кивнул и отвернулся. Седрик судорожно сглотнул, вскинул голову и устремил взгляд вдаль. Тимара покачала головой, переживая за обоих.
— А Кейз и Бокстер летят? — спросила она у Татса.
— Да. А вот Алум — нет. Ты ведь знаешь, что Арбук обожает выкидывать всякие фокусы. Ну, теперь Арбук может вволю кувыркаться в воздухе и не беспокоиться, что хранитель будет этим недоволен. — Татс вздохнул. — Непривычно, что город почти опустеет. А ведь Смоляной увез бо́льшую часть пленных.
Тимара дотронулась до его запястья.
— Зато мы будем вместе, — напомнила она ему.
Юноша не ответил ей, следя за Фенте. Драконица выбрала солнечно-желтую сбрую, а когда Татс отрегулировал ее, мгновенно забыла о своем хранителе.
— Жаль, что мы оба не летим.
Малта тихо подошла к Татсу и Тимаре. Они молча наблюдали, как Рапскаль карабкается по ремням, свисающим со сбруи Хеби, и занимает место в седле с высокой спинкой между ее крыльями. Устроившись, он поднес к губам рог и выдул четкие звуки боевого сигнала.
— Теллатор! — Тимара тихо прорычала его имя и отвернулась от Старшего, который похитил прежнего милого парнишку.
Хеби напружинилась и вместо обычного неуклюжего взлета резко рванулась вверх, унося хранителя с собой.
В следующее мгновение Тимару и Татса обдало порывом ветра: это взмыла в воздух вся стая. От шума крыльев заложило уши. Волосы у девушки растрепались, и ее окатило острым запахом драконьего мускуса.
А спустя миг они уже одиноко стояли на затихшей площади, а яркие драконы стремительно уменьшались в безоблачном небе. Тимара заморгала и протерла глаза, которые запорошило песком.
Тишину нарушила Малта.
— Тинталья и Рэйн улетели, — констатировала молодая женщина. Малыш у нее на руках икнул, и она рассеянно похлопала его по спинке. — Никогда не думала, что будет настолько тяжело смотреть, как они нас покидают.
Она крепче прижала к себе Фрона.
Тимара как будто услышала мысль, которую Малта не высказала вслух. Сколько из них вернется назад — и когда?
— Ох, Фенте, будь осторожнее! — прошептал Татс на прощание. Он обратился к Малте: — Я даже не знаю, как далеко отсюда до Калсиды и как долго они будут туда добираться.
Малта пожала плечами:
— Никому не известно, сколько времени потребуется дракону, чтобы куда-то долететь. Хорошо хоть, что они начали путь в теплую погоду. Драконам каждый день придется охотиться, а ночью они будут отдыхать. Но на сей раз они полетят по прямой, а не вдоль реки. — Она помолчала и добавила: — Смоляной ушел сегодня утром, битком набитый пассажирами. И Тилламон отправилась с ними.
— А ты почему не поплыла домой? — полюбопытствовал Татс.
Она явно удивилась:
— Теперь мой дом здесь. Кельсингра — город Старших. Возможно, когда-нибудь я навещу Трехог или Удачный. Или, может, мои родные приедут сюда. Но Фрон будет расти среди таких, как он сам. Мой сын никогда не будет ходить под вуалью. Наше место в Кельсингре.
— И мое тоже, — признал Татс.
Тимара согласно кивнула.
Драконы сверкали в лучах весеннего солнца, пока не исчезли вдали. К Малте, Татсу и Тимаре подошел Алум. Их немногочисленная грустная компания не отрываясь смотрела на крохотных драконов. Наконец Карсон звучно откашлялся:
— Ладно. У нас есть дела. Судя по тому, что говорила Тимара, если мы не найдем способ закрывать колодец, он станет опасным в период обильного выхода Серебра. И причал тоже сам не построится. — Он на миг задумался. — Нет смысла таращиться вверх и даром тратить светлое время суток. Чем раньше мы начнем, тем быстрее закончим. А работа отвлечет нас от печальных мыслей.
— Карсон всегда найдет для нас дело, — проворчал Татс, и Тимара улыбнулась, соглашаясь с ним.

Двадцать первый день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От мастеров гильдии Голубиной почты в Трехоге — 
их коллегам в Удачном 

Приветствуем наших товарищей! 
Следуя рекомендациям мастера Керига Свитуотера, мы крайне внимательно и осторожно подошли к вопросу о Киме, бывшем смотрителе голубятни в Кассарике, и тем серьезным обвинениям, которые были выдвинуты в его адрес. 
Тщательная проверка принимаемых и отправляемых его голубятней птиц, изучение финансовой документации и выборочный перехват и исследование посланий, проходящих через руки этого смотрителя, выявили чрезвычайно много нарушений, на которые невозможно закрыть глаза. В лучшем случае они указывают на полное пренебрежение Кимом служебными обязанностями, а в худшем — на злонамеренное нарушение интересов гильдии Голубиной почты и предательство по отношению к Вольному союзу торговцев. Полная мера его проступков еще не определена. 
К настоящему времени Кима лишили всех полномочий, его голубей конфисковали, а учеников перераспределили для нового обучения правильным методам работы. Его подмастерьям сделан строгий выговор за то, что они своевременно не сообщили о нарушениях, каковые просто не могли не замечать. Возможно, некоторые работники будут исключены из гильдии или же срок их пребывания в качестве подмастерьев будет продлен. 
Есть подозрение, что подобные злостные нарушения не ограничиваются одним только Кассариком. По мере того как все связи будут прослежены, других смотрителей голубятен могут также ожидать проверки и наказания, вплоть до исключения из гильдии. Нас ждут тяжелые времена, но все-таки самое страшное позади, и, вероятно, вскоре ситуация улучшится. 

Глава 20. Решения драконов

Испытывая странную робость, Тимара достала перчатки из мешочка, в котором решила их хранить.
— Вообще-то, они мне не впору. У меня чересчур длинные когти. — При дневном свете перчатки оказались зелеными. На них не видно было следов Серебра. — Они очень мягкие. По-моему, их делали специально для нее. Для Амаринды.
— Но откуда Старшие взяли драконью шкуру? — вырвалось у Харрикина.
Тимара молча пожала плечами.
Татс осторожно предположил:
— Может, это был особый дар от умирающего дракона. Ну или от того дракона, которому выпала обязанность сожрать умершего сородича.
— Не знаю. Надо посмотреть в камнях памяти, — заметила Тимара, и внезапно ее посетила более мрачная мысль. — А если шкуру взяли у павшего врага? Вдруг какой-нибудь дракон прилетел, попытался ограбить колодец — и был побежден?
— Ты искала ответ в колоннах Амаринды? — спросил Карсон.
Она почувствовала, что краснеет:
— Да, но там не нашлось ничего, связанного с Серебром.
Они собрались вокруг колодца: не только хранители, но и бывшие рабы. Те, правда, до сих пор держались в сторонке, но уже начали интересоваться повседневными занятиями Старших. Карсон пытался втолковать калсидийцам, что если они желают, чтобы хранители делились с ними едой, то должны внести свой вклад в освоение Кельсингры. Тимара сомневалась, что они всё поняли. Однако теперь бывшие рабы выглядели менее истощенными и запуганными. Когда их просили помочь, они подчинялись, но пока ни один из них не вызвался сделать что-то добровольно. Хранители сперва поспорили, не следует ли скрывать от них Серебро и перчатки, но потом решили не тревожиться попусту. Ну кому эти люди могут выдать тайны Кельсингры?
— Тем более что мы сами еще толком не разобрались во всех этих тайнах, — самокритично добавил Карсон.
После отлета драконов Карсон объявил, что надо соорудить надежную крышку для резервуара с Серебром. Они с Харрикином принялись искать в предгорьях упавшие деревья, и им посчастливилось обнаружить ствол мощного дуба. Всем пришлось хорошенько потрудиться, чтобы распилить его и сделать плашки, из которых составили крышку колодца. Она получилась примитивной: обычный квадратный щиток, который ложился на устье. Крышка не дала бы кому-нибудь упасть в колодец, а ничего другого от нее и не требовалось. Карсон искренне надеялся, что Тимаре удастся со временем улучшить это приспособление и создать более надежную конструкцию.
И сейчас ведро Серебра, поднятого из колодца, стояло перед ней на брусчатке.
— Наверное, нужно надеть перчатки, прежде чем погрузить руки в Серебро, и… — Тимара замолчала и обвела взглядом остальных. — Никому не попадались воспоминания о том, как Старшие работали с Серебром?
— Я видел людей в серебряных перчатках, которые продолжали сиять. Но я не разглядел, что именно они делали. Они пригнулись у какой-то статуи, смотрели на пьедестал и переговаривались, когда я шел мимо, — важно произнес Алум.
Тимара стала медленно натягивать перчатку.
— А вдруг перчатки дырявые? — испугался Татс. — И Серебро просочится внутрь? Что, если мы чего-то не учитываем и это повредит Тимаре или даже убьет ее?
Девушка терпеливо ответила:
— Я их уже проверила. В воде. Внутрь не протекло ни капли.
— Но в ведре-то не вода!
— Знаю.
Тимара тем временем надела вторую зеленую перчатку. Покрутив кистями и пальцами, она ощутила, как натянулся мягкий материал. Только на мгновение она позволила себе мысль о том, что у нее на руках чужая кожа. Драконья, конечно, но разве эти создания не были разумными и мудрыми? Как она сама отнеслась бы к тому, что кто-то носит ее кожу в качестве перчаток? Она уставилась на свои руки, тряхнула головой и уверенно заявила:
— Я попробую.
Серебро лениво кружилось — а ведь к нему никто даже не прикоснулся! Оно не прекращало движения с того момента, как Карсон опустил ведро в резервуар, подтолкнул его длинной палкой, заставив накрениться, а потом осторожно вытянул обратно. Сперва он держал ведро подвешенным на веревке, чтобы лишние капли вернулись в колодец, а затем поставил емкость рядом с его устьем. Все окружили охотника, чтобы полюбоваться на тягучее магическое вещество.
— А может, оно в самом деле живое? — выпалил Татс.
Никто не стал ему отвечать. И никто ни разу не дотронулся до ведра, а вещество все равно двигалось, закручиваясь в спирали: серебряные, белые, серые… тонкие сверкающие нити… Оно шевелилось, словно перепутавшийся клубок жидких змей.
Тимара действовала аккуратно. Ей ни к чему даже крошечные брызги! Сначала девушка окунула правую руку в ведро, лишь на мгновение погрузив кончики пальцев в Серебро. Ровный слой магического вещества ярко поблескивал на ее перчатках и вдруг распался на сотни мелких капель. Тимара осторожно держала руку над ведром, а остальные просто затаили дыхание, наблюдая за происходящим.
— Ты ничего не почувствовала? — напряженно спросил Татс.
— Только тяжесть. Как от влажной перчатки.
Она пошевелила пальцами, медленно их сгибая, и капли прекратили падать. Серебро опять распределилось по перчатке. Тимара оцепенела, когда удивительное вещество стало подниматься выше, к самой краге, однако оно замерло на запястье, образовав там идеально ровную линию.
— Гм! — Карсон присел на корточки и прищурился. — Интересно, как Старшие добились такого? Чтобы Серебро остановилось, а не поднялось выше, к твоей незащищенной руке?
— Может, хватит на сегодня экспериментов? — с надеждой предположил Татс.
Тимара покачала головой:
— Отойдите подальше. Я собираюсь прикоснуться к деревянной поверхности.
Когда она выпрямилась, а потом сделала два шага к крышке для колодца, кольцо зрителей переместилось вместе с ней. Тимара поворачивала руку ладонью то вниз, то вверх, чтобы сохранять на ней ровный слой Серебра.
— Ты вспомнила, как с ним обращаться? — осведомился Карсон.
— Не знаю, — ответила она. — Но у меня такое чувство, что действовать надо именно так. Чтобы не дать ему стекать каплями.
Девушка присела рядом с крышкой для колодца и приложила к ней свою нагруженную Серебром перчатку.
— Что теперь? — произнесла она вслух. Но прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, Тимара провела рукой по грубой доске и пояснила: — Я на нее надавливаю, стараюсь сделать ровной.
Воцарилась тишина. Серебро перетекло на дерево, и вскоре перчатка стала просто зеленой драконьей шкурой. Тимара убрала руку, и Серебро какое-то время оставалось гладкой пленкой на древесине, однако это продолжалось очень недолго. Вскоре оно собралось на доске крошечными шариками.
— Слишком сложно, — проворчал Татс.
Тимара нахмурилась и продолжила эксперимент. Серебро опять послушно покрыло неоструганную доску. Девушка с замиранием сердца наблюдала, как магическое вещество собирается крошечными росинками.
— Почему оно так делает?
— Никто не говорил Серебру, чтобы оно этого не делало, — заметил Алум.
Тимара пристально посмотрела на него и вновь провела кончиками пальцев по древесине:
— Стань плоским, стань гладким.
Сияющее вещество разбежалось от ее пальцев и закружилось странными узорами. На мгновение оно распределилось по доске ровной пленкой, а потом превратилось в пузырьки. Харрикин пригнулся у нее за спиной.
— Можно мне попробовать? — спросил он хрипло. — Второй перчаткой?
— Ты что-то вспомнил? — Вопрос Карсона прозвучал почти резко.
— Может, тут как с драконами? Вдруг Серебру нельзя приказывать? Наверное, его надо уговаривать.
Тимара протянула юноше свободную руку. Харрикин бережно стянул вторую перчатку и надел ее. Она плохо подошла к его крупной ладони и смотрелась неуклюже. Харрикин смущенно покосился на остальных и сделал над собой заметное усилие.
— Пожалуйста, стань гладким и ровным. Передай свою красоту дереву. Сияй и светись. Сделайся прочным и гладким — гладким, как поверхность спокойного озера, и прочным, как закаленный металл.
Пальцы Харрикина неловко прошлись по дереву, и Серебро его послушалось: на доске появились неровные полоски, узенькие и отполированные. В тех местах, до которых он не дотрагивался, Серебро заметалось, собралось шариками, заплясало на поверхности, как-то нервно и неуверенно.
— Давай еще раз, — предложил Карсон едва слышным шепотом.
Алум недовольно посмотрел на крышку:
— Видишь, какие они узкие! Понадобится целая вечность, чтобы…
— Молчи! — оборвал его Карсон. — Не подсказывай Серебру ничего такого, чего мы от него не хотим.
Он уставился на пляшущие шарики, словно на дичь, которую выслеживал.
— Передай свою красоту дереву, передай ему свою сверкающую прочность! — Харрикин покраснел, но упрямо продолжил: — Уподобься сверкающему, блестящему озеру. Будь как блестящая, прекрасная, спокойная вода. Пожалуйста, стань таким. Покажи мне, что ты способно сотворить, передай часть своей красоты чудесному, славному дереву.
Он внезапно вскинул глаза, глядя на хранителей с отчаянием. За его неловкими пальцами следовала тонкая отполированная полоска.
— Ты похоже на мерцающую лунную дорожку на неподвижной глади пруда, — подсказала Тимара.
Харрикин отрывисто кивнул.
— Пусть твоя красота на этом дереве станет похожа на мерцающую лунную дорожку на неподвижном пруду, — сказал он Серебру, и к первой узкой полоске присоединилась вторая.
— Дивная сила расплавленного железа, бегущая кипящим ручьем, — пробормотал Карсон.
Харрикин проговорил:
— Придай дереву свою дивную прочность — будь ровной струей расплавленного железа, льющегося потоком.
— Я тоже придумал, — выдохнул Алум. — Красота распущенных женских волос, струящихся водопадом по обнаженной спине на глазах у влюбленного.
— Тебе повезло, что здесь нет Лефтрина, — проворчал Карсон.
Под бледно-зеленой чешуей Алума вспыхнул румянец.
Нить за нитью, комплимент за комплиментом — хранители уговаривали Серебро слиться с деревом. Когда последняя пляшущая капелька успокоилась, Харрикин устало тряхнул головой. Он стянул перчатку и вручил ее Тимаре, и та осторожно приняла ее. Юноша встал, потягиваясь, и со вздохом произнес:
— Алум прав. Смотрите, как долго пришлось уговаривать горсточку Серебра соединиться с деревом. Вот оно — полоска шириной с палец! На крышку для колодца уйдет много дней!
— Верно, — задумчиво согласился Карсон.
— Но, похоже, если мы это сделаем, она прослужит сто лет, — добавил Татс.
Тимара обвела взглядом город:
— Как же Старшим такое удалось? Как они построили Кельсингру?
— Постепенно, — ответил Карсон. — И Старшие использовали не только магию. — Он немного подумал и добавил: — Вряд ли они прибегали к магии для того, чтобы просто облегчить или ускорить себе работу. Подозреваю, что они применяли ее, когда хотели сделать нечто особенное. Тогда все труды того стоили. — Он поскреб подбородок. — Теперь ясно, что нам еще многому предстоит научиться.

Малта оторвалась от созерцания пустых грядок. Сквозь стеклянную крышу было видно, что солнце начало склоняться к горизонту. Еще день прошел — и не принес никаких известий о драконах или о ком-то из хранителей. Сколько раз она прекращала работу и делала перерыв, чтобы посмотреть на небо? Из оранжереи на крыше было прекрасно видно все вокруг, однако драконы в небе не появлялись.
— Извини, — проговорил Алум, закрывая за собой стеклянную дверь. — Я не помешаю?
— Нет, — ответила Малта. — Только разговаривать надо тихо. Фрон спит.
Она кивком указала на малыша. Малта расстелила одно из одеяний Старших на скамейке оранжереи и уложила сынишку на мягкую ткань. За последнее время Фрон очень изменился. Нет, он не стал тем пухленьким розовым младенчиком, которого она когда-то мечтала качать, зато превратился в совершенно здорового ребенка Старших. Влияние Тинтальи на нем выражалось даже заметнее, чем на ней самой или на Рэйне. Чешуя Фрона сверкала синим, как и его глазки. Формы тельца малыша были не округлыми, а обтекаемыми, но мать это не огорчало. Его щечки округлились, он крепко спал, с аппетитом ел и, присосавшись к груди, устремлял на нее доверчивый взгляд. С каждым днем сынишка немного подрастал — и она жалела, что его отца нет сейчас рядом с ними.
Высокий юноша неуверенно подошел к Малте и пристроился на краю грядки.
— А я думал, у нас нет семян для посадки.
Алум смотрел на землю, которую Малта старательно взрыхлила.
— Ты прав, — согласилась она. — Но весной в Удачном мы всегда делали эту работу. Мы рыхлили землю на грядках, перед тем как посадить семена или рассаду.
Алум чуть наклонил голову:
— Но ты ведь из старинного торгового семейства. Разве у вас не было слуг?
— Были, — улыбнулась Малта. — Но я помню, что моя бабушка много времени проводила в собственных теплицах. А когда я подросла, у нас больше не осталось слуг, и мы выращивали не цветы, а овощи. Однако тогда я всячески пыталась отлынивать от любой черной работы: я ужасно боялась испортить руки и не могла понять, как это бабушке могло нравиться копаться в земле. Теперь я, наверное, стала лучше ее понимать. И потому готовлю грядки, хоть у нас и нет для них семян.
Алум рассеянно поворошил землю серебристо-зеленой рукой с длинными пальцами.
— А я считал, что все торговцы богатые.
— Некоторые действительно весьма состоятельны, другие — не слишком. Но богатство не означает безделье. Посмотри на Лефтрина. Или на Скелли.
Малта подозревала, что знает, ради чего Алум ее искал. И постаралась плавно сменить тему разговора.
— Это точно, — кивнул юноша. — Скелли усердно трудится. Вот уже много лет она идет к своей мечте. К тому, чтобы принять семейное дело, управлять живым кораблем, когда Лефтрин… когда Смоляной ему станет не нужен.
— Когда Лефтрин умрет, — спокойно уточнила Малта, — а если умрет он на палубе своего баркаса, то все, что капитан знал про реку и про Смоляного, вернется к живому кораблю. И очень важно, Алум, чтобы рядом оказался человек, который готов стать новым капитаном и искренне этого желает.
— Точно, — негромко отозвался Алум. — Мы это однажды обсуждали.
Он замолчал.
Малта ждала. Сейчас парень начнет изливать перед ней душу.
— Скелли пообещала, что когда будет в Трехоге, то встретится со своими родителями. Она собирается сказать им, что Лефтрин с Элис хотят пожениться и, возможно, заведут ребенка, и тогда она не будет его наследницей. И она попробует разорвать помолвку с Рофом — с тем типом, за которого родители собрались выдать ее замуж. Скелли считает, что Роф не захочет на ней жениться, если не будет уверен, что она унаследует корабль.
— И что тогда? — мягко подтолкнула собеседника Малта, когда он умолк.
— Тогда Скелли вернется сюда, ко мне, — неуверенно пробормотал юноша.
— А потом?
— А вот дальше начинается самое сложное. Я — Старший. Ранкулос твердит, что я буду жить очень-очень долго. Может, несколько сотен лет.
— В отличие от Скелли, — безжалостно резюмировала Малта.
— Да. Если только Арбук не сделает Старшей и ее тоже. Такое ведь возможно, правда? У Тинтальи есть и ты, и Рэйн, а теперь еще и Фрон. В общем, если бы мой дракон захотел, он мог бы превратить Скелли в Старшую. Тогда мы бы не расставались и долго жили вместе…
— Вероятно, подобное возможно, хотя, честно говоря, я сама до сих пор не разобралась с этими превращениями. Но я так понимаю, что сначала дракон должен захотеть это сделать. — Она внимательно посмотрела на Алума и добавила: — И Скелли тоже должна искренне желать стать Старшей.
— Скелли говорит, что тогда у нее будет такое чувство, будто она предала Смоляного. Дескать, живой корабль и есть ее дракон.
Малта догадалась, о чем Алум собирается ее попросить, и не удивилась, когда он произнес:
— Ты родом из семьи, где тоже есть живой корабль, однако выбрала Рэйна, а не корабль. Теперь ты с Рэйном и с Тинтальей. Ты не могла бы поговорить со Скелли? Ведь нет ничего плохого в том, чтобы сделать выбор в пользу собственного счастья! Я думаю, ее можно убедить…
Как он серьезен! Устремленные на нее глаза были полны надежды, и Малте страшно не хотелось разочаровывать юношу. И тем не менее…
— Все не так просто, Алум. Например, у меня не возникло тесной связи с нашим семейным кораблем. Если честно, Проказница меня мало интересовала. Я считала, что ее унаследует моя тетка или брат…
— Но Сельден тоже стал Старшим Тинтальи. И Скелли как-то раз упомянула, что Альтия выбрала Совершенного, а не семейный корабль. Значит, не всегда бывает так, что торговец с живого корабля остается именно с ним!
Малта вздохнула:
— Ах, Алум! Некоторых из нас не особенно-то спрашивали, что мы «выбираем». Тинталья даже не поинтересовалась у меня или у Рэйна, хотим ли мы стать ее Старшими. Она просто взяла и изменила нас. И мой старший брат Уинтроу не хотел, чтобы между ним и кораблем возникла магическая связь. Однако это произошло, и мне кажется, что теперь он ни о чем не жалеет.
Когда Малта вспомнила о братьях, у нее заныло сердце. Уинтроу давно перебрался на Пиратские острова и теперь редко наведывался в Удачный. А Сельден уехал… одна только Са знает куда. Их мать тоскует в Удачном. И все по прихоти драконов и живых кораблей. Как же мало на жизненном пути Малты определялось ее собственным выбором. Возможно, ее судьба была предрешена еще очень давно…
А сейчас они с Рэйном снова разлучены — волей своего дракона.
Молодая женщина посмотрела на Алума и сказала:
— Иной раз жизнь поворачивается так, что ты и предположить не мог. Но в любом случае столь важное решение — мудрое или глупое, продуманное или импульсивное — должна принимать сама Скелли. Вот так-то, Алум.
Он уставился на свою руку. Она была изящной, и ее покрывала такая же серебристо-зеленая чешуя, какая была у его дракона. Юноша запустил пальцы в разрыхленную землю и произнес:
— Скелли до сих пор мечтает о том, чтобы стать капитаном Смоляного. Она любит корабль и говорит, что, если у Лефтрина не будет детей или если он умрет раньше, чем наследник будет готов принять командование, она захочет занять место дяди. — Юноша смущенно поежился. — Я спросил, нельзя ли ей быть Старшей и капитаном одновременно, а она заявила…
— …Что Смоляной будет очень этим недоволен. И Арбук тоже. Так? — Когда он неохотно кивнул, Малта тихо добавила: — Драконы в любом облике — ревнивые создания, Алум. Ты вручил свою жизнь дракону и тем самым отказался от многих возможностей…
— Но Арбук того стоит! — горячо выпалил он, перебив Малту.
— Не сомневаюсь, — подтвердила она и неумолимо продолжила: — А Скелли может сказать то же самое про Смоляного. Ты бы оставил Арбука, чтобы последовать за Скелли и путешествовать вместе с ней?
По выражению лица Алума было видно, что он никогда даже не задумывался ни о чем подобном.
— Не торопи ее, — посоветовала Малта. — Ты же знаешь, что впереди у тебя целая долгая жизнь. Сотни лет, Алум. Так что наберись терпения. Прислушайся к себе… И представь следующее: а вдруг Скелли станет ради тебя Старшей, а лет через десять вы разлюбите друг друга? И что тогда? Ведь у нее пути назад уже не будет. Не дави на Скелли, не отрывай девушку от всего, что у нее есть, ради своей собственной мечты, Алум.
Он плотно сжал губы, а во взгляде его появилась странная печаль. Теперь Алум напомнил ей обиженного ребенка. Малта постаралась не сожалеть о своих резких словах. Она должна была его предупредить.
— Конечно же, ты права, королева, — глухо проговорил Алум. — Я боялся с тобой советоваться, хоть и не понимал почему. А сейчас мне все ясно. Я хотел узнать, можно ли мне обратиться к своему дракону, когда тот вернется, и попросить его об услуге… Ну, чтобы он изменил Скелли. И еще мне нужно было выяснить кое-что насчет Старших… Вдруг тебе обидно делить Тинталью с другим человеком? — Алум покачал головой, укоряя самого себя. — Это не мне выбирать, да?
Малта кивнула.
Юноша встал и низко ей поклонился. Малта едва не сказала ему, что никакая она не королева, но решила, что лучше не спорить. Если Алуму так спокойнее, нет ничего плохого в том, что он считает ее столь важной персоной. Парень уже собрался уходить, но вдруг остановился и полез в поясной кошель.
— Мы с Карсоном добрались до холмов. Там уже вовсю бушует весна. Я ничего подобного в жизни не видел. Земля сухая, и повсюду растет трава. Мне казалось, что, проведя здесь зиму, я понял, что такое суша, но… — Алум изумленно развел руками. — Карсон нашел их и собрал. Он попросил меня, чтобы я отдал это тебе, раз ты столько времени проводишь в оранжереях.
Юноша выудил из кошеля тонкую колючую веточку. На ее конце висели сморщенные коричневые комочки.
— Шиповник, — улыбнулась Малта. — Плоды дикой розы.
— Да! Карсон сказал, может, ты захочешь попробовать их посадить.
Малта взяла находку и прищурилась. Три высохшие ягодки. Она повернулась, посмотрела на десятки пустых грядок и произнесла:
— Начало положено.
— Верно, — согласился Алум.

Для Тимары это стало почти ритуалом. Каждый вечер перед заходом солнца она поднималась на башню, где хранилась объемная карта, и смотрела на город.
Зал сильно изменился с тех пор, как она впервые сюда попала. Однажды девушка потратила целый день, чтобы помочь Элис оттереть все стекла снаружи и внутри. Элис была очень недовольна тем, что разбитое окно затянули грубым куском выскобленной шкуры, но Карсон извиняющимся тоном сообщил, что ничего лучше он предложить не может. Ну что же, по крайней мере, какая-то защита от ветра и дождя.
Стол, который охотник соорудил для древнего макета, упавшего на пол, тоже оказался примитивным, но теперь на объемную карту хотя бы никто не наступит по неосторожности. Некоторые фрагменты карты уже рассыпались от ветхости, однако она была составлена необычайно точно, и хранители часто ею пользовались. Карсону никогда не надоедало ее рассматривать: он неоднократно заявлял, что карта способна рассказать им гораздо больше, чем они в состоянии у нее спросить. Тимара над такой возможностью не задумывалась. Она поднималась по бесконечным ступеням не ради удивительного макета, а ради вида на Кельсингру.
Она любовалась изменчивыми окрестностями. Высохшие травы диких лугов за городом сменились зелеными, а деревья на склонах покрылись молодой листвой. Даже цвет реки Дождевых чащоб уже не был тем белесо-серым, который она знала прежде. Вода, текущая между холмистых зеленых берегов, казалась серебристо-коричневой.
Однако Тимара каждый вечер вглядывалась в небо, надеясь заметить яркую драконью стаю.
Услышав шум шагов на каменных ступенях, она повернулась: на пороге застыл Татс.
— Что-нибудь видишь? — спросил он вместо приветствия.
— Только небо. Я понимаю, что приходить сюда довольно глупо. С чего бы драконам вдруг прилетать на закате, а не днем? — Она покачала головой, словно сама себе удивляясь. — Но даже если бы они и вернулись, с земли я бы их точно разглядела. Иногда я думаю, будто единственное, что я могу делать, — это тревожиться. Можно подумать, мое беспокойство помогает им оставаться целыми и невредимыми.
Татс недоуменно заморгал.
— Девушки мыслят весьма своеобразно, — пробормотал он без всякого ехидства, а потом подошел к окну и зачем-то подтвердил: — Драконов нет. Интересно, они уже добрались до Калсиды? — Его взгляд лениво скользнул по панно между рамами. Они были оформлены так, чтобы служить продолжением карты. — Этот зал Старшие наверняка создали для какой-то цели, — заявил он Тимаре.
— И возможно, не для одной, а для множества разных целей. Карсон сказал правду: карта не сможет дать нам ответы, пока мы не научимся задавать вопросы.
Татс кивнул и, уставившись на реку, поблескивающую внизу, спросил:
— Ты очень по нему скучаешь, да?
Тимара нахмурилась:
— По Рапскалю? Да. По Теллатору? Нисколько. — Она прижала руку к груди, и сердце заныло. Это ощущение стало для нее привычным. — Татс! Кто из них к нам вернется? Рапскаль или Теллатор?
Он ответил, не оборачиваясь:
— По-моему, их уже нельзя разделить, Тимара. Бесполезное занятие. Рапскаль изменился навсегда.
— Наверное, ты прав, — неохотно проговорила девушка.
Однако в глубине души Тимара упорно отказывалась признать Рапскаля и Теллатора одним и тем же человеком. Ей казалось, что если она вдруг окончательно с этим смириться, то произойдет непоправимое, путь назад будет закрыт навсегда. Внезапно Татс что-то произнес, негромко и хрипло.
— Что?
Он откашлялся и набрал в легкие побольше воздуха:
— Я сказал: «Я думал, что ты любишь Теллатора. Ведь он — любовь всей жизни Амаринды. А такие влюбленные не расстаются ни в прошлом существовании, ни в последующем». — Юноша поколебался и, опустив голову, пробурчал: — По крайней мере, так он сам мне все объяснил.
Тимара с трудом сдержалась, не желая показывать, насколько разгневана. После долгого напряженного молчания она уточнила:
— Кто это объяснил тебе: Рапскаль или Теллатор?
— А разве это важно? — с горечью отозвался Татс.
— Еще как! — отрезала она. — Теллатор давит на окружающих. И вполне способен обмануть кого угодно, лишь бы добиться своего. — Она отошла от Татса и прижалась лбом к стеклу. — В ту ночь, когда он привел меня к Серебряному колодцу… Рапскаль такого никогда не сделал бы. Кажется, Теллатор даже знал, что, если Рапскаль спустится в колодец, я полезу за ним.
О своей последней встрече с Рапскалем Тимара благоразумно помалкивала. Она решила, что не станет никому рассказывать о том случае.
— Тимара, но теперь Рапскаль и Теллатор — один и тот же человек.
— Возможно. Однако даже если Амаринда и любила Теллатора, то я его не люблю. Я не Амаринда, Татс. Я полезла в колодец ради Рапскаля, а не ради Теллатора.
Татс не отзывался. Она оглянулась через плечо и увидела, что юноша молча кивает, продолжая смотреть в окно.
— Ради Рапскаля, — с горечью прошептал он.
Внезапно Тимара приняла важное решение.
— Я хочу прогуляться. Ты не составишь мне компанию?
Татс наконец оторвался от окна. Уже наступили сумерки, однако город еще не начал светиться. В башне царил полумрак, и Татс прищурился, глядя на девушку. Но Тимара почти не различала черты его лица — перед ней мелькали лишь изменчивые тени. Однако ей показалось, что Татс собирается спросить, куда и зачем она хочет пойти. Но она ошиблась.
— Давай, — просто сказал он.
С наступлением вечера всегда пробуждались городские призраки. Спускаясь вниз, они встретились с посыльным, бегущим им навстречу. Он очень спешил и несся по ступеням, задрав желтую хламиду выше колен. Тимара прошла прямо сквозь него и только потом подумала, насколько странно то, что это перестало ее пугать и превратилось в обыденность.
Сумерки на улице были смешанными: дневной свет медленно уступал место мерцанию камней. Бестелесные толпы обитателей Кельсингры становились менее прозрачными, музыка звучала громче, а ароматы еды манили все сильнее.
— Интересно, будет ли здесь когда-нибудь снова так же много Старших?
— Я бы поставил вопрос иначе, — отозвался Татс. — Интересно, было ли их тут когда-нибудь и впрямь настолько много?
— Что ты имеешь в виду? — удивилась девушка.
— Просто я подумал: все эти люди… Мы видим одну-единственную ночь или наслоения многих лет?
А что, в этом был свой резон. Тимара так углубилась в размышления, что лишь спустя какое-то время заметила, что они идут молча. Она уводила Татса от центра Кельсингры в район роскошных особняков. Улицы стали тише: тут было меньше общих камней памяти и видения ограничивались только личными скульптурами. Тимара заметила старого дракона, дремлющего у фонтана, и женщину, которая наигрывала на флейте нежную мелодию. Музыка следовала за ними и растаяла в воздухе, когда они добрались до тупика на вершине холма. Тимара на мгновение застыла. С неба струилось неяркое сияние. К парадной двери вели два ряда колонн: арки слева были украшены смеющимися солнышками, а те, что справа, — изображениями улыбающейся полной луны.
— Я знаю это место, — холодно сказал Татс.
— Откуда?
Он не ответил. Тимара вздохнула. Ей не хотелось бы услышать, что он когда-то приходил сюда следом за ней и Рапскалем. Может, Татс видел, как они прикасались к колоннам, держась за руки, и наблюдал, как оба одновременно погружаются в чувственные грезы прошлого и чужих жизней? Юноша остановился, будто окаменев.
— Я зайду в дом, — выдавила Тимара.
— Зачем ты привела меня сюда? — с болью спросил он.
— Поверь мне, Татс, не для того, чтобы сыпать тебе соль на раны. Просто сейчас мне необходимо закончить одно дело. Я быстро. Ты не подождешь меня здесь?
Ей не хотелось одной приближаться к черным каменным колоннам с прожилками Серебра. Воспоминания цепляли ее разум, неотступно манили. И девушке было страшно даже переступать порог этого жилища.
— Что ты собираешься сделать?
— Я… я никогда не была у них дома.
— Вообще никогда?
— Ни разу.
Почему? Она не могла этого объяснить, да и не пыталась. Здесь жили Амаринда и Теллатор.
Тимара сжала губы. Вероятно, дело было в том, что на улице она могла притворяться, будто жизни этих двух Старших по-прежнему оставались реальными, продолжаясь в каком-то ином «сейчас», которое таилось за углом.
— А меня ты зачем с собой позвала?
Пора говорить честно.
— Я должна туда зайти. А с тобой мне не так страшно, Татс. Твое присутствие придает мне мужества.
Она отвернулась и начала длинный путь между колоннами. Они были высечены из превосходного камня, богатого Серебряными прожилками: видимо, Серебряных дел мастера Амаринду устраивало все только самое лучшее. Когда Тимара проходила между колонн, воспоминания тянули и цепляли ее. Ночами она не раз наблюдала сцены былой жизни. Вот Теллатор в праздничном наряде, с безмятежной улыбкой на безупречно красивом лице. Амаринда в летней тунике, украшенной бело-желтым узором. В ее распущенные волосы вплетены цветы, а ветер, которого Тимара не могла ощутить, шевелит складки ее одеяния. Теллатор гордо стоит в доспехах, держа в руках длинный свиток. Босая Амаринда в домашнем платье сидит на табуретке и играет на каком-то струнном инструменте. Тимара видела множества воплощений двух любовников — и вот теперь наконец оказалась у дверей их дома.
Она дотронулась до деревянной створки, которая со временем стала напоминать пористую губку. Память подсказала Тимаре, что раньше поверхность была отполирована до блеска и украшена по периметру изображениями солнца и луны. Девушка осторожно приоткрыла дверь. Раздался скрежет, и Тимара проскользнула внутрь. После того как она сделала несколько шагов по комнате, разбуженный дом неравномерно озарился: то тут, то там зажглись светильники. Тимара стала изучать обстановку, и воспоминания тотчас наложили на царящий хаос давний порядок.
Годы сурово обошлись с их любовным гнездышком. Мебель давно рассыпалась в прах, а гобелены на стенах превратились в полупрозрачную паутину. Тимара скорее почувствовала, чем увидела, что Татс последовал за ней. Она приказала себе не колебаться. Девушка торопилась, отталкивая призраков, которые пытались ее схватить. Темная комната была ванной… а рядом находилась общая спальня. Ей нужна дверь в конце коридора. Сломанная створка покосилась. Возможно, Рапскаль сюда не заходил. Она мгновение поколебалась и перешагнула через порог.
Ей потребовалась пара мгновений, чтобы привыкнуть к новой реальности. Древнее землетрясение обрушило заднюю стену дома, завалив ее садик. Фонтан со скульптурным изображением трех танцоров был похоронен под обломками. Потолок кривыми зубами вдавался в небо. Зимние бури залили дождем ее гардероб, а летнее солнце иссушило развалины. В комнате почти ничего не сохранилось. Однако мысленно она по-прежнему видела все таким, каким оно было прежде. Повсюду висели дорогие картины и богатые гобелены. Туалетный столик у окна был заставлен баночками с благовониями и притираниями. На полке красовалась ее коллекция статуэток из стеклянных нитей.
А сейчас все пропало. Тимара напомнила себе, что не стоит огорчаться из-за разрушений: ведь это было вовсе не ее богатство, а Амаринды.
Она повернулась спиной к пролому в стене и нащупала холодный камень внутренней перегородки. Там оказалась впадина, Тимара вложила в нее три пальца, нажала — и услышала знакомый щелчок. Когда тайник открылся, оттуда пролился свет. На пыльной поверхности заплясали желтые и красные блики. Тимара придвинулась ближе и заглянула внутрь. Ну да, она все помнила правильно: именно тут и находилось хранилище. Кристаллы огня пробудились от дремы. Татс за спиной у нее ахнул и шагнул поближе, чтобы рассмотреть клад.
Тимара позволила себе полюбоваться украшениями. Каждое рассказывало ей свою историю. Лавандовый браслет Теллатор подарил любимой на годовщину знакомства. Топазовые серьги он привез, вернувшись после почти годового отсутствия… Девушка оттолкнула воспоминания, запустила руку в кошель и достала изящное ожерелье с лунной подвеской. Она посмотрела на него в последний раз. А Теллатор носил сверкающее золотистое солнце. Она часто видела эту подвеску на его обнаженной груди, ощущала, как та вжимается в ее плоть, когда они занимались любовью.
Нет! Она, Тимара, никогда ничего подобного не ощущала.
Тимара опустила подвеску в тайник. Серебряная цепочка послушно легла внутрь. Еще мгновение Тимара смотрела на украшение другой женщины. То была чужая жизнь и чужая любовь: Амаринды, а не ее собственная. Она бережно вернула ящичек на место в стене и услышала щелчок замка.
После чего повернулась к Татсу и прошептала:
— Вот и всё.
Его лицо выражало недоумение.
— Не понял. Ты что, хранишь здесь свои украшения?
Тимара молча покачала головой. А уже в коридоре произнесла:
— Нет. Я ведь сказала тебе, что никогда раньше здесь не бывала. Я тут ничего не храню. Я просто вернула кое-что, что мне никогда не принадлежало.
Протянув в полумраке руку, Тимара обнаружила, что Татс подался ей навстречу. Вместе они вышли в ночь.

— Это совсем другой мир, — выдохнула Элис.
— Это мой мир, — негромко уточнил Лефтрин. — И я знаю его вдоль и поперек.
Элис смотрела на домики высоко в кронах деревьев. Еще несколько минут, и они причалят в Кассарике. Она приняла решение сразу же после швартовки сойти на берег и встретиться лицом к лицу со своей прежней жизнью. Она отправится с Лефтрином в Совет торговцев не только с целью подтвердить его рассказ о том, что драконы улетели из Кельсингры и собираются напасть на Калсиду. Она также потребует у Совета причитающуюся ей плату. А капитан сообщит, что намерен передать Совету пленных калсидийцев, и официально вручит торговцу по имени Полск — женщине, возглавляющей Совет, — ее коллегу Кандрала: пусть сами разбираются с письменными признаниями этого предателя.
Несколько часов назад рыбацкие лодки обнаружили Смоляного. До команды корабля долетали приветственные возгласы, а кое-кто даже прекратил лов и тащился следом за ними. Как минимум два судна спешно ушли вперед, дабы распространить известие о возвращении баркаса. Капитан отвечал всем одинаково: улыбка, взмах руки и кивок в сторону Кассарика. Элис понимала, что люди сгорают от нетерпения. Им с Лефтрином придется отвечать на массу вопросов, стараясь не упустить ни одной подробности.
Элис смотрела по сторонам и отчаянно цеплялась за свою решимость. Пора уже всем узнать правду. Хватит ей убегать! Ей надо доказать, и не в последнюю очередь самой себе, что она действительно начала новую жизнь — на собственных условиях. Уставившись вверх, на россыпь домиков, которые облепили деревья, молодая женщина видела удивленных горожан. Зеваки указывали на Смоляного пальцами и перекликались друг с другом. Элис предполагала, что их прибытие вызовет определенный интерес, однако такого ажиотажа никак не ожидала.
— Не уверена, что я смогла бы вписаться в этот мир, — прошептала она.
Тилламон выбралась на палубу и, подойдя к Элис, оперлась на леер. Элис взглянула на свою спутницу. Та зачесала волосы назад и сколола их на макушке, открыв на всеобщее обозрение чешуйки и наросты на лбу. Вдобавок Тилламон нарядилась в платье Старших с зелено-золотым узором и щеголяла в туфельках тех же цветов. Вдоль шишковатой шеи свисали длинные серьги.
Заметив улыбку Элис, она пояснила:
— Мы с Хеннесси пойдем вместе с Большим Эйдером навестить его мать. А потом я отвезу Хеннесси в Трехог и познакомлю со своей родней — матушкой и младшей сестричкой.
— И со старшим братом? — поддразнила ее рыжеволосая исследовательница.
Улыбка Тилламон стала еще шире.
— Думаю, Бендир за меня порадуется. Поначалу. А когда они с мамой узнают, что я решила насовсем переселиться в Кельсингру, то наверняка поднимут шум. Но после того как я сообщу им, что Рэйн улетел на драконе в Калсиду, чтобы разрушить вражескую столицу, оба, скорее всего, вообще обо мне забудут. — Она помолчала и добавила: — Бендир много лет использовал нашего младшего брата для того, чтобы отвлекать внимание матушки от своих собственных похождений. Теперь моя очередь.
Лефтрин ухмыльнулся, а вот Элис эти слова напомнили о затее драконов.
— Интересно, они уже долетели? — спросила она.
Лефтрин взял ее за руку:
— Нет смысла тревожиться. Мы ничего не узнаем, пока они не вернутся. Теперь нам нужно подумать о себе. А дел у нас выше крыши.
— Как вы думаете, что их ждет? — Тилламон кивнула на калсидийских пленных.
Те сидели на палубе и мрачно глазели на приближающийся Кассарик. Кусок якорной цепи был свернут кольцом, и каждого пленника приковали к ней за лодыжку. Элис не присутствовала при «инциденте», который привел к столь жестким мерам. Она проснулась посреди ночи оттого, что Лефтрин спрыгнул с кровати и бросился к двери. Спустя мгновение до нее донеслись крики и глухие удары тел о палубу. Когда Элис набросила на себя одежду и выбралась наружу, то сперва была ошарашена происходящим.
Разъяренная Скелли помогала Сваргу вытаскивать цепи, а Большой Эйдер сидел в камбузе за столом с холодной мокрой тряпицей на затылке, повесив голову и постанывая. Беллин стояла, широко расставив ноги, поигрывала дубинкой, которой глушили рыбу, и сверлила взглядом калсидийцев. На нескольких были свежие отметины. Хеннесси вооружился бронзовой свайкой для починки такелажа, по подбородку у старпома стекала кровь. Бывшие рабы сгрудились возле команды: один из них прижимал к груди явно поврежденный кулак. Однако на лице его при этом читалось глубокое удовлетворение.
— У нас тут произошел небольшой бунт, — объяснил Лефтрин, провожая Элис обратно в каюту. — Калсидийцы решили, что смогут захватить Смоляного и сделать его своим. Невежественные глупцы! Как им только в голову пришло, будто такое можно выкинуть на живом корабле!
С тех пор калсидийцы плыли на палубе в цепях: на них надели рабские кандалы, которые Хеннесси втихую принес на борт Смоляного перед тем, как баркас покинул Кельсингру. Это ужасало Элис, но гораздо сильнее ее пугало состояние Большого Эйдера, который потом несколько дней плохо соображал. Зато бывшие рабы-гребцы вызвались работать на палубе, пока он неважно себя чувствовал. Поначалу команда приняла их помощь неохотно, но теперь они стали на борту Смоляного почти своими.
Лефтрин обвел взглядом пленных и покачал головой.
— Торговцы никого не казнят, — произнес он. — Их приговорят к отработке своих преступлений — возможно, на раскопках. Это тяжелый труд на холоде, который ломает человека. А может, их отдадут в Калсиду за выкуп, дополнительно увеличив его сумму из-за того, что они оказались шпионами.
Элис понурилась. «Формально не казнь, но, по сути, смертный приговор», — подумала она. Несправедливое наказание для людей, которых вынудили так поступить, прибегая к угрозам и шантажу.
— Кажется, вон там для нас есть место! — крикнул Хеннесси.
Он стоял наготове со швартовочным концом. Сварг направил Смоляного к причалу. Элис вытянула шею и увидела, что немалая часть старой пристани заменена свежим дощатым настилом.
— Давайте уже причаливать! — проворчал Лефтрин.
Элис и Тилламон перешли на крышу рубки, чтобы не мешать палубным матросам. Два джамелийских купца уже поднялись туда вместе с торговцами. Матросов «несокрушимых» кораблей привлекли к работе, и каждый трудился наравне с бывшими рабами. Элис прекрасно понимала, что, идя по ходу течения, Смоляной не нуждается в помощи людей, но Лефтрин заметил:
— Занятый делом матрос не успевает безобразничать. Хотя эти ребята явно не мечтали оказаться на борту Смоляного. Когда причалим, найдем пару сообразительных парней, которых можно будет забрать с собой в Кельсингру, — кораблям хранителей нужны матросы.
Торговец Кандрал тоже был здесь: бледный, под глазами черные круги. Он оказался особенно неприятным пассажиром: всю дорогу плакал и жаловался, что его обманом вовлекли в авантюру, буквально вынудили стать предателем. А однажды он даже попытался подкупить Лефтрина, посулив капитану большие деньги, если тот отпустит его на берег и не выдаст Совету. Элис отвернулась от торговца. На Смоляном было очень тесно, и она с нетерпением ждала, когда все чужаки наконец уберутся с палубы живого корабля.
Встречать их собралась немалая толпа народа. Элис узнала торговца Полск и еще нескольких членов Совета. Некоторые были облачены в длинные мантии — и все с серьезными лицами наблюдали за тем, как Смоляной подходит к причалу. Элис заметила и обычных зевак, случайных зрителей, которых привело на пристань пустое любопытство.
Скелли спрыгнула с борта с первым канатом и быстро его закрепила. Она поймала второй конец, брошенный Хеннесси, и в считаные мгновения живой корабль уже пришвартовался. Члены Совета ринулись к ним, а джамелийские торговцы мгновенно принялись вопить, что их похитили и держали в неволе, а чудесный «несокрушимый» корабль, в который они вложили средства, у них попросту украли. Торговец Кандрал присоединился к ним, умоляя не верить ни единому слову из того, что о нем станут болтать Лефтрин или кто-нибудь еще. Ведь его вынудили написать ложное признание и оболгать самого себя!
В разгар всего этого гвалта Элис увидела, что калсидийские пленные встали на ноги, подняли скреплявший их кусок цепи и уныло побрели к сходням. Их головы были опущены. Один мужчина бормотал что-то вполголоса — возможно, молитву. Когда они приблизились к сходням, пленник на самом конце цепи принялся отчаянно кричать и попытался вырваться. Остальные устремили на него мрачные взгляды, а потом двое соседей схватили его и поволокли с собой.
— Сядьте уже! Пока не до вас! — раздраженно бросил им Хеннесси.
Нижняя губа у старпома до сих пор была синяя и опухшая, а в голосе прозвучала явная ненависть. Однако даже если калсидийцы и поняли, что Хеннесси обратился к ним, они никак на это не отреагировали, а потом и вовсе ускорили шаги. Торговец Кандрал почти истерически верещал, что он не предавал Дождевые чащобы, а джамелийцы тщетно пытались его урезонить, но их увещевания не только не увенчались успехом, но, напротив, накалили обстановку.
Элис с некоторым запозданием поняла, что происходит.
— Не пускайте их! — воскликнула она как раз в ту секунду, когда первые четыре калсидийца ступили на сходни.
А те уже прыгнули в реку.
Пленники, соединенные с калсидийцами цепью, последовали за ними: одни по доброй воле, другие — нет. Хеннесси и Скелли успели схватить двоих, однако удержать не смогли: уж очень велик был вес скованных цепью мужчин и силен напор течения. В результате калсидийцы вырвались у них из рук и канули в воду. Серая река сомкнулась, заглушив вопль последнего бедолаги, тщетно надеявшегося на спасение.
На причале воцарилась тишина.
Скелли потрясенно смотрела на свои раскрытые ладони и расцарапанные запястья. Девушке было жаль пленника, который явно не хотел погибнуть в реке.
— Никто не смог бы им помешать, — сказал ей Хеннесси. — И наверное, такая смерть лучше того наказания, что ожидало их в Калсиде.
Толпа на берегу зароптала, но Лефтрин быстро сориентировался и шагнул к борту корабля.
— Драконы летят, чтобы атаковать Калсиду и отомстить ее жителям за то, что дерзнули на них охотиться! Отправьте в Удачный послание, чтобы там готовились к сражению.
Люди оцепенели.
Тилламон изумила всех, громко заявив:
— А Кассарику и Трехогу следует задуматься о том, что случается с городами, которые укрывают убийц драконов!

Двадцать первый день месяца Пахоты, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Керига Свитуотера, мастера гильдии Голубиной почты 
в Удачном, — Эреку Данварроу в Трехог 

Эрек, дружище, это пока еще не официальное извещение. Местным мастерам гильдии понадобится не меньше месяца, чтобы соблюсти все формальности, но я уверен, что решение будет принято положительное. Твое имя — практически единственное, названное в качестве кандидатуры на недавно освободившееся место смотрителя голубятни в Кассарике. Под твоим началом будет меньше голубей и учеников, чем в Удачном, однако мне кажется, что тебе придется хорошенько потрудиться. Ким там все развалил, устроил частную лавочку и заботился только о собственном кармане. На нового смотрителя ляжет серьезная ответственность, и, если честно, ему придется иметь дело с грязными клетками, больными птицами, неаккуратными записями и недисциплинированными подмастерьями. 
Но, по-моему, дело того стоит. И конечно, я сразу решил, что лучше тебя на эту должность никого не найти! 
Однако если по какой-либо причине ты пожелаешь отказаться, пожалуйста, сообщи мне немедленно почтовиком-данварром, и я перестану высказываться в твою пользу. 
Хотя, по-моему, ты согласишься! 
С гордостью за своего бывшего ученика, 
Кериг 

Глава 21. Калсида

Рэйна подташнивало. Он судорожно вздохнул, потянулся за бурдюком и сделал небольшой глоток. Питье немного помогло. Такой способ перемещения на драконе был все же лучше, чем болтаться в когтях у Тинтальи. Тогда тревога за жизнь Малты (он страшился, что она уже погибла), а также больно стискивавшие ему ребра мощные лапы не позволяли толком посмотреть по сторонам. А теперь Рэйн удобно устроился между крыльями Тинтальи, и ветер дул ему прямо в лицо. Но все равно он не наслаждался полетом, поскольку ни на минуту не забывал, насколько высоко над землей находится, и ощущал, как сильно раскачивается кожаное седло от движений летящего дракона. Вдобавок у него ныла спина и бунтовал желудок.
Рэйн старался не думать, сколько лет седлу и сбруе и насколько надежны странные ремни и пряжки — как и о том, что, возможно, мастера прошлого больше беспокоились о красоте, чем о прочности седла. Было слишком поздно задумываться о подобных вещах — и слишком рано беспокоиться о войне, которую они несут в Калсиду. Далеко внизу мир раскинулся под ними смятым ковром. В первый день драконы пересекли широкие луга и лесистые холмы. Затем промчались над болотистой местностью, где папоротники и камыши перемежались оконцами с неподвижной коричневой водой и редкими сухими деревцами. Они пронеслись через безымянную реку — неглубокий поток, бежавший по камням, поверхность которого нарушали белые гребни пены. За узкой речушкой оказались равнины, пологие холмы и зеленые лощины с высокими деревьями и быстрыми ручьями. По положению солнца Рэйн понял, что драконы по крайней мере дважды резко меняли курс. Они летели в Калсиду не по прямой, а по непонятному Рэйну маршруту, вероятно выискивая наиболее подходящие места для охоты и отдыха. Что ж, это вполне разумно. Было бы совсем хорошо, если бы драконья стая снизошла до того, чтобы обсудить свои планы с людьми. Но после военного совета они на удивление мало общались с хранителями — за исключением, пожалуй, Рапскаля.
Точнее, только Хеби не стала отгораживаться от хранителя. Ну а Рапскаль начал раздражать Рэйна своими воинственными замашками. Этот юноша держался и разговаривал так, словно был старше и опытнее Рэйна. Несомненно, кое-кто из хранителей принял Рапскаля в новой роли командира. Нортель, например, всегда находился рядом с ним, будто адъютант, и передавал остальным снисходительно встречаемые распоряжения Рапскаля. Насколько Рэйн мог судить, помимо Нортеля, только Кейз и Бокстер полностью поддержали призыв Рапскаля вести себя так, как подобает храбрым воинам. Эта четверка каждый вечер занималась одним и тем же: они тщательно точили кинжалы, полировали доспехи и проверяли драконьи сбруи.
Сегодня Рэйн видел внизу суровые бурые пустоши со скальными выходами и редкими пятнами пыльно-зеленого кустарника. Он даже не представлял, что такие места существуют, они не были отмечены ни на одной известной ему карте. Пусть герцог Калсиды и утверждал, что правит всеми землями вплоть до берегов реки Дождевых чащоб, но Рэйн готов был поспорить, что здесь в последние сто лет людей вряд ли видели.
По обе стороны от Рэйна, впереди и сзади, летели драконы: некоторые — с всадниками и в сбруе, другие — сами по себе. Несмотря на кривлянья Рапскаля в Кельсингре, путь указывали отнюдь не они с Хеби. Чаще всего первым был Ранкулос, хотя порой его сменял Меркор, а иногда дорогу выбирала Тинталья. Казалось, стая знает, куда лежит их путь, однако непонятно было, определялся ли он древними воспоминаниями или нет. Рэйн считал, что драконов возглавит Айсфир, поскольку он самый старший и настойчивее всех призывал к отмщению. Однако теперь Рэйн с тревогой отмечал, что Айсфир и Кало постоянно соперничают друг с другом за право занять место позади и чуть выше Тинтальи. Он догадывался о причине такого поведения: несколько раз Тинталья заставляла его буквально кричать от ужаса, складывая крылья и стремительно снижаясь, а потом поднимаясь позади Айсфира и Кало. Однажды она внезапно начала сильно бить крыльями и взмыла высоко в небо — настолько высоко, что у Рэйна перехватило дыхание. Из разговоров с Дэвви по вечерам он понял, что открытая борьба самцов внушает пареньку серьезные опасения.
— Айсфир знает, что он меня пугает: проносится над нами так низко, что я едва могу дышать от напора ветра, который он поднимает своими громадными крыльями. Или же вдруг резко взмывает вверх, а затем пикирует вниз и едва не врезается в Кало, а тому приходится сворачивать, чтобы не столкнуться со старым ублюдком. А если я умоляю Кало позволить Айсфиру лететь, где ему хочется, Кало сразу же на меня злится.
— Я могу спросить Сестикана, нельзя ли тебе лететь со мной, — предложил Лектер, но Дэвви покачал головой:
— Нет. Тогда Кало затаит на меня обиду. Он хочет, чтобы я выкрикивал в адрес Айсфира что-нибудь оскорбительное. Говорит, что Айсфир не посмеет на нас напасть, но откуда ему это известно? — Помолчав, он добавил: — Однако все равно спасибо за предложение.
Их вечера в лагере казались Рэйну странно праздничными. Среди юных Старших он чувствовал себя развалиной. Они быстро вернулись к тому образу жизни, который, видимо, вели раньше. Каждый день с наступлением заката драконы снижались и требовали освободить себя от седоков и сбруи, чтобы поохотиться. После того как хранители слезали, а драконы улетали, начинались сбор хвороста и обустройство лагеря. Драконы не задумывались об удобствах людей, которых они бросали ради собственного пропитания. Хранители оказывались то на поросшем травой склоне холма, то на скалистом горном гребне. Рэйн восхищенно наблюдал за тем, как они быстро раскладывают одеяла и отправляются на поиски воды и мяса. Порой им не удавалось найти ни того ни другого, но, как правило, кто-нибудь возвращался с кроликом или диким козленком, из которых можно было приготовить ужин для всей компании. Все заранее запаслись сухарями, чаем и вяленой рыбой, поэтому даже в отсутствие добычи голодать им не приходилось. Уже наступила весна, и на одном из привалов Седрик изумил своих друзей, научив их собирать молодые листья одуванчиков и водяной кресс, росший у ручья.
В первые два вечера в лагере было оживленно: шутки, песни и даже поединки на мечах, поскольку некоторые хранители пытались освоить древнее оружие. Рэйн напряженно смотрел, как молодые люди меряются силами, и почувствовал облегчение, когда их занятие прервало громкое объявление о том, что ужин готов.
Горячее мясо и холодная вода в качестве трапезы, похоже, вполне устраивали хранителей. За ужином они обычно делились с Рэйном рассказами о своем путешествии вверх по реке. Он, в свою очередь, поведал им о том, как Тинталья несла его в когтях, отправившись на поиски Малты, и бросила в море, когда они ее обнаружили. Истории о пиратах, спасенных рабах, противостоянии калсидийского флота и живых кораблей казались молодежи чем-то невероятным и захватывающим. Рэйн даже немного опасался, что его попытка рассказать об ужасах и опасностях войны была воспринята хранителями лишь как повествование о захватывающем приключении.
Порой Рапскаль тоже включался в беседу. Он говорил со странными интонациями, останавливаясь и подыскивая нужные выражения, как будто его родной язык не имел слов для обозначения оружия и маневров. Он вспоминал о суровых войнах, когда Кельсингре пришлось защищаться от налетов других драконов, пытавшихся завладеть источниками Серебра. В конце концов Рэйну порядком опротивела болтовня о том, как Старшие сражались друг с другом на земле, пока их драконы яростно бились в воздухе. Еще неприятнее было то, что их вражда с Калсидой оказалась давней и началась сотни лет назад. Хранители завороженно слушали, как Теллатор повествует о Старших, которых брали в плен и пытали калсидийцы, и о том, как они мстили жестоким захватчикам. Рэйн только вздыхал, думая о том, что Старшие, видимо, не слишком-то отличаются от обычных людей.
Неужели эти воинственные Старшие построили Кельсингру?
Никого из хранителей не удивило, что Джерд выбрала себе партнера и уединилась с ним, а буквально на следующий день ее избранником стал другой юноша. Дэвви и Сильве укладывались вместе и ночами вели долгие разговоры, не давая Рэйну заснуть своим перешептыванием. Полное отсутствие сексуального интереса в их тесной дружбе удивляло его почти так же сильно, как неразборчивость и распущенность Джерд. Прежде Рэйн пару раз вел долгие философские беседы с Карсоном и Малтой насчет того, как юные Старшие смогут сформировать свое общество. Теперь он впервые столкнулся с этим в реальности и пытался скрыть изумление и грусть. Он внезапно ощутил всю чуждость новой культуры и почувствовал себя наивным провинциалом, каким был тогда, когда их с Малтой потрясла невероятная роскошь Старой Джамелии. По ночам Рэйн долго лежал без сна, размышляя о будущем Фрона и гадая, что случится с Тилламон в Дождевых чащобах. А как себя чувствует Малта? С некоторых пор тревога за семью не покидала Рэйна, а перспектива будущей войны просто пугала его.
На третьи сутки он свыкся с образом жизни хранителей. Именно в этот вечер Рапскаль чуть ли не силком заставил товарищей начать после ужина тренировки с оружием. Рэйн решил, что юноша выбрал неподходящий момент. Все очень устали, и после еды хранителям хотелось рухнуть на траву и уснуть. Однако сам Рэйн, в отличие от остальных, имел представление о фехтовании и был согласен с Рапскалем: если уж они отправляются на войну, то следует хоть немного освоить это искусство. В следующие вечера Рэйн с интересом наблюдал за тренировками, однако, за исключением разве что Нортеля и Бокстера, молодежь особых успехов не достигла. Дэвви и Кейз предпринимали вялые попытки, но быстро сдавались. Сильве и Джерд захватили с собой луки: обе девушки владели ими вполне прилично, но и только. Зато Рапскаль опять удивил Рэйна. Он без труда демонстрировал высочайший уровень умений, каким мог похвастаться сам Рэйн, а в некоторых областях даже превосходил его. Однако Рэйн втайне надеялся, что хранителям не придется воевать. Он видел, как люди сражаются и умирают на палубах кораблей, и не хотел вновь становиться свидетелем подобных трагедий. Одно дело размахивать клинком в учебном бою, и совсем другое — вонзать кинжал в человеческую плоть.
Далеко внизу вечерние тени от кустов становились все длиннее. Рэйна не слишком радовала перспектива ночевки в этих бесплодных местах, но он помалкивал: высказывать свое мнение о том, где им лучше приземлиться, было бесполезно. Все решали драконы, а на сей раз стаю возглавляли Скрим и Дортеан. Их всадники устроились в седлах, наклоняясь вперед или свешиваясь, чтобы окликнуть друг друга. Кейз с Бокстером были так же похожи, как их оранжевые драконы, и выбрали себе одинаковые сбруи и туники. Наблюдая за молодыми людьми, Рэйн вспоминал свою собственную юность. Неужели он тоже был таким беззаботным и беспечным? Хранители летели на войну верхом на драконах и, похоже, принимали это как должное.
У него за спиной раздался отчаянный крик. Обернувшись, он увидел, что Айсфир в очередной раз пронесся над Кало и его всадником. Рэйн мельком разглядел бледное лицо Дэвви и его распахнутый рот: Тинталья резко легла на бок. Он ухватился за низкие поручни седла и стиснул их, чувствуя, как тело вдавливает в боковину. Они отделились от драконьего строя. Издали Рэйн услышал, как Дэвви выкрикивает что-то насчет «старого драного зонтика». Попытка оскорбить черного дракона рассмешила бы его, не опасайся он за свою жизнь.
Рэйну мешал дышать хлесткий ветер, со свистом проносившийся мимо его лица. Пальцы уже свело от напряжения, а они все продолжали падать. Рэйн почувствовал, как в висках пульсирует кровь, а потом она теплыми струйками потекла у него из носа. Рэйн не в состоянии был превратить свои мысли в слова, чтобы умолять драконицу смилостивиться: он просто мысленно дал ей ощутить весь свой ужас и продолжал мертвой хваткой цепляться за ремень сбруи, глядя, как навстречу ему несется бесплодная бурая земля.
Внезапно мир качнулся. Рэйн зажмурился и стиснул немеющие пальцы, а потом его резко отбросило в другую сторону. Когда он снова открыл глаза, ветер выбил из них слезы, которые заструились по щекам. Тинталья стремительно скользила над утрамбованной почвой. Впереди мчалось стадо животных, похожих на оленей. Рэйн как зачарованный наблюдал за их огромными прыжками, а потом вдруг с ужасом понял, что сейчас произойдет.
— Нет! — взмолился он, и в этот момент его грудь сдавило.
Рэйна швырнуло на нагрудный ремень с такой силой, что, кажется, выбило из легких весь воздух. Он почувствовал удар какого-то покрытого мехом существа, которое сразу же отскочило в сторону. И затем ненадолго потерял сознание. А очнувшись, закашлялся — в ноздри забилась пыль; уши резало пронзительное блеяние раненых животных. Рэйн открыл глаза, заморгал и закопошился в седле, забыв, что пристегнут ремнем поперек груди. Расстегнув пряжку ноющими пальцами, он кубарем скатился на землю и некоторое время просто лежал, наслаждаясь ощущением твердой каменистой почвы. А потом Рэйн почувствовал, что его драконица зашевелилась, и сначала осторожно встал на колени, а потом поднялся на ноги и, пошатываясь, кинулся прочь. Он миновал двух блеющих оленей, из которых кровавыми палками торчали переломанные кости. Третий лежал без движения, а у четвертого шея оказалась неестественно вывернута. Рэйн потерял равновесие и упал прямо на него.
Он выждал, чтобы сердцебиение немного успокоилось. Его слух почти пришел в норму, и он опять смог дышать. Ему хотелось пить, но он не собирался возвращаться к седлу за водой. Он лучше потерпит. «Никогда не беспокой дракона в первые мгновения после охоты», — напомнил себе Рэйн.
Он услышал крики хранителей и рык драконов, а затем ощутил порывы горячего ветра: стая приземлялась. Всадники торопливо спрыгивали вниз, расстегивая ремни, и отбегали на безопасное расстояние от драконов. Рэйн устроился поудобнее на туше оленя. Он был полон решимости в качестве компенсации за грубое обращение Тинтальи хотя бы получить приличный ужин.
Сильве подошла к Рэйну и тряхнула головой; ее светлые волосы после многих дней полета безнадежно свалялись.
— Как ты? — робко спросила девушка и прикоснулась пальцами к его губам и подбородку. — Крови очень много.
Рэйн вытер лицо рукавом и успокоил ее:
— Ерунда, просто нос разбил. — С трудом выпрямившись, он ухватился за ногу оленя и предложил: — Давай унесем его, пока драконы не отняли.
Сильве взялась за вторую ногу, и они потащили тушу по земле, пропитавшейся солнечным теплом. Остальные хранители собрались под жидкой тенью одного из самых высоких деревьев. Почти все драконы улетели. Однако Тинталья сидела над своей добычей. Рэйн подметил, что никто из стаи не посмел заявить права на убитых ею оленей. И сбрую с нее уже сняли.
— Кто ее расседлал? — осведомился он.
— Рапскаль. — Сильве покосилась на Тинталью. Драконица разрывала оленя пополам, прижав тушу к земле лапой. — Иногда мне кажется, что он бесстрашный. А иногда — что просто глупый.
— Порой эти два качества неразрывны, — заметил Рэйн. У него вдруг закружилась голова, и ему пришлось остановиться, чтобы на мгновение прикрыть глаза руками. — Тинталья обо мне даже не вспомнила, когда спикировала на стадо, — пробормотал он. — Вообще не вспомнила.
— Все они одинаковы, — заявила Сильве. — Хотя Меркор, в отличие от остальных, немного думает о том, что со мной может случиться, но даже ему наплевать на мое благополучие, если речь заходит о «драконьих делах». Поэтому сейчас он и взял меня с собой.
Рапскаль услышал окончание их разговора. Он наклонился, схватил тушу за передние и задние ноги, взвалил тяжеленного оленя на плечи и легко выпрямился. Рэйн аж присвистнул от удивления.
А юноша сказал:
— Нельзя рассчитывать на то, что драконы будут о нас заботиться: наоборот, мы хранители, а потому должны всегда ухаживать за ними и выполнять все их требования. Полагаю, мы доберемся до Калсиды уже завтра. Вскоре мы увидим вражескую столицу. И вступим в бой сразу же: нет смысла давать им день-два для подготовки.
Идя следом за Рапскалем, Рэйн и Сильве присоединились к группе хранителей. Рапскаль сбросил оленя с плеч, и туша животного громко стукнулась о землю. Опустившись на одно колено, юноша снял с пояса кинжал. Джерд внимательно наблюдала за его действиями.
— Нельзя ожидать, что во время битвы драконы будут о нас помнить. Каждый из нас должен сам позаботиться о том, чтобы надежно пристегнуться. Пока мы находимся в седле, наша задача заключается в том, чтобы отслеживать опасности, которые драконы могут не заметить. В прошлом это означало бы, что нам надо внимательно смотреть, не подлетают ли сверху или сзади вражеские драконы. К счастью, сейчас такого не будет. Однако столицу Калсиды давно укрепили на случай осады или внезапной атаки. Раньше оборонительные сооружения располагались на вершине холма. Думаю, там же построена и резиденция герцога. В любом случае сперва нам нужно уничтожить именно укрепления. Установленные там баллисты рассчитаны на то, чтобы обстреливать армию, поднимающуюся по склонам. Но если кто-то из командиров не растеряется и будет соображать достаточно хорошо, он, возможно, перенастроит механизм так, чтобы метать крупные камни в нас. И лучники с мощными луками на башнях тоже не промахнутся. А как мы убедились на примере Тинтальи, даже маленькая стрела, вошедшая глубоко в мягкую плоть, способна причинить серьезный ущерб. Поэтому задача всех хранителей — высматривать опасности, грозящие драконам. Вот что должно тревожить вас в первую очередь.
Давая объяснения, Рапскаль разделывал оленя. Его глаза были устремлены на тушу, но говорил он громко, внятно и отчетливо. Как только юноша вспорол оленю брюхо, Сильве присела напротив него и принялась свежевать тушу, оттягивая шкуру на себя и умело отделяя ее от мяса. Нортель взял длинную палку, чтобы насадить сердце на вертел. Кейз и Бокстер принялись готовить костер из прутьев и сломанных веток.
Рапскаль сел на пятки, держа обеими руками темную печень. Руки у него были по локоть в крови. Он продолжил свое поучение:
— Если ваш дракон приземлится, вы обязаны выполнять его приказы. Например, он может сказать, чтобы вы вошли в здание и выгнали врагов, затаившихся внутри. Если дракон ранен и не способен взлететь, то ваша задача — защищать его, пусть даже и ценой собственной жизни. Или он может предпочесть оставить вас на земле, чтобы сражаться без дополнительной обузы. Это решать ему.
Рапскаль бросил печень Нортелю, и тот ловко ее поймал.
— Кто-нибудь любит оленью печенку? — задал Нортель риторический вопрос, заслужив хмурый взгляд Рапскаля.
Кинжал покрытого алой чешуей Старшего умело расчленял заднюю часть оленьей туши.
— Яд сносит ветром. Вы не забыли? Ваши одеяния защитят вас, если это просто туман, но вам все равно надо постараться побыстрее переодеться и выбросить испорченные вещи. Кроме того, всегда будьте начеку, а если заметите туман, то прикрывайте тканью лица и кисти рук.
Рапскаль обвел хранителей суровым взглядом. Он уже отделил заднюю ногу от туши и отрезал голяшку.
— Если на вас попадут брызги, то уже ничего не спасет. — На его лице появилось мудрое и страшно усталое выражение, которое невероятно его состарило. — Если яда много и он летит на вас, то, вдохнув его, вы умрете мгновенно. Даже закричать не успеете.
— Са милосердный! — воскликнул Рэйн в ужасе.
У Нортеля округлились глаза. Кейз побледнел так сильно, что оранжевые чешуйки у него на лбу стали похожи на случайно прилипшие цветочные лепестки.
— А часто такое бывает? — очень тихо поинтересовалась Сильве ровным голосом.
— Иногда случается, — ответил Рапскаль. — Я был свидетелем подобного зрелища.
Его взгляд стал отрешенным. Он начал нарезать мясо на куски. Кейз подбежал с охапкой вертелов, которые изготовил, срезав ветки с ближайшего куста. Не говоря ни слова, он раздал их хранителям, которые принялись непринужденно делить мясо. Рэйн тоже взял себе порцию и направился к костру.
Сначала разговор шел о вещах обыденных. У кого соль? Кто-нибудь будет печенку? Прикидывали, чем могут заниматься сейчас те, кто коротает время в Кельсингре. Рэйн признался, что тоскует без Малты, и выразил надежду, что Фрон в его отсутствие не слишком сильно вырастет. Кейз подшучивал над Сильве, расставшейся с Харрикином. Та покраснела, но охотно признала, что скучает по нему. Седрик молча уставился на огонь.
Рапскаль казался задумчивым.
— Амаринда, — произнес он наконец и печально улыбнулся.
Джерд, пристроившаяся рядом с ним у костра, вздохнула:
— Ты многое повидал, да, Теллатор?
Он повернулся к ней.
— Да, я пережил немало, — ответил он. — А многое я узнал от тех предков из камня, которых себе избрал. Если решил стать воином, то выбираешь рассказы о воинах, записанные в камне, чтобы использовать их опыт. И потому я Теллатор, но при этом я храню в себе прошлое людей, которых Теллатор когда-то сделал частью себя.
Джерд медленно кивала. Она устремила на юношу взгляд, от которого Рэйну стало тревожно.
Сильве неожиданно спросила:
— А Амаринда? Она тоже подбирала себе предков из камней?
Рапскаль покосился на Сильве и некоторое время пристально смотрел на нее. Что-то мелькнуло на его лице, а затем он смущенно произнес:
— Она выбрала себе нечто другое. Не вся мудрость, как вы теперь знаете, хранится в камне. Амаринда стала мастерицей Серебряных дел, и училась она у мастеров. Однако кое-что она позаимствовала из камней. Телесные умения так приобретать значительно проще. Ведь акробатику, жонглирование или навыки скульптора легче освоить, если чувствуешь свое тело, выполняя заученные движения. Конечно, гибкость надо нарабатывать тренировками, да и мускулы сами не вырастут. Однако все это легко приобрести, если помнишь прежний опыт. У человека появляется уверенность, что он может этого добиться. Фехтовать, например.
— А как насчет других телесных умений? — спросила Джерд с многозначительной улыбкой.
Он ухмыльнулся:
— Есть вещи, которые мужчине узнавать никогда не надоедает. И женщине тоже.
Джерд вздрогнула. Бросив взгляд на Сильве, она спросила у Рапскаля:
— А любая женщина способна стать Амариндой? Если бы я подошла к камням с ее памятью, то смогла бы нырнуть в ее дни, проведенные с Теллатором? И в ее ночи?
Рапскаль оценивающе посмотрел на собеседницу и признал:
— Да, смогла бы.
Он хотел добавить что-то еще, но вдруг резко замолчал и погрузился в размышления. У него между бровей пролегла морщинка — и на мгновение Рапскаль показался Рэйну трагически юным и беззащитным. Словно он вот-вот рухнет ничком и заплачет, как ребенок.
Сильве заявила Джерд:
— Даже если ты и узнаешь про Амаринду абсолютно все, то от этого не станешь Тимарой.
Джерд развернулась к ней, уперев руки в бока. Она была на целую голову выше Сильве, и Рэйн на секунду оцепенел. Он почти не сомневался, что Джерд собирается ударить разозлившую ее маленькую хранительницу. Однако она лишь бросила, тихо и ядовито:
— Не больно-то и хотелось! Да и зачем мне превращаться в Тимару? Она и сама толком не знает, чего ей надо. Тимаре просто нравится мучить других. — Джерд сжала губы, а потом выпалила, обращаясь к Рапскалю: — Она мечтает удержать при себе и тебя, и Татса, а до ваших чувств ей вообще нет никакого дела!
Рапскаль судорожно втянул в себя воздух и чуть хрипло ответил:
— Одно Тимара знает точно: это чего — или кого — она не  хочет.
Джерд подалась к нему. Нортель, который провел с ней предыдущую ночь, недовольно сузил глаза.
А Джерд негромко произнесла:
— Рапскаль, Тимара не единственная девушка на свете. Выбери себе другую.
Сильве напряглась, явно пытаясь придумать для Джерд какое-нибудь подходящее оскорбление.
Зрачки Рапскаля на мгновение расширились. Он словно бы с чем-то боролся. Внезапно все закончилось — и у него на губах появилась мрачная улыбка.
— Спасибо за совет, — процедил он, посмотрел на Джерд и отвернулся.
Ему не понадобилось добавлять презрительно: «Как и Тимара, я точно знаю, кого не  хочу». Юноша встал и потянулся, ткань магического одеяния натянулась на его широких плечах. Теперь уже командир милостиво разговаривал со своими подчиненными, собравшимися у костра.
— Нам надо выспаться. Завтра мы долетим до столицы Калсиды. До города, где живет масса женщин, многие из которых, несомненно, будут рады падению герцога. И будут готовы отблагодарить победителей.
— Ох, Рапскаль! — тихо воскликнула расстроенная Сильве. — Ну что ты такое говоришь!
Рэйну показалось, что ее услышал только он. Ему вспомнился его отец, потонувший в воспоминаниях в Трехоге, — чтобы навсегда потерять себя и напрочь забыть жену и детей.
Однако Кейз громко воскликнул, заглушая остальных:
— Город, полный женщин! Звучит заманчиво! — Он ухмыльнулся Бокстеру и добавил: — Теллатор, а что ты можешь нам рассказать про благодарных женщин?

— Сельден! Пора просыпаться! Тебе нужно попить и поесть.
Он открыл глаза. В комнату лился полуденный свет. Розы в кадках, расставленных на балконе, уже развернули листья, а проникший в комнату ветерок был ласковым и теплым. А Кассим, словно бы приветствуя наступление весны, сбросила с головы свое светлое покрывало. Сельден даже не догадывался, что у нее такие длинные волосы. Молодая женщина распустила их, и теперь они водопадом струились ей на спину. Ее простое одеяние было бледно-розовым, а кушак — белым. На стройных ножках красовались легкие туфельки. Кассим склонилась к постели Сельдена и легонько похлопывала его по руке, чтобы разбудить. На низком прикроватном столике стоял заставленный тарелками поднос.
— Ты похожа на воплощение весны, — сонно пробормотал юноша, и ее щеки ярко вспыхнули.
— Просыпайся! Тебе надо поесть, — повторила она.
Сельден приподнялся на локтях, и комната закружилась. Он уронил голову обратно на подушку.
— Сегодня?
— К сожалению, да. Нужно, чтобы ты поел и снова поспал перед тем, как за тобой придут.
Сельден вздохнул. Теперь уже обе его руки были до локтей обмотаны аккуратными белыми бинтами. Но он прекрасно знал, что под ними скрываются иссиня-черные пятна.
— Один из лекарей предложил сделать мне разрез на шее. Другие принялись возражать, дескать, они не сумеют потом остановить кровь.
Кассим резко встала и, отойдя к балкону, принялась смотреть в окно.
— Тебе надо поесть, — безнадежно повторила она в третий раз.
Вдали зазвучали трубы.
— Кассим! Боюсь, что больше я уже к тебе не вернусь. Или же вернусь без чувств, да так и не приду в себя.
— Я боюсь того же, — отозвалась она сдавленным голосом. — Но я уже приготовилась. — Она указала на свою одежду и на распахнутое окно. — Я составила свой простенький план. Когда тебя заберут, я буду ждать на балконе. Если они придут к моим дверям полные гнева, я выпрыгну раньше, чем меня успеют схватить. Если тебя принесут обратно, но я пойму, что ты не сможешь очнуться…
— Тогда забери меня с собой, — негромко попросил Сельден. — Не могу представить себе ничего страшнее, чем очнуться здесь и обнаружить, что тебя нет.
Женщина кивнула.
— Как пожелаешь, — едва слышно проговорила она. И, выпрямившись, добавила: — А сейчас поешь, пожалуйста.
— Я не хочу чувствовать рот этого похотливого старика на своем горле.
Кассим направилась обратно к нему. Слова Сельдена заставили ее зажмуриться и в ужасе отпрянуть от юноши. Судорожно вздохнув, она посоветовала:
— Съешь хоть что-нибудь.
— Нет смысла. Если мне придется покончить с собой, я предпочту сделать это до того, как мне перережут горло и герцог опять начнет сосать мою кровь.
— Сельден…
— Но может, ты согласишься пообедать со мной? Давай в последний раз поедим вместе, Кассим?
Она взяла поднос и перенесла его на низкий столик, стоявший на балконе. После чего спросила у него невероятно спокойным тоном:
— Ты не против того, чтобы сидеть на полу? Если нас прервут, если они придут раньше обычного…
— …То мы сможем улизнуть. Отличная мысль.
Сельден поднял голову, и теперь уже весь мир начал кружиться вокруг него. Кассим вернулась, чтобы помочь пленнику встать. Она его не торопила. Они осторожно пересекли комнату: ноги Сельдена подгибались на каждом шагу. Руки ужасно болели. Он был рад опуститься на пол. Кассим быстро принесла подушки, чтобы он смог на них откинуться, и закутала юношу пледом. На улице царила весна, но его бил озноб.
— Приятно чувствовать себя живым, — произнес Сельден.
Кассим улыбнулась и укоризненно покачала головой:
— Ты говоришь бессмыслицу. И в то же время в ней немало смысла. Сельден Вестрит, воспитанный Хупрусами, ты первый мужчина, с которым я общаюсь. Ты это знаешь?
Он с трудом подтянул подушку к себе.
— Не могу поверить. Ведь у тебя были братья. Отец. Три мужа. Как же так, Кассим?
Она пожала плечами:
— В силу моего положения ко мне с детства не подпускали мужчин. Я присутствовала на официальных обедах и обменивалась с ними вежливыми фразами. Мои женихи обхаживали моего отца, а не меня. А когда они становились мужьями, то не выказывали ни малейшего желания со мной общаться. Я даже не была источником удовольствий, потому что для этого у них имелись гораздо более умелые женщины. Передо мной стояла лишь одна задача — родить ребенка, в котором моя кровь соединилась бы с их кровью.
— А сейчас всех троих нет в живых.
Она немного рассказывала Сельдену о своем прошлом, но он никогда не задавал ей вопросов. Кассим встретилась с ним взглядом.
— Первый умер случайно, — вымолвила она и налила им обоим вина, а потом сняла крышку с крутобокой миски. Оттуда пошел аромат наваристого говяжьего бульона. Кассим разделила его на две порции. — По-твоему, я гадкая? — спросила она.
— Вовсе нет, — возразил Сельден. — Прежде я действительно мечтал убить своих тюремщиков. Были моменты, когда я рвался в цепях и прикончил бы любого из зевак, если бы только смог до него дотянуться. Чем мы друг от друга отличаемся?
Кассим улыбнулась и предположила:
— Может, тем, что у меня получилось? — Приподняв край салфетки, она открыла теплый хлеб. А снимая крышку с фарфоровой тарелочки, добавила: — Смотри, какое масло желтое! Наверное, коров перевели на новое пастбище.
Горны затрубили вновь, уже тревожнее. Сельден и Кассим одновременно вздрогнули и стали смотреть на город. Вдали откликнулись другие сигнальщики. Юноша поежился.
— Что это? — спросил он.
Кассим развела руками:
— Вероятно, чужеземные послы приехали. Стражники у городских ворот подают сигнал, сообщая об их появлении. Потом горны трубят еще несколько раз, когда гости минуют каждый из пропускных постов. — Она пригубила вино. — Это нас совершенно не касается, мой друг.

Ветры оказались попутными. Синтара знала, что Тинталья не ожидала добраться до города раньше полудня. Они прилетели со стороны засушливых земель, и, когда под ними оказались более плодородные территории, стада в ужасе разбегались в разные стороны. Какой-то пастух посмел закричать и погрозить драконам кулаком. Гуртовщики, которые им попадались, пришпоривали лошадей и скакали прочь, бросая скот на произвол судьбы.
Потом мы обязательно попируем!  — пообещал им Айсфир.
Пока летим быстро и прямо. Надо, чтобы калсидийцам не успели сообщить о нашем приближении,  — напомнил стае Меркор.
Это было решено еще в Кельсингре. Айсфир в прошлом уже воевал с людьми и понимал, как лучше действовать. Не следовало громко перекликаться и трубить во всю глотку. Кроме того, выбранный ими путь в Калсиду пролегал по ненаселенным землям, где некому было отправить гонцов в столицу. Драконы давно убедились в том, что всадники на лошадях не способны их опередить, но зато они могут продолжить путь ночами, им-то не нужно охотиться и спать. Старый черный дракон был твердо намерен застигнуть Калсиду врасплох и атаковать ее внезапно и тайно — как те злоумышленники, которые выступили против них.
Теперь драконы неслись по прямой, не снижаясь, чтобы поймать столь заманчивую легкую добычу. Одинокие хижины и фермы стали встречаться все чаще, и вскоре они достигли окраины огромного города. Впереди возвышались каменные стены, а высоко над ними на холме темнели неприступные башни и бастионы крепости: то была резиденция герцога Калсиды, более похожая на цитадель, чем на дворец. Приближаясь к ней, Синтара почувствовала какую-то смутную тревогу: это было очень нехорошее место. Но, как драконица ни старалась, она не могла призвать ясное воспоминание, которое объясняло бы, в чем дело, и это пугало еще больше. Айсфир настаивал на том, чтобы полностью уничтожить город. Однако Меркор, обычно соглашавшийся с ним во всем, на этот раз решительно возражал:
— Пусть мои воспоминания и не настолько обширны, как твои, но кое-что я помню очень хорошо. Если разворошить целый город, то потом покоя не жди: это все равно что спать на муравейнике. Крошечные твари будут нападать на тебя беспрестанно, при необходимости призывая своих товарищей из других муравейников. Как известно, чтобы избавиться от назойливых муравьев, достаточно убить их царицу. Тинталья говорила, что люди, населявшие Ледяные острова и Берег Черных скал — она называла эти земли Шестью Герцогствами — очень неплохо к ней относились. Она рассказывала, что, когда прилетала туда, ей преподносили в дар откормленных коров и предоставляли безопасное место для ночлега. Не помешает ли этому разрушение Калсиды, как ты думаешь, Тинталья?
Айсфира разозлило, что золотой дракон адресовал свой вопрос синей королеве, зато Тинталья была явно польщена.
— Шесть Герцогств давно воюют с Калсидой. Думаю, их жители не обеспокоятся, если мы разрушим город. Однако мне тоже приходилось вести войну против Калсиды, и гораздо позже, чем Айсфиру. Поэтому хочу напомнить вам, что я подвергалась большой опасности и к тому же под конец страшно устала. Для уничтожения солдат я израсходовала много яда, а когда ты постоянно крушишь корабли и башни, то не можешь охотиться и отдыхать, так что толком не ешь и не спишь.
Пока Тинталья вещала, Айсфир взлетел вверх. Подобная демонстрация превосходства со стороны черного дракона заставила Кало, расположившегося рядом с королевой, угрожающе заворчать.
Вдруг Айсфир перебил Тинталью:
— А когда люди тебя травят или набрасываются на тебя с сетями и копьями, ты можешь нормально есть или спать? Или ты умираешь?
— Что лучше — быстро убить, переломив хребет, или вести долгий бой, во время которого раны получают обе стороны? — парировала она.
Драконы промчались над укреплением. Тинталью удивило, насколько быстро там протрубили тревогу. Оглянувшись, они заметили, что стены щетинятся вооруженными людьми. Ворота крепости открылись, и из них выскочили шестеро всадников с флагами.
Гонцы,  — подтвердила Тинталья. — Но они опоздают. 
Драконы полетели еще быстрее. Синтара услышала, как перекликаются друг с другом хранители: ветер подхватывал и уносил их возгласы. Теперь стаю вел Меркор. Недовольный этим Айсфир неожиданно прекратил свое соперничество с Кало и миновал их всех, направляясь к Меркору. Ну и удивился же он, когда оказалось, что его обошли Хеби с Рапскалем! Красная королева со своим седоком вырвалась вперед. Рапскаль припал к шее Хеби, дикими криками подбадривая и поощряя свою любимицу. Она налилась алым цветом, а ее крылья поднимались и опускались так быстро, что она стала похожа на колибри, парящую в одной стае с воронами. Обгоняя остальных, Хеби выглядела почти комично. Когда же Айсфира и Меркора опередили Релпда и летящий чуть выше Плевок, старый черный дракон гневно затрубил.
Словно по его сигналу, драконы вдруг разом взревели, объявляя о своем появлении и стремительно приближаясь к укреплениям на холме.
— Разве вы не собирались хранить молчание и застать калсидийцев врасплох? — возмутился Седрик.
— Не хватало еще, чтобы Хеби была впереди меня, — недовольно проворчала Релпда.
Седрик скрючился на укороченном драконьем седле, взять которое потребовала Релпда. Он крепко вцепился в сбрую, украшенную серебряными заклепками. Карсон добавил к седлу переплетение из сыромятных ремней; Седрик не сомневался в его прочности, но никак не мог заставить себя разжать руки. Он был вынужден зажмурить глаза, и все же из-за сильного ветра из них текли слезы.
— Здесь для нас слишком опасно, моя красавица. Давай приотстанем и пропустим более крупных драконов вперед.
Плевок презрительно протрубил:
— Давай-давай, слушайся мелкую вошь, которая сидит у тебя на спине! Только отстань — и когда другие выплюнут яд, ты как раз пролетишь через его облако. Представляю, как вам обоим это понравится!
Седрик стиснул зубы, гадая, сказал ли Плевок правду или решил в очередной раз подразнить Релпду. Они летели настолько быстро, что внизу все под ними мелькало, как в калейдоскопе.
Позади осталась деревня, где звонили колокола и трубили горны. На желтой ленте дороги какой-то человек спрыгнул с груженой телеги, бросился на поле и упал ничком в пшеницу, как будто так можно было спрятаться от стаи гигантских драконов. Но они не обратили на него никакого внимания. Столицу со всех сторон окружали фермы и хутора. Седрик напрягся, ожидая начала атаки. Ему не хотелось здесь находиться, и он не желал смотреть, как Релпда будет сеять смерть среди ничего не подозревающих и беззащитных людей.
Они убили бы меня, если бы смогли , — напомнила своему хранителю Релпда, заставив его испытать прилив стыда. А ведь когда-то и сам Седрик был враждебно настроен по отношению к драконам.
Я тебя простила. Но я не могу проявить милосердие к тем, кто по-прежнему жаждет заполучить мою кровь и чешую. 
Под ними суматошно метались люди: одни прятались в домах; другие в панике выбегали на улицу посмотреть, что происходит. Вопли ужаса разрывали свежий утренний воздух, к ним присоединялись сигналы горнов. Драконы протрубили насмешливый ответ, а потом, совершенно неожиданно для Седрика, который даже вскрикнул от изумления, отклонились друг от друга, четко разделяясь на небольшие группы и стремительно снижаясь. Крики перепуганных обитателей Калсиды стали слышны более явственно. На мгновение Седрик похолодел. Драконы прилетели, чтобы плеваться ядом, от которого плоть стечет с костей. Даже крепкие дома рухнут после их напора, а любой, кто поднимет руку на крылатого противника, неизбежно погибнет. Осиротевшие дети будут плакать на опустевших дымящихся улицах. Смертные не смогут противостоять этим великолепным, прекрасным и ослепительным созданиям, которые имеют право на всеобщее поклонение. Люди должны бежать, бросая свои жилища, и покинуть город: вот их единственная надежда…
Хватит уже!  — Релпда резко прекратила переживания Седрика, оградив его мысли от драконьих чар, адресованных будущим жертвам.
Драконы кружили над Калсидой по суживающейся спирали, поливая людей своими чарами. Похоже, это действовало также на лошадей, собак и волов: Седрик видел, как всех их внезапно охватывало безумие, заставляя нестись по улицам прочь, не обращая внимания на любые препятствия, оказавшиеся на пути. Повсюду раздавались новые крики, громкие переклички горнов, отчаянный перезвон колоколов. Седрику было тошно принимать участие в этом кошмаре.
— Хоть бы все поскорее закончилось, — пробормотал он себе под нос.
Скоро,  — пообещала ему Релпда. — Потерпи немного. 

Они почти доели бульон, и Кассим наполнила бокалы вином.
— Последний обед перед казнью приговоренные к смерти обычно поглощают с аппетитом, — заметила она.
На улице пронзительно закричала какая-то женщина. К ее возгласу присоединились другие испуганные вопли.
— В чем дело?
Сельден попытался встать, но Кассим жестом остановила юношу и неуверенно прошла к перилам балкона.
— Везде люди. Они бегут и в панике указывают куда-то в небо…
Кассим потрясенно уставилась вниз, а потом подняла голову, прищурилась и ахнула.
Она повернулась и так сильно перегнулась через перила, что Сельден поспешно схватил ее за щиколотку.
— Не падай! — потребовал он. — Не уходи без меня!
Она подняла руку и пролепетала:
— Драконы. Они летят сюда!
— Помоги мне встать! — попросил юноша. Но Кассим продолжала зачарованно смотреть вверх, и он взволнованно поинтересовался: — Скажи, а ты не видишь среди них синей королевы?
— Я вижу красного дракона. И серебряного. И еще двух оранжевых. Про какую королеву ты говоришь?
— Про Тинталью. Ослепительно-синюю драконицу с серебряным и черным узорами. Изящную, как бабочка; опасную, словно нацелившийся на добычу ястреб. И соперничающую своей лазурной синевой с небом.
— Пока такой вроде бы нет.
Сельден скатился с подушек и встал на четвереньки. У него не было сил доползти до края балкона, но он пролез чуть-чуть вперед и перевернулся на спину. Кассим сказала правду. Его драконицы здесь не было.
— Где же моя Тинталья? — горестно пробормотал он, чувствуя, как его переполняет безнадежность.
Стая по дуге обогнула величественный дворец герцога и теперь снижалась. Маленький серебряный дракон дико трубил, разбрызгивая при этом яд.
— Са милосердный, избавь нас от страданий! — взмолился Сельден.
Однажды он стал свидетелем того, как Тинталья поливала ядом Удачный, прогоняя калсидийских захватчиков. Шипящие капли попадали на людей и мгновенно прожигали их плоть насквозь, оставляя лишь обуглившиеся внутренности. Ничто не останавливало смертоносную жидкость. Он попытался найти слова, чтобы предостеречь Кассим, и не смог их выговорить.
Серебряный дракон разбрызгивал яд беспорядочно, но туман уже стелился по земле. Ветер подхватывал мелкие капельки и разносил их повсюду. Сельден в панике наблюдал за серебристой дымкой, которая окутала какую-то садовую скульптуру. Он не услышал шипения, но без труда его себе представил: молодые растения внезапно завяли, превратившись в пепельно-бурые кучки. Спустя мгновение изваяние обрушилось облаком пыли.
— Драконы атакуют дворец! — возбужденно проговорила Кассим. — Они что-то выплевывают — и все вокруг сразу же превращается в прах! Быстрее! Надо спрятаться!
— Нет, — с тоской произнес Сельден. — Это бесполезно. Ты ведь не хочешь оказаться под обломками дворца. — У него пересохло во рту, а голос охрип. — Кассим, мы сегодня умрем. И ничего поделать нельзя.
Она посмотрела на него округлившимися глазами и вновь обвела взглядом город. Полоса разрушений, окружавшая твердыню герцога, была хорошо видна с их башни — и она постепенно увеличивалась. Все ближе к их убежищу здания рушились, а тела растворялись под действием яда. Теперь было ясно, что задумали драконы: все, что оказалось внутри кольца, будет залито кислотой. Они оба угодили в ловушку.
— Мой народ… — прошептала Кассим.
— Люди убегают. Посмотри на улицы — на те, которые дальше.
Сельден с трудом сел. «Страх придает человеку силы», — мысленно сказал он себе.
— Драконы их не преследуют. — Кассим говорила медленно, не отводя взгляда от города. — Им нужен мой отец. Герцог Калсиды. Они ведь явились за ним, да?
Сельден кивнул:
— По-моему, драконы намерены добраться до него во что бы то ни стало.
— Ну и пусть! — заявила Кассим без всякого сочувствия. — Но мне жаль мой народ. Как печально, что я даже не могу помочь людям! А мой отец сам во всем виноват и вполне заслужил столь ужасный конец. Теперь он, по крайней мере, не высосет из тебя кровь, вернув мне твой труп. Хотя бы от этого судьба меня избавила.
Она присела рядом. Сельден потянулся к ней и сжал ее пальцы. По щекам молодой женщины текли слезы, однако на губах дрожала улыбка.
— Зато мы умрем вместе. — Кассим трясущейся рукой взялась за чайник. — Не желаешь ли выпить со мной последнюю чашку чая?
Сельден перевел на нее взгляд. В нем зарождалось странное спокойствие.
— Я бы предпочел поцелуй. Мой первый и, наверное, последний.
— Неужели первый?
Юноша смущенно засмеялся:
— В моем положении я не имел возможности ни раздавать, ни получать поцелуи.
Кассим заморгала, и слезы потекли быстрее.
— Я тоже. — Она чуть подалась к нему и замерла.
Сельден посмотрел на Кассим. Она закрыла глаза. Волосы у нее были шелковистые, губы розовые, а кожа — как нежные сливки. Свой первый поцелуй она получит от «человека-дракона». Он придвинулся и нашел ее губы. Сельден целовал Кассим осторожно, не зная точно, как это делается, ожидая, что она с отвращением отпрянет. Но когда отодвинулся от нее, то увидел, что она улыбается сквозь слезы.
— Оказывается, прикосновение мужчины может быть очень нежным! — заметила Кассим с таким удивлением, будто это было великим чудом, перед которым померкли даже страшные крылатые создания, парящие в воздухе.
Юноша обнял ее, а она прижалась к нему, и теперь они вместе наблюдали за стаей. Драконы исчезли, но вскоре вернулись. Сельден заметил, что два из них несут на себе всадников, чешуйчатые тела которых ярко сверкают на солнце.
Внезапно один из драконов затрубил, и стая пошла на снижение. Калсиду огласили воинственные кличи. Сверкающие капли страшного яда выплыли из разверстых пастей драконов, после чего они мощнее замахали крыльями и поднялись выше — туда, где не было тумана, разрушающего все живое.
Кассим крепко прижала Сельдена к себе. И, побледнев, тихо проговорила:
— Похоже, нас ждет быстрая смерть. И даже никуда прыгать не надо…
Она помогла ему встать. Юноша вцепился в балконные перила, и оба принялись смотреть на то, что происходило в Калсиде.
Вдали улицы заполонили толпы убегающих людей. Звуки горнов соперничали с истерическими воплями, но все перекрывала громогласная перекличка драконов. Жители Калсиды бежали прочь от выжженной земли, кольцо которой все расширялось. А мертвых тел и рассыпающихся строений вокруг герцогского дворца становилось больше и больше.
Сельден ясно понял намерения драконов.
— Они запечатают замок, чтобы оттуда нельзя было выбраться, не угодив в облако яда. А потом не спеша его разрушат, — констатировал юноша.
Он четко представил себе весь план. Он разворачивался перед ним, как свиток, как будто Сельден и сам находился там, вместе с драконами. Он вздохнул.
— Жаль, что все так получилось, — с грустью вымолвила Кассим. — Теперь я уже не увижу Калсиду, освобожденную от гнета моего отца! — Она обратила лицо к небу. — Как бы мне бы хотелось, чтобы мы оба выжили!
— Тинталья! — вырвалось у Сельдена, и он опять выкрикнул имя драконицы, вложив в этот порыв все свои силы: — Тинталья! Если ты жива, то спаси нас! Синяя королева, сапфир небес, где ты?

Рэйна мутило от ужаса происходящего. Под ним медленно рассыпа́лись здания. Те, кто не успел убежать, погибали в облаках драконьего яда. Сам он предусмотрительно натянул на голову тунику, а пальцы спрятал в рукавах. Рэйн смотрел на мир через узкое оконце ткани и всем сердцем желал перенестись куда-нибудь в другое место, подальше отсюда.
Калсидийские солдаты сражались отважно. Они выпускали стрелы, но те не долетали до драконов, и их отряды буквально таяли под едким дождем. Некоторые поддавались чарам пролетавших над ними драконов и бросались наутек. Однако люди бежали не в ту сторону — прочь от крепости, прямо на изъеденные ядом улицы Калсиды. Бедняги! Рэйн ощутил жгучий запах и плотнее прикрыл лицо.
Его удивляло, насколько четко и слаженно действовали драконы. Ни один не взлетал выше и не опускался ниже других. Стая разделилась — и в каждой группе все сородичи летели рядом. Они выпускали свой яд так, чтобы он оказывался ниже их самих, а затем поворачивали и повторяли все заново, неумолимо приближаясь к центру герцогского замка. Драконы идеально рассчитывали время, и отдельные группы не встречались друг с другом. Внешние стены цитадели потребовалось облететь несколько раз. Старые стены оказались весьма прочными, но драконы были нацелены на убийство людей, а не на разрушение камня. После их атаки не оставалось ничего живого.
Тинталья внезапно содрогнулась и покинула строй. Она набрала высоту так резко, что Рэйн вынужден был вынырнуть из защищавшей его ткани и выпростать руки. Когда он ухватился за сбрую, ему почудилось, что сейчас драконица заложит петлю, опрокинувшись на спину.
— В тебя попали? Тебя ранили, Тинталья?
— Слушай! — ответила она и так стремительно взлетела вверх, что у всадника дух захватило.
Поднявшись над стаей, Тинталья заложила крутую спираль вокруг герцогской крепости.
— Где? Где? Где? — вопрошала она, не обращая внимания на отчаянные крики Рэйна:
— Да в чем дело? Что случилось?
А потом драконица снизилась: спикировала в одиночку к самой высокой башне крепости, полностью игнорируя гневный рев Айсфира, пытавшегося напомнить ей, что она нарушает их планы. Рэйн мог только изо всех сил цепляться за сбрую и вопить, видя, как Тинталья несется прямо к маленькому балкону.

— Вот она — синяя звезда, падающая с небес. Истинная императрица разрушения, королева мщения, и если мне суждено умереть, то пусть именно она принесет мне погибель!
— Она похожа на огонь в синем опале!
Кассим смотрела на приближающуюся драконицу, широко распахнув глаза, полные одновременно ужаса и восторга. Она стояла у Сельдена за спиной, притиснув юношу к каменной балюстраде, чтобы он мог наблюдать, как к ним несется синее чудо.
Сельден повысил голос и обнаружил, что музыка все-таки не покинула его душу.
— Она мудра и ужасна. Ее ум безграничен и беспределен — о, моя быстрокрылая, зоркая Тинталья! — На последнем слове его голос сорвался.
Драконица отклонилась назад, продемонстрировав им свой мерцающий живот и сверкающую чешую.
Кассим крепко держала Сельдена, но тело юноши сотрясалось от дрожи.
— Она подобна сверкающей стали! Неси мне смерть, о прекраснейшая! Мы ждем тебя!
Однако к ним протянулась не огромная пасть, а цепкие когти передних лап. Кассим отшатнулась от края балкона: Тинталья ухватилась за каменную балюстраду и удержалась, поднимая своими мощными крыльями настоящий ураган. Когти драконицы царапали камень и скользили по нему, а задними лапами она упиралась в стену башни. По каменной ограде мигом зазмеились трещины.
— Залезай быстрее! Ну же, пошевеливайся!!! — заорал мужчина, сидевший на спине у Тинтальи.
Мигом!  — приказала драконица с громоподобной мощью, и ее мысленный возглас пронзил Сельдена до мозга костей.
Он старался выполнить ее приказ, но его тело было предательски слабым. Сельден почувствовал, как Кассим схватила его за рубаху и толкнула вперед. Он вцепился в ремень на драконьей груди. Всадник Тинтальи пролез по сбруе, сгреб Сельдена в охапку и втянул наверх. Юноша закричал от боли и заработал ногами, а через мгновение нащупал перебинтованной рукой кожаные и железные кольца. Куски балкона уже летели вниз: драконица отрывала их в своих отчаянных попытках удержаться на стене. Всадник наконец-то втащил Сельдена на чешуйчатую спину Тинтальи и усадил прямо перед собой. Юноша бессильно завалился вперед, но тут же судорожно вцепился в ремни, а драконица оттолкнулась от башни. Она взмыла в воздух, а он запоздало захрипел:
— Кассим! Нет, вернись обратно, о Тинталья, прекрасная королева! Кассим!
— Я… здесь! — Ее голос замирал от страха.
Сельден оцепенел. Кассим упрямо цеплялась за кольца на сбруе Тинтальи. Драконица сделала пируэт, заставив платье молодой женщины плескаться на ветру. Сельден на мгновение зажмурился, услышав ее отчаянный вопль, а Тинталья ринулась вниз.
А потом последовал тошнотворный рывок — и падение перешло в парение. Тинталья равномерно взмахивала мощными крыльями, теперь она медленно шла на подъем. Кассим, оскалив зубы, с развевающимися на ветру великолепными волосами, упрямо ползла вверх, кольцо за кольцом — и в конце концов Сельден протянул руку и нашел ее запястье. Она благоразумно не стала полагаться на его хватку, однако он не смог ее отпустить. Кассим карабкалась все выше — и вот она уже обхватила Сельдена руками так же крепко, как и удерживавший его самого мужчина. Сельден обернулся к всаднику и обнаружил, что смотрит на настоящего Старшего: таких он прежде видел только на древних гобеленах.
— Господин мой, благодарю тебя! — выдохнул он. — О, Тинталья, синяя королева небес, самая сильная и мудрая из всех драконов, приношу тебе мою благодарность!
— Ох, братишка, вечно мне приходится находить тебя в самых невероятных местах! — пробормотал всадник, и Сельден вдруг понял, что это не кто иной, как муж Малты. — Выглядишь паршиво! — добродушно добавил Рэйн.
— Если бы ты знал, что мне пришлось пережить! — отозвался Сельден. От облегчения у него закружилась голова и потемнело в глазах. — Но что ты здесь делаешь? Откуда взялись драконы?
— Откуда взялись драконы? — перепросил Рэйн и хмыкнул. Тинталья не обращала внимания на своих седоков, поднимаясь над городом все выше и выше. — Ты видел их в коконах, ты наблюдал, как они вылупляются. Мы прилетели из Кельсингры, Сельден, и мы явились убить герцога Калсиды за то, что он посмел охотиться на драконов, дабы заполучить их кровь.
Сельден почувствовал, как Тинталья подтвердила слова Рэйна: ее мысль потекла по его телу, приправленная сильным гневом.
— А где ты пропадал так долго? — продолжил Рэйн. — От тебя давненько не было вестей! Сестра уж сочла тебя погибшим, а ваша мать опасалась, что она права. Что с тобой случилось? Судя по всему, ты оказался в башне не по своей воле. И кого это ты прихватил с собой?
Сельден собрался было ответить, но Кассим его опередила:
— Меня зовут Кассим. А если прекрасная синяя королева и ее драконы сумеют сегодня осуществить свое намерение, то к вечеру я стану законной герцогиней Калсиды. И вашей вечной должницей.

Десятый день месяца Всходов, 
седьмой год Вольного союза торговцев 
От Сельдена Вестрита, певца Тинтальи в Кельсингре, — 
Кефрии и Ронике Вестрит, торговцам Удачного 

Дорогие матушка и бабушка! 
Пока что напишу вам о своих делах лишь вкратце. Это послание Смоляной доставит в Трехог, а оттуда Лефтрин отправит его голубиной почтой в Удачный. Гораздо более пространное повествование о моих злоключениях придет к вам позднее: такой свиток был бы слишком тяжелым, чтобы его мог поднять голубь. Я попрошу, чтобы Элис передала его Альтии, а та — вам. 
Пока — основное. Мои спутники оказались предателями и продали меня в рабство. Меня долго держали в плену, и в конце концов я оказался в Калсиде. Но к счастью, теперь все страдания позади: я жив и опять нахожусь в несравненном обществе великолепной королевы Тинтальи, которой обязан жизнью и восстановлением здоровья. Не хочу вдаваться в подробности относительно выпавших на мою долю испытаний, тем более что описать все на этом крошечном кусочке бумаги попросту невозможно. Главное, что сейчас я поправляюсь и окружен хорошими людьми. 
До вас, конечно, дошло немало странных слухов относительно моей роли в падении Калсиды и моей дружбы с герцогиней Кассим. Скажу лишь то, что правда звучит гораздо более странно, чем любые сплетни, и вы узнаете все, когда получите мой свиток. 
Матушка, ты спрашиваешь, когда я наконец вернусь домой. Не обижайся, пожалуйста, но я обрел свой дом в Кельсингре — среди других Старших и подле драконов. Подобного умиротворения и спокойствия я не испытывал уже много месяцев. Тут живут моя сестра Малта, ее супруг Рэйн, который стал мне братом, и их сын Фрон. Красота здешних мест целительна сама по себе, и я получил доступ к тысячам записей поэтов-Старших, моих предшественников. Теперь, когда я услышал старинные произведения, мне почти стыдно думать, что я считал себя певцом! Мне предстоит столько всего выучить! И традиционные приветственные гимны, и баллады, которыми отмечали первый полет вышедшего из кокона дракона, и песни благодарности этим дивным созданиям. Что ни говори, а драконы осчастливили нас своим присутствием! Думаю, я только лет через двадцать, никак не раньше, смогу снова утверждать, что я неплохой певец! 
Однако, матушка, все это вовсе не означает, будто я не хочу вас видеть. Когда здоровье мне позволит, я приеду к вам в гости. И надеюсь, что вы с бабушкой тоже захотите посмотреть Кельсингру и навестить меня. Я покажу вам город и познакомлю с хранителями и другими драконами. Они наверняка вам понравятся, особенно Кало: это самец, которого выбрала себе в пару Тинталья. Он невероятно красивый и сильный! Мне очень приятно видеть их вместе; они подходят друг другу так же, как Малта и Рэйн. 
На этом я пока что вынужден закончить свое послание, поскольку уже очень устал. Прошу вас немного потерпеть. Более подробный рассказ вскоре обязательно окажется у вас в руках. 
С любовью, 
Сельден 

Глава 22. Лето

Все началось довольно чопорно, а именно с чаепития в капитанской каюте на борту Совершенного. Однако к концу первого часа они с кружками кофе переместились на нос живого корабля, и даже носовое изваяние приняло участие в их разговоре. Смоляной был пришвартован рядом с Совершенным у причала в Трехоге. Элис гадала, не общаются ли корабли на каком-то недоступном людям уровне, но решила, что спрашивать об этом невежливо. Ей казалось, что с тех пор, когда она в прошлый раз была на борту Совершенного, минуло несколько десятков лет. Она вспомнила свое путешествие в Дождевые чащобы и неловкие беседы с кораблем, с Альтией и Брэшеном Треллом. Элис тихонько засмеялась, но никто не обратил на нее внимания: как раз в этот момент Совершенный высказывался насчет того, насколько унизительно перевозить кур и овец.
— И с удовольствием передам гадких тварей Смоляному. Они хуже чаек: постоянно орут и загадили всю палубу.
— Но наш Эйсын будет по ним скучать, — заметил Брэшен.
— Думаю, в основном он будет скучать по свежеснесенным яйцам, а не по уборке, — со смехом возразила Альтия. Она встала и чуть отклонилась, чтобы заглянуть за рубку. — Они с Клефом уже закончили выгрузку живности на палубу Смоляного. Значит, у нас на взрослые разговоры осталось около десяти минут, а потом вас засыплют вопросами о драконах и Однодневной войне.
— Мы с удовольствием ответим, если только сможем: ведь сами мы при разгроме Калсиды не присутствовали. А каждый из драконов утверждает, что это он лично разрушил город и убил герцога.
— И привел к власти герцогиню Кассим, — добавила Альтия. — Мы получали по голубиной почте сообщения от Сельдена, но их явно недостаточно. Мы только в общих чертах знаем, что там случилось. Хорошо хоть Сельден регулярно шлет нам письма, но он по-прежнему считает, что пока никак не может приехать домой. Дескать, ему кое-что надо «уладить» в Кельсингре.
По тону Альтии было ясно: она уверена, что племянник рассказал ей далеко не все. Она перевела взгляд с Элис на Лефтрина, возможно рассчитывая получить какое-то подтверждение слухам.
Лефтрин быстро выпалил:
— Похоже, ваш юнец чувствует себя на палубе весьма уверенно. Когда вы решите, что ему пора попробовать свои силы под командованием другого капитана, буду рад видеть его на борту Смоляного. У нас все попроще, так что ему придется спать в надстройке вместе с командой, но я с удовольствием возьму его в рейс, чтобы обучить всем премудростям.
Брэшен с Альтией переглянулись, но ответила Лефтрину не мать парнишки.
— Еще не дорос. Однако ловлю тебя на слове! Я знаю, что он хочет повидаться с дядей и тетей. Не говоря уже о его кузене Фроне. — Брэшен улыбнулся и попытался сменить тему. — Как по-вашему, когда Малта с Рэйном могли бы приехать с малышом погостить здесь?
— Вы заберете у меня Эйсына? — ужаснулся Совершенный.
— Ненадолго, кораблик. Понимаю, что он не только наш, но и твой тоже, — примирительно отозвался Брэшен. — Но ему не помешало бы набраться опыта.
— Хм! — Резная фигура скрестила руки на груди и недовольно поджала губы. — Может, потом, когда Фрон настолько повзрослеет, что на время займет его место? Произведем, так сказать, обмен заложниками.
Брэшен выразительно закатил глаза:
— Совершенный сегодня не в настроении.
— Ничего подобного! Просто напоминаю, что вы — семья живого корабля и вам следует хорошенько подумать, прежде чем отдавать своего ребенка. А вдруг его не вернут обратно? В идеале мне бы пригодился один из членов семьи Смоляного. — Резная фигура повернула голову к Лефтрину и Элис. — Вы намерены в ближайшее время родить ребенка?
Лефтрин подавился кофе.
— Пока нет, — сдержанно ответила Элис.
— Жаль. Но сейчас у вас как раз хорошие шансы зачать его, — радостно сообщил Совершенный, словно пытался сказать приятное.
— А нельзя ли без этого? — мрачно осведомилась Альтия. — Хватит и того, что ты замучил нас с Брэшеном своими полезными советами. Вовсе не обязательно распространять свою мудрость также и на наших гостей.
Элис гадала, почему так покраснел Брэшен: от смущения или от сдерживаемого хохота?
А вот Совершенный нисколько не смутился.
— Между прочим, сам Смоляной заявил мне, что подобного рода сведения будут весьма полезны: ведь эти двое с некоторых пор с удовольствием работают над продолжением рода, но пока безрезультатно. Вот так-то.
Брэшен откашлялся:
— Кстати, если уж мы заговорили о заложниках…
— А мы о них заговорили? — полюбопытствовал корабль.
— Разумеется. Так вот, в Удачном ходили всякие слухи о заложниках, но мы тогда отправились на юг за вашим заказом, а потом сразу ушли вверх по реке. И потому даже не в курсе, удалось ли вам доказать свою правоту…
— К сожалению, развязка оказалась печальной, — произнесла Элис. — Вы, конечно, знаете, что калсидийцы предпочли утопиться, лишь бы не отвечать перед Советом и не быть выкупленными своим герцогом. А Совет нам все-таки заплатил — но, наверное, только потому, что там присутствовала я и могла говорить от имени хранителей. Я засвидетельствовала, что ни с кем из нас не случилось ничего ужасного, не считая тех гадостей, каковые были подстроены некоторыми членами Совета. Торговец Кандрал отказался от своих слов и все отрицал — даже когда ему предъявили признание, которое он собственноручно написал во время пребывания в Кельсингре. Он клялся, что мы принудили его к этому, а один из джамелийских купцов все подтвердил. Лично я подозреваю, что по пути сюда они заключили торговую сделку, которая оказалась для джамелийца очень выгодной. Боюсь, что так мы не добьемся для предателя справедливого наказания. Вероятно, нам следовало изолировать Кандрала от остальных пленников.
Она покосилась на Лефтрина, но тот покачал головой:
— Учитывая, как был загружен Смоляной, подобной возможности у нас просто не было. И мне сдается, что кое-кто из членов Совета Кассарика яростно защищал Кандрала. — Капитан помолчал и добавил: — Что ж, они за это заплатят. Смоляной не будет возить им грузы. И «Варкен», и «Белый змей» тоже. — В ответ на вопросительный взгляд Брэшена Лефтрин пояснил: — Хранители и драконы уже дали имена своим «несокрушимым» кораблям. К концу лета они планируют совершить на них первый рейс, но только в Трехог. В Кассарик они вообще заходить не станут. Ни один товар из Кельсингры никогда не будет продан в этом городе — до тех пор, пока Совет не проведет расследование и не накажет всех, кто строил против нас козни.
— Самый болезненный удар для торговца — это удар по его кошельку, — одобрительно кивнула Альтия. — Возможно, вы все-таки сумеете выкинуть тухлые яйца из корзины. А как обстоят дела с другими пленными?
— Те рабы, которые трудились на кораблях, сейчас живут в Кельсингре. Некоторые вроде бы привыкают. Кое-кто наверняка захочет уехать. Пусть решают сами. Среди пленных были также люди из Удачного и из Трехога. Никто не пожелал свидетельствовать против Кандрала. Поэтому мы не можем доказать, что Кандрала или кого-то из членов Совета подкупом либо угрозами заставили чинить нам препоны. Ладно!.. Отказаться с ними торговать — единственное, что мы можем сделать, — подвел итог Лефтрин.
— Они пытались убить Тинталью! — сердито напомнил всем Совершенный.
— Приказ напасть на нее и на Айсфира исходил из Калсиды, — мягко вымолвила Элис. — Видит Са, они уже заплатили стократно.
Совершенный скептически хмыкнул, и на палубе воцарилась тишина. Сообщения о падении Калсиды звучали страшно. Замок герцога был полностью разрушен: Айсфир сумел отомстить своим врагам. Старый черный дракон был беспощаден и не удовлетворился убийством всех обитателей крепости. Когда драконы сделали передышку, от твердыни остались обугленные руины. Стае пытались противостоять разрозненные отряды калсидийцев, но Плевок яростно нападал на воинов и быстро сломил их сопротивление. Жители Калсиды быстро убедились, что от драконов, недавно подкрепивших свои силы Серебром, нельзя спастись даже в зданиях. К вечеру устрашенные аристократы заявили, что сдаются, — и тут обнаружилось, что победители «взяли в плен» герцогиню Калсиды и уже обсудили с ней условия капитуляции.
— Рапскаль с Хеби сейчас в Калсиде. Нортель, Кейз и Бокстер со своими красавцами — тоже. Странно: четырех драконов сочли достаточной силой для поддержки новоиспеченной герцогини в тот момент, когда она устанавливает в Калсиде свою власть.
— Значит, Кельсингра ее поддержала? — уточнила Альтия.
Элис пожала плечами:
— Так решили драконы. Герцогиня заключила союз на самых выгодных для Кельсингры условиях. В Калсиде законы всегда были намного суровее, чем в Удачном. Кассим установила смертную казнь для каждого, кто поднимет руку на дракона. Крестьянам и фермерам предписано платить налоги: ежегодно предоставлять драконам определенное количество скота в качестве добычи. Поначалу аристократы пытались возражать, однако новая правительница обошлась с ними безжалостно. Ключевым условием переговоров и прекращения военных действий стало признание ее власти. Только один вельможа осмелился бросить вызов Кассим. Она отправила против него драконов. Тем все и закончилось.
— Сурово, — негромко сказал Брэшен.
— Это очень по-калсидийски, — откликнулся Лефтрин и пожал плечами. — Думаю, у нее просто не было иного способа навести порядок. В Калсиде до сих пор еще неспокойно, особенно в отдаленных провинциях, но полагаю, что гражданской войны, которую кое-кто предсказывал, не будет. Кажется, герцогиня Кассим старается найти и других союзников.
В разговор вмешалась Элис:
— До нас дошли странные слухи: якобы герцогиня Калсиды ведет мирные переговоры с Шоксом, одним из Шести Герцогств.
— Невероятно! — воскликнула Альтия. — Кажется, эти две страны воевали всегда.
— Времена изменились, — пробормотал Брэшен.
Все ненадолго замолчали, обдумывая перемены.
— Я хотела узнать насчет Сельдена, — вдруг сказала Альтия, глядя на Элис в упор. — Как он? На самом деле?
Элис посмотрела на Лефтрина… и решила, что эти люди имеют право знать правду.
— Вы — его семья, и я скажу вам правду. Сельден получил травмы, и не только физические. Герцог пожирал его в самом прямом смысле слова: сосал кровь прямо из его вен. Метки на руках вашего племянника были заметны даже спустя несколько недель после того, как Тинталья вернулась с ним в Кельсингру. Когда я его в первый раз увидела, то, признаться, изумилась, как он только на ногах стоит, — таким он казался истощенным и измученным.
Альтия побледнела:
— Са милосердная! Малыш Сельден! Когда я о нем думаю, то представляю его озорным мальчишкой лет семи-восьми. Но ходили и другие слухи, связывающие его с герцогиней Калсиды. Такого мы, честно говоря, понять не смогли. Неужели правда?
— Их вместе держали в плену, — подтвердила Элис. — И похоже, они друг к другу сильно привязались. Больше мне ничего не известно, а сплетничать я не собираюсь. Но я хочу кое-что добавить: некоторые посчитали неправильным, что драконы и Кельсингра поддержали молодую герцогиню Калсиды и помогли ей стать правительницей страны. Они говорят, что мы могли полностью подчинить Калсиду, но упустили свой шанс. Однако, если бы не усилия герцогини Кассим, Сельден бы уже умер. По его словам, ее заточение было еще более суровым, чем его собственное, и продолжалось гораздо дольше. Учитывая все то, что Кассим сделала для вашего племянника — для Старшего и певца Тинтальи, — переговорщики сочли ее подходящей правительницей Калсиды. Теперь будем надеяться, что в тех краях наступит долгожданный мир.
Брэшен почесал затылок и улыбнулся Альтии.
— Изменять историю — это у вас семейное. Сначала Уинтроу и Малта, а теперь — Сельден. — И с этими словами он отхлебнул немного кофе.
Совершенный с иронией заметил:
— Как тебе повезло, что ты женился на единственной разумной и ответственной женщине в этой семье!
Брэшен поперхнулся. Альтия хлопнула мужа по спине — возможно, чуть сильнее, чем требовалось. Он так и зашелся хохотом, а она тревожно спросила:
— Но ведь Сельден поправляется?
— Да, и очень быстро, если учесть все то, что он перенес — причем не только от рук герцога Калсиды. Тинталья намекнула, что отчасти его болезнь была вызвана тем, что Сельден рос без ее присмотра. Она ведь изменила его, когда он был еще совсем мальчишкой, а потом они долго не виделись, а его тело с трудом приспосабливалось к новому состоянию… Фактически Тинталья бросила его на произвол судьбы…
— Люди не должны обсуждать такие вещи. Это касается только драконов! — перебил ее Совершенный.
— Ошибаешься, — возразила ему Альтия. — Сельден — мой племянник, а не только Старший Тинтальи. Я имею право знать, как он себя чувствует. Меня, признаться, удивляет, что ты не слишком-то волнуешься из-за Сельдена…
Укор заставил живой корабль присмиреть. Лицо изваяния стало задумчивым.
— А они не догадались полечить его Серебром? — осведомился Совершенный, понизив голос.
Мгновение Элис изумленно смотрела на резную фигуру: ее потрясло, что корабль открыто заговорил вслух о драконьей тайне. Однако она решила, что сейчас нет смысла что-либо скрывать. И объяснила ему:
— К сожалению, мы утратили знания о том, как можно исцелить человека при помощи Серебра. Но Тинталья ежедневно проверяет Сельдена. Телесные раны уже зажили. Он гуляет по городу, встречается с нами, хорошо ест и поет хвалы своей королеве. И я думаю, что вскоре вы его здесь увидите. Он хочет навестить не только семейство Хупрус в Трехоге, но и свою мать в Удачном. А позднее вернуться в Калсиду — к герцогине.
— На месте Тинтальи я бы его не отпустил, — пробормотал Совершенный.
— Но именно герцогиня сохранила Сельдену жизнь, когда жестокость ее отца грозила убить юношу. Все не так просто, Совершенный. Ситуация очень запутанная, а обстоятельства заключения Сельдена только сейчас начинают проясняться.
— Тогда возвращайтесь сегодня вечером, чтобы рассказать нам все в подробностях, — предложил Совершенный.
Лефтрин встал и подошел к борту. Элис последовала за ним. Капитан посмотрел вниз, на палубу своего корабля. Хеннесси недоуменно задрал голову и указал на животных, которых разместили на корме баркаса. Клеф с ухмылкой рассказывал что-то Скелли, у той был испуганный вид. Эйсын сидел на фальшборте, болтая ногами и хохоча.
Лефтрин повернулся к Элис:
— Вообще-то, нам уже пора в путь. Но, думаю, можно задержаться до утра.

— Должен быть какой-то другой способ содержать этих птиц! — посетовал Седрик.
Ему пришлось пригнуться: почтовый голубь вдруг ни с того ни с сего встрепенулся, слетел с жердочки, отчаянно прошмыгнул прямо мимо его лица и уселся в одном из гнездовых ящиков, закрепленных на стене.
Они находились в ветхом здании около реки. Поскольку строение пребывало в ужасающем состоянии, хранители рассудили, что терять уже нечего, и решили использовать его в качестве голубятни. Карсон хмуро покосился на прелую солому на полу, густо покрытую птичьим пометом, и вздохнул. Да уж, «отличное» жилище для скромной стаи почтовых голубей!
— А может, есть какой-то более удобный способ обмениваться посланиями с остальным миром? — проворчал он. — По-моему, мы поспешили, попросив прислать сюда голубей. Особенно если учесть, что никто из нас ничего про них не знает. — Он помолчал и добавил: — Который из них только что прилетел?
— Я их вообще не различаю, — ответил Седрик. — Но… у него единственного к лапке привязан футляр с письмом. Иди сюда, птичка. Я не сделаю тебе ничего плохого.
Он двигался медленно, постепенно сближая ладони, чтобы поймать голубя. Тот начал переминаться с лапки на лапку, но улететь не успел: Седрик осторожно взял его в руки.
— Не так уж и страшно, правда? Вот видишь: ничего ужасного. Никто не собирается тебя съесть. Нам просто нужен футляр с письмом.
Аккуратно прижимая крылья голубя к его теплому тельцу, Седрик протянул Карсону птицу лапками вперед.
— Сейчас… Бечевка чересчур тонкая! Трудно найти конец… А, вот он! Теперь отпускай.
Седрик задержал голубя еще на мгновение, успокаивая его и разглаживая ему перышки, а потом усадил обратно на жердочку. Птица тотчас пришла в себя и принялась приветствовать свою подругу, кланяясь и воркуя. Седрик вышел следом за Карсоном на солнце.
— От кого это письмо? От Лефтрина? Они задержались в Трехоге?
— Я его еще не открыл. Погоди немного. Крышка снялась, но бумажка не выпадает. Держи. Попробуй сам.
Охотник отдал запечатанное послание сгорающему от любопытства Седрику и принялся с улыбкой наблюдать, как юноша нетерпеливо постукивает по футляру и встряхивает его. Наконец край бумаги высунулся наружу.
Седрик бережно высвободил крошечный свиток и развернул его. Пока он читал, его брови сначала изумленно выгнулись, а затем между ними образовалась морщинка. Он смял листок в кулаке.
— Дурные вести?
Седрик потер щеку:
— Нет. Просто неожиданные. Я узнал почерк. Записка адресована лично мне, она от Уоллома Курсера. Это мой давний знакомый из Удачного. Из круга Геста.
— Вот как? — ледяным тоном осведомился Карсон.
— Семейство Финбок предлагает крупную награду любому, кто отправит им известия о том, что стало с Гестом. Уоллом присоединяет собственную просьбу. Наверное, он решил, будто Гест прячется здесь, у меня: не желает возвращаться к прежнему образу жизни и недовольству родных, а вместо этого благополучно живет в Кельсингре.
Он встретился взглядом с Карсоном.
Рослый охотник развел руками:
— После той ссоры в башне Гест бесследно исчез — ну прямо как сквозь землю провалился. Даже не представляю, куда он пропал, Седрик. Ты сказал, что он не умеет ни охотиться, ни рыбачить. Все наши запасы целы. Никто его не видел — ни хранители, ни драконы. Мы теряемся в догадках.
Седрик сильнее сжал кулак, сминая записку:
— Ясно. Ну и не будем понапрасну ломать голову, у нас и без Геста забот хватает.
Он швырнул письмо на землю, и дувший с реки ветер поднял и закружил смятый лист бумаги. Карсон мгновение смотрел на него, а потом обнял Седрика за плечи.
— Сейчас голуби более или менее в порядке, — произнес он. — Но надо подумать о том, где поселить кур.
Летнее солнце ярко играло на чешуе двух Старших, которые отвернулись от реки Дождевых чащоб и направились в центр Кельсингры.

— Как ты думаешь, что находится за холмами?
— Предгорья, — пропыхтел Татс. — И горы.
Они остановились, чтобы отдышаться и выпить воды из бурдюка. День выдался теплый. Лето уже было в разгаре. Тимара высвободила из-под туники крылья и, наполовину развернув, обмахивалась ими. Татс с Тимарой вышли из города рано утром и поднимались все выше. Оба взяли с собой луки, но сегодня девушку не слишком интересовала охота. Она повернулась назад, посмотрела на зеленеющие холмы и на раскинувшийся внизу город. Бо́льшая его часть по-прежнему оставалась незаселенной, но возле причала сегодня царила суматоха. Команда «Белого змея» вывела судно на реку. Гребцы работали веслами, и корабль уверенно шел против течения. Ветер донес до них отголоски команд Рашара, задававшего темп. Бывший раб теперь сделался наставником и, похоже, быстро привыкал к своей новой роли.
— Ой! — Тимара указала чуть в сторону. — Это же деревья Седрика! Те, которые они с Карсоном выкопали и перенесли в кадки на площади Драконов. Отсюда видна их листва. Они уже почти похожи на настоящие деревья, а не на палки.
Трубный клич бросающего вызов дракона заставил Тимару обратить взгляд в ясное небо.
— Опять? — простонала она.
— Ага, — подтвердил Татс с явным одобрением и принялся вертеть головой. — Где он?
Тинталья парила в вышине, а спустя мгновение набрала огромную скорость и спикировала вниз. Драконица затрубила снова — и они услышали ответ, донесшийся с востока. Оба повернулись, наблюдая за приближением Кало. Это было не ленивое кружение дракона, высматривающего добычу, и не стремительное снижение для смертоносного удара. Длинные мощные крылья несли самца вперед. На фоне голубого неба дракон казался угольно-черным, и только при движении крыльев на их кончиках поблескивало серебро. Его длинный хвост извивался и резко дергался в полете.
Тинталья непринужденно демонстрировала свои великолепные лазурные крылья во всей красе. Она проявляла невиданное для драконов изящество. Ее дразнящий клич огласил окрестности.
Татс прищурился:
— Что-то Айсфира не видно.
— Их прошлый бой был довольно яростным. Но Элис сказала, что, судя по изысканиям в старинных свитках и записях, посвященных драконам, во время боев за избранницу самцы редко причиняют друг другу серьезный ущерб.
— Думаю, наш Кало свитков не читал. По-моему, после их прошлой стычки Айсфир сдался. Улетел, небось, чтобы убить крупного оленя, утешиться сытной едой и поспать. — Татс кивнул самому себе. — Победил лучший. Я рад, что Кало нашел достойную пару.
Тимара закрыла бурдюк:
— Давай пройдем по ложбине к скалам. Хочу проверить, насколько трудно будет на них залезть.
Но Татс не шевелился, уставившись в небо. Басовитый раздраженный рев Кало перекликался со звучным кличем Тинтальи.
— А посмотреть не хочешь? — усмехнулся он.
— Спасибо, но предыдущих шести раз было более чем достаточно. Неужели им до сих пор не надоело?
— По-моему, им это доставляет удовольствие. Погоди-ка!
Внимание Татса переключилось на другой участок небосвода. Тимара напрягла зрение.
— Синтара. Но что это она делает?
Младшая синяя королева двигалась настолько стремительно, что просто ошеломила Тимару. Она летела прямо, словно стрела. А когда над скальным гребнем позади них появился Меркор, девушка услышала от Синтары такой же вызывающий клич, какой только что издавала Тинталья. Алый Балипер и оранжевый Дортеан внезапно взмыли над лесистым склоном.
— О, сейчас будет интересно! — воскликнул Татс, усаживаясь на землю. Затем он лег на луговую траву и стал наблюдать, как соперники приближаются к Синтаре. — У Балипера против Меркора есть шанс, — прикинул он. — Они примерно одного размера. Но, по-моему, Меркор хитрее. Дортеан? Вряд ли…
Можно было подумать, будто драконы его услышали: Меркор резко заложил петлю и ринулся на невезучего Дортеана. Оранжевый самец попытался отступить, но уйти от золотого не смог. Меркор погнался за ним и, когда Дортеан оказался у земли, спикировал на него. У Дортеана не осталось запаса высоты, чтобы уклониться. Он рухнул в лес, заставив большую стаю скворцов разлететься во все стороны. А Меркор чуть не последовал за соперником. Однако он напряг крылья, сумел подняться выше крон деревьев и скользнул прямо над ними. Позади него трепетали и гнулись ветки.
Балипер удачно воспользовался моментом, набирая высоту, а Синтара по-прежнему дразнила его. Меркор проревел красному самцу вызов, однако Балипер не стал тратить силы на ответ, продолжая догонять синюю королеву. Ее насмешки сменились гневным кличем. Драконица налетела на кавалера, они столкнулись в воздухе — и Балипер упал, ошеломленно закладывая спираль. Через дюжину взмахов крыльев оба выровнялись, но Балипер потерял больше высоты, чем Синтара. Он был полностью сосредоточен на преследовании, когда Меркор налетел на него сзади.
Балипер вывернулся, сделав сальто, повернулся головой к огромному золотому дракону, и самцы сцепились, вовсю работая когтями. Теперь оба сжали передние лапы и, рыча, полетели вниз, продолжая рвать друг друга когтями задних чешуйчатых лап. Синтара замолчала и кружила над ними, глядя, как эти двое сражаются. Высоко над ней силуэты Тинтальи и Кало соединились.
— Они падают! Расцепитесь, ребята, иначе оба умрете! — в ужасе вскричал Татс.
Однако Балипер и Меркор не расцеплялись еще два удара сердца. А потом с яростным ревом Меркор оторвался от алого дракона. Отчаянно хлопая крыльями, он понесся прочь. Балипер смог развернуться и отклониться от раскидистых деревьев. Он неудачно приземлился на лугу, перекувыркнувшись, и неожиданно замер. Тимара смотрела на него с тошнотворным ужасом, пока не убедилась, что алый самец встал, потоптался на месте и, встряхнув крыльями, ловко сложил их. Словно заметив ее взгляд, Балипер издал последний гневный клич и удалился в лес.
— Он ее почти поймал! — восхищенно воскликнул Татс.
Тимара подняла голову. Казалось, Синтара непритворно старается улизнуть от Меркора. Она один раз повернула назад и, громко затрубив, полоснула самца когтями, после чего решила снова набрать высоту. Безрезультатно. Взмахи крыльев Меркора участились, и теперь он летел гораздо быстрее. Вдруг золотой дракон оказался выше синей королевы. Резко вытянув шею, он ухватил ее зубами за загривок.
— Ух ты! — Казалось, Татс был очень доволен.
Он широко улыбнулся Тимаре и опять стал наблюдать за совокупляющимися драконами.
Издав возмущенный возглас, девушка сильно толкнула его. Он с ухмылкой повернулся к ней и, не дав отдернуть руку, поймал за запястье. Татс попытался притянуть Тимару к себе, но она вырвалась, повернулась и кинулась наутек. Сердце у нее отчаянно колотилось.
— Тимара! — крикнул Татс.
— Нет! — бросила она через плечо.
Она бежала изо всех сил, но вскоре его шаги раздались прямо у нее за спиной. Она почувствовала, что юноша ухватил ее за конец свисающего к земле крыла. Она дернула им, освобождаясь, и, ощутив резкий рывок вверх от распахнутых крыльев, невольно свела их, а потом разомкнула. Татс изумленно ахнул.
— Ущелье! — вдруг закричал он, и Тимара увидела провал, разверзшийся у нее на пути. Ущелье оказалось отвесной трещиной в склоне — возможно, результатом того же землетрясения, которое разрушило часть Кельсингры. Она оторопела и захотела вильнуть в сторону, чтобы уйти от Татса, однако он был слишком близко от нее. — Не глупи! — заорал он.
Но Тимара с ним не согласилась. Это совсем даже не глупо.
Она распахнула крылья, сделала два взмаха, которые чуть не оторвали ее от земли, и прыгнула. На одно головокружительное мгновение внизу не было ничего, кроме обрыва. На дне ущелья бежал узкий быстрый поток, пробивший путь к реке Дождевых чащоб. Еще три взмаха помогли Тимаре набрать высоту; и вот уже ее сосредоточенность растворилась в радости от успеха, а луг на противоположной стороне ринулся ей навстречу. Девушка приземлилась на бегу, сложила крылья, затормозила, упав на колени, и воскликнула:
— Татс! Я взлетела! Я летела по-настоящему, это был не просто прыжок!
Татс застыл на противоположной стороне трещины. Он смотрел на Тимару, и на лице его застыло загадочное выражение. Неожиданно он крутанулся на месте и пошел прочь, опустив голову. Через некоторое время он побежал, усиленно заработав руками.
Тимара молча проводила его взглядом. Ее сердце, только что отчаянно трепетавшее от счастья и возбуждения, стало разгонять по телу холод. Она другая. Она для него слишком странная. Девушка уставилась на свои черные когти, которые с самого рождения отделили ее от окружающих. Она всегда была такой, слишком сильно измененной Дождевыми чащобами. Потом у нее появились крылья, а теперь полет испугал даже преданного ей Татса. Глаза Тимары наполнились жгучими слезами.
Пронзительный крик заставил ее посмотреть на небо. Да, Меркор действительно поймал Синтару. Соединившись, они кружили высоко над ней. Тимара тряхнула головой, стараясь отгородиться от драконьей страсти, которую ощущала очень явственно. Пора уже заняться делами. А где же ее лук? Не уронила ли она оружие во время бешеного полета? Может, оставила на той стороне?
Тимара в очередной раз повернулась и оцепенела — к ней приближался Татс. Он немного поднялся по склону и теперь мчался навстречу. Его зубы были решительно стиснуты.
— Ущелье! — пронзительно выкрикнула она, предостерегая его, но опоздала.
В два шага он достиг трещины и… бросился вперед в отчаянном прыжке.
Да он ни за что не сможет допрыгнуть!
Но Татс смог.
Он приземлился на ноги, пригнул голову к груди, перекувырнулся и быстро вскочил. Сила инерции протащила его вперед, так что Татс буквально врезался в Тимару. Но когда его руки обхватили девушку и он увлек ее с собой на землю, она поняла, что это не было случайностью.
— Поймал! — выдохнул он.
От удара у нее перехватило дыхание. Тимара шумно втянула воздух и ответила:
— Да. Поймал. Наконец-то.
Его глаза округлились. А когда она снова вздохнула, Татс приник к ее губам. Тимара закрыла глаза, ощущая на себе вес его тела, вдыхая его запах, и притянула к себе крепче. Солнце стояло прямо над ними в зените, согревая весь мир, и единственное, что она слышала, — это торжествующие крики драконов.

Эпилог. Новое поколение

Тинталья проснулась ближе к полудню. Она подняла голову и посмотрела на солнце, а затем встала, потянулась и размяла крылья. Беспокойство, которое мучило ее в последние десять дней, снова вернулось.
После утренней охоты она устроилась спать на каменистой гряде в горах за Кельсингрой. Когда она пробудилась ранним утром, то ощутила какую-то острую потребность, но сочла ее обычным голодом. Однако сейчас, поев и отдохнув, драконица почувствовала пробуждение памяти предков.
Тинталья оценила положение светила. Да, все правильно.
Она почуяла драконий запах, поднятый взмахами мощных крыльев. Теперь она наблюдала, как Кало медленно кружит, спускаясь к ней. Иссиня-черный самец успел заметно вырасти с их первой встречи — и будет расти всю свою жизнь. Он приблизился к ней на пару шагов и, вытянув шею, принюхался.
Сегодня. 
Произнеся это слово, он замер в ожидании ее ответа.
Сегодня,  — подтвердила Тинталья.
Время настало.
Мимо них пронесся Айсфир. Он уже знал, что приземляться рядом с Тинтальей ему нельзя. Кало приучил его к этому после нескольких кровавых стычек. Однако старый дракон тоже имел право на уважение.
— Сегодня! — протрубил он и пронесся вперед.
Тинталья увидела, что драконы, дремавшие ниже на склонах холмов, пробуждаются. Она понимала, что хранители сейчас прекратят все дела в городе, забудут свои мелкие муравьиные заботы и потрясенно воззрятся вверх.
Кало собственнически повращал глазами.
Кто полетит с тобой?  — спросил он.
Неужто какой-то самец осмелился задать подобный вопрос королеве?  — стал насмешничать Айсфир, пикируя и делая пируэты. — Я — отец нового поколения драконов! Я требую то, что принадлежит мне. Я полечу с матерью своих детей к берегу гнездовий, прослежу за приготовлением гнезда и буду отгонять других. Если не знаешь, как положено себя вести, обратись к памяти предков .
Тинталья задумалась. Она всмотрелась в потрепанного черного дракона, который опять пролетел мимо них. Кало выпрямился во весь рост и наполовину распахнул крылья.
У меня есть эти воспоминания,  — ответил он угрюмо. — Я помню времена, когда на острове жила дюжина королев и драконы бились за лучшие гнездовья. Но те времена давно миновали. Вместе с нами началась новая эпоха. Возможно, теперь мы и поступать будем по-новому. 
Кало полетит с нами,  — заявила Тинталья. — Он молод и силен. Я желаю, чтобы со мной летел и он тоже. 
Но так не делают!  — возмутился Айсфир. — Вы что, вообще всё забыли? Только отец летит с королевой на берег гнездовий, чтобы там ее охранять. Другим самцам доверять нельзя. Кало все разорит и растопчет яйца .
Кало вытянул шею и затрубил. Он был меньше Айсфира, зато крылья у него были в целости, а мышцы — тугие и подвижные. Иссиня-черную чешую усеивали крошечные серебряные звездочки. Кало резко захлопнул крылья, и на каждом остром шипе выступили ядовитые капельки.
Ты готов сразиться со мной, старый дракон?  — Он перевел взгляд на Тинталью. — Я не собираюсь разорять гнездо. В мире осталось очень мало драконов. Да, я не отец первого выводка, но и что с того? Следующие выводки будут моими, а моим потомкам понадобятся пары. 
Ты рассуждаешь как человек!  — с отвращением объявил Айсфир. — И какое мне дело до чужих детей? Но предупреждаю тебя, юнец! Только попробуй коснуться гнезда, и мы будем биться не на жизнь, а на смерть! 
Тинталья презрительно фыркнула:
Любой дракон, потревоживший мое гнездо, умрет! Никакой королеве для этого самец не нужен. 
— Значит, сегодня! — громко протрубил Кало: и драконам, и Старшим.
Я лечу. Тебе лучше следовать за мной, а то я сомневаюсь, что ты вспомнишь дорогу,  — заявил Айсфир.
Я знаю дорогу!  — гневно ответила Тинталья.
Тогда отправляйся,  — отмахнулся от Айсфира Кало. — И шевелись, потому что мы оба скоро тебя перегоним. 
Айсфир проревел Кало какое-то невнятное оскорбление, накренил крылья и умчался прочь.
Тинталья провожала его взглядом, пока он не превратился в черную точку. Она подумала, что Айсфир — существо из иного времени. Хорошо, что первое поколение ее детей унаследует его воспоминания. Но будет еще лучше, если им хватит мудрости, чтобы приспособиться к миру, где обитают меньше двух десятков драконов. Она не знала, сколько яиц проклюнется, сколько морских змей выживет и не придется ли вести их домой к местам окукливания, как это случилось с последним выводком. А потом она отогнала эти мысли прочь. В одном Айсфир был прав: не стоит мыслить как человек. К чему беспокоиться о выводке, когда она еще даже яиц не отложила? А ведь змеям предстоит расти много лет, прежде чем придет время возвращаться в реку Дождевых чащоб!
Она посмотрела на Кельсингру.
— Сегодня! — громко протрубила Тинталья, оповещая всех о великом событии, и стала ждать.
Пусть Айсфир прав и в воспоминаниях ее действительно полно прорех, но кое-что она помнила. Некоторые традиции соблюдать надо. В чем причина задержки?
Наконец на парапете башни появилась стройная фигурка. Сельден был облачен в серебро и ультрамарин. Он вознес голос к небесам, приветствуя знаменательный день. Древние слова пробежали по крови Тинтальи, заставляя встопорщиться гребень и шипы на шее.
— Синяя королева улетает сегодня! Ее утроба отяжелела от яиц, она несет в себе новое поколение драконов! Сегодня королева покинет нас! Так радуйтесь же, пойте все, возносите хвалу Тинталье и пожелайте ей удачного полета!
Сельден замолчал. Она продолжала слушать. Зазвучали голоса людей, а затем к ним присоединились драконы и заглушили их.
— Сегодня! Завтра начнется сегодня!
Они с Кало купались в оглушительных звуках. Тинталья раскинула крылья, раскачивая головой на стройной шее и принимая всеобщие восторги. Шум смолк. Все закончилось. Теперь она полетит.
Однако внезапно раздался голос Сельдена, и хвала певца была адресована именно ей. Она устремила взгляд на него, с наслаждением слушая песнь.
— Королева взлетает, синяя императрица Тинталья на широких крыльях, отороченных Серебром! Она привела змей в Кассарик, она напитала первое из новых поколений! Старейшая из королев, мудрейшая, храбрейшая и неизменно разумнейшая! Ширококрылая Тинталья летит на берег гнездовий!
А затем на вершине башни появились и другие Старшие: Рэйн, Малта.
Женщина прижимала к себе ребенка, которого спасла Тинталья, — и они тоже присоединили свои голоса к песне Сельдена:
— Сегодня! Сегодня!
При каждом повторении этого возгласа Малта высоко поднимала Фрона, и до Тинтальи долетал новообретенный смех малыша.
— Сегодня! — оглушительно протрубила драконица и, чувствуя, как к ней летят добрые пожелания Старших, взмахнула крыльями и рванулась в небо.